Глава 7

Моей маме

Гермиона Грейнджер знала о своей памяти несколько вещей, и почти все они казались ей до смешного надёжными. Её память никогда не напоминала заброшенный склад, где как попало валялись старые лица и боль от пропущенного заклинания. Нет, память была системой, сложной и капризной, но всё-таки системой, внутри которой при достаточном терпении можно было навести образцово-показательный порядок. Гермиона относилась к своей внутренней библиотеке как к святыне, в которой существовали тонны перекрёстных ссылок и дублирующий каталог по темам, чтобы ни одна хогвартская сплетня или рецепт зелья никогда не потерялись. Она могла забыть, где оставила перо, потому что одновременно держала в голове пять других задач. Могла неправильно вспомнить интонацию Рона в каком-нибудь старом споре, потому что чувства всегда портили свидетельские показания. Могла годами обходить стороной некоторые воспоминания, потому что между знанием и готовностью смотреть прямо существовала огромная, плохо освещённая пропасть. Но сама основа, само убеждение в том, что прожитое принадлежит ей, казалось Гермионе чем-то незыблемым. Именно поэтому колдография в её руках была страшнее любой открытой книги по тёмной магии. — Малфой? — выпалила Гермиона, не обратив внимания на то, что в её голосе проступила мольба. В эту же секунду где-то в глубине библиотеки раздался шум. Огромная книга сама собой съехала с полки, какое-то время цепляясь кожаным корешком за другие тома, а затем с характерным стуком упала на пол. Гарри первым вскинул палочку, и руна на его руке коротко запульсировала плотным серебряным росчерком. — Движение, там, в самом конце зала. — Там стена, — сразу отозвалась Джинни. — Нет, проход. — Гарри, очнись, там стена! — Я вижу движение, — упрямо повторил он, делая шаг вперёд. Энтони снял очки и тут же нацепил их обратно, надеясь, что мир, получив короткую паузу, передумает и снова начнёт вести себя понятнее. Воздух в библиотеке стал таким плотным, что стало тяжело дышать. Гермиона почувствовала, как по ногам пополз холод. Полки вокруг них оставались на местах, лампы не гасли и всё же реальность вокруг надломилась. Даже лица друзей на мгновение показались ей чуть-чуть неправильными, как портреты, написанные человеком, никогда не видевшим оригиналов. — Сверка, — Гарри оборвал затянувшуюся тишину. — Все вслух. Живее! — Дверь позади нас. Два прохода справа. Один слева. Стена в конце, — на одном дыхании выдала Джинни. — Люди? — Гермиона в упор уставилась на Малфоя. Он моргнул — её голос вернул его откуда-то издалека. Руна под его рукавом горела грязно-серебряным. — Этот чёртов дом… не разобрать, сколько людей, — процедил Драко, судорожно дёрнув край свитера. — Что это значит? — Гарри нахмурился. — То и значит, Поттер. — Драко наконец поднял палочку. Его голос прозвучал настолько раздражённо, что Гермиона даже облегчённо выдохнула от факта, что Малфой наконец пришёл в себя. — Хочешь, я прямо сейчас напишу жалобу в управление невыносимо древних домов? Она уже собиралась возмущённо сказать им обоим замолчать, как вдруг погасли лампы у дальней стены, а потом свет вернулся, но уже не там, где должен был. Тени вытянулись в неправильную сторону, нарушая все известные законы физики, полки стали выше, а между ними возникли новые узкие и тёмные промежутки, как щели в рассохшемся дереве. Гермиона почувствовала прикосновение Драко к своему плечу, дыхание Гарри совсем рядом, запах старой кожи и пыли, а потом всё резко разошлось. Гарри оказался у соседнего стеллажа, Джинни — в нескольких шагах от него, хотя только что держала его за рукав. Энтони стоял у стола, которого раньше не было. Драко всё ещё был рядом с Гермионой, но теперь между ними и остальными пролегал длинный проход. — Не двигайтесь! — гаркнул Энтони, выкидывая руки вперёд. От этого жеста за милю веяло паникой. Сначала Гермиона поняла смысл слов, потом услышала их и только потом заметила, как он открыл рот. Произошедшее отозвалось мелкой дрожью в позвоночнике, потому что, если последовательность начала расходиться даже в речи, они больше не могли быть уверены ни в одном предупреждении или попытке спасти друг друга. — Гарри! — Джинни сделала порывистый шаг к нему. — Не двигайся, — в тот же момент бросил Гарри, но она услышала его слишком поздно. Пол между ними показался ровным, потом провалился в восприятии Гермионы на несколько футов вниз, а потом снова стал прежним. Джинни удержалась только потому, что руна пространства вспыхнула белым, и от боли Уизли зажала рот свободной рукой, не позволив себе закричать. — Джинни! — Гарри сорвался с места. — Поттер, стой! — яростно рявкнул Малфой. Но Гарри уже бежал. Библиотека, словно только этого и ожидав, подхватила импульс, растянув длинным коридором расстояние между ними. Всё больше и больше пространства, хотя оба двигались навстречу друг другу. — Это не настоящее, — прошептала Гермиона, уже сама не понимая, убеждает она себя или действительно так думает. Где-то сбоку раздался удар и треск дерева, а затем сквозь грохот донёсся голос Энтони, сообщающий пугающую новость: — Мы разделяемся. Справа Джинни что-то крикнула Гарри. Голоса звучало приглушённо и неразборчиво, библиотека медленно затягивала слова в вязкую глубину собственных коридоров. Энтони пытался транслировать истинную последовательность событий, но по его лицу было ясно: чары дома берут верх. Время вокруг них задрожало и пошло рябью, привычный мир с пугающей скоростью терял устойчивость. Они всё ещё пытались понять правила игры, пока кто-то невидимый уже двигал фигуры по доске. Где-то в глубине библиотеки прозвучал жутковатый смех, настолько близко и одновременно так далеко, что Гермиона не смогла определить, донёсся он из темноты между полками или прозвучал у неё за плечом. — Малфой, — она схватилась за его запястье, как за спасательный круг, руна под кожей нервно, пожалуй, даже лихорадочно пульсировала, — надо её исправлять, иначе нам конец. Драко перевёл взгляд с очередной тени между стеллажами на Гермиону. — Что ты хочешь сделать? Она на секунду прикрыла глаза, судорожно пытаясь вспомнить пожелтевшие страницы старого трактата, который читала несколько дней назад. Тогда идея показалась ей исключительно теоретической и практически бесполезной, но теперь от неё могло зависеть, выберутся ли они из поместья живыми. — Я думаю, что Пожиратели влияют на наше восприятие. Есть старый вариант твоей руны, чтобы сделать людей видимыми для всех. Но… — она запнулась, с сомнением глядя на Малфоя. — Конечно, есть но. Говори уже, Грейнджер, не тяни. — У меня нет уверенности, что это вообще сработает. — Если ты собираешься случайно убить меня древней экспериментальной руной, то сейчас крайне неудачное время. Гермиона уже открыла рот, чтобы привести аргументы в пользу своей теории, хотя сама до смерти сомневалась в этом решении, но не успела вымолвить ни слова, потому что Драко просто вытянул вперед руку, закатывая рукав. — Делай. Он слегка кивнул ей, подбадривая, будто речь шла не о древней магии, способной выжечь его изнутри, и не о боли, которая вот-вот пройдёт по венам калёным железом. Гермиона опустилась на колени прямо между двумя стеллажами, не обращая внимания на холод каменного пола. Голоса всплывали и тонули, свет дрожал, реальность расползалась по швам, но Драко опустился рядом, прижавшись спиной к деревянной полке, и это безграничное доверие сделало всё остальное неважным. Руна продолжала биться под кожей тяжёлыми серебряными вспышками, Гермиона чувствовала эту пульсацию на кончиках своих пальцев — она держала в руках неизведанное волшебное существо, пойманное в ловушку собственной магии. Взбесившийся дом сопротивлялся, руна не поддавалась, и даже мир вокруг катился к чёрту. Но прямо сейчас всё это было неважно. С одной стороны, из-за осознания, что, если они сейчас же не увидят врагов, то умрут. Так и останутся покоиться тут среди книг и чужих воспоминаний. С другой, потому что от Драко исходило успокаивающее тепло, и только это имело значение. Гермиона достала серебряное лезвие из сумки, и занеся его над рукой Малфоя, замерла. Она уже знала, кого увидит, когда поднимет голову, и, наверное, поэтому оказалось так больно. Тоска всегда узнаёт предмет своей любви раньше памяти. Мама стояла всего в нескольких шагах, в своём светлом кардигане, расшитом по нижнему краю полевыми цветами. На её лице застыло знакомое беспокойство. Мама всегда так хмурилась, когда Гермиона возвращалась из школы на лето, исхудавшей и слишком взрослой для своих лет. — Ты устала, милая. Голос матери звучал нежно, убаюкивающе, и Гермиона на секунду перестала понимать, куда девать всю ту тоску, которую этот голос поднял разом. В этой фразе не крылось никакого откровения. Любой человек в этой комнате мог бы сказать то же самое и оказался бы прав — Гермиона действительно устала. Устала настолько давно, что само слово «усталость» уже перестало что-либо означать. Оно обтёрлось о бесконечное количество дней, проведённых в страхе и об ответственность, которую приходилось нести так долго, что она начала казаться частью скелета. Усталость стала естественным состоянием её организма, как постоянный шум крови в ушах или тяжесть собственного тела. Гермиона подумала о том — отчаянно не к месту посреди чужого проклятого дома, — что мама, возможно, единственный человек в мире, которому не нужны доказательства твоей боли. Любовь двух взрослых людей всегда требует аргументов. И только материнское чутьё работает наперёд, принимая тебя любой. По этой причине взрослеть — значит становиться сиротой. Можно быть окружённым людьми, которые готовы умереть за тебя, и всё равно иногда чувствовать себя тоскующим ребёнком, потерявшим дорогу домой. Некоторые формы утешения существуют в единственном экземпляре. Мама сделала шаг к Гермионе. На её лице не читалось ни капли злости или страха, даже обычного желания спасти её от глупостей тут не было. Только бесконечная, глубокая материнская печаль. — Ты устала, — ласково повторила она. И Гермионе отчаянно, до дрожи захотелось согласиться. — Милая, ты не должна бесконечно оправдывать чужие поступки. — Мама? — Гермиона судорожно сглотнула, чувствуя, как серебряный нож в её пальцах начинает дрожать. — Ты всегда это делала. Давала другим второй шанс, — она говорила вкрадчиво, убаюкивая бдительность. — Считала, что если достаточно долго смотреть на чьи-то поступки, обязательно найдётся причина их простить. Но хорошие люди не становятся Пожирателями смерти. — Всё это уже в прошлом. Мама улыбнулась ей печальной улыбкой, которой взрослые встречают детскую ложь. И Гермиона опустила взгляд на серебряный нож. Лезвие показалось слишком тонким для того, что ей предстояло сделать. Всего лишь полоска металла между двумя состояниями мира: тем, что они видели сейчас, и тем, что могли увидеть потом. — Ты всегда начинаешь говорить чуть тише, когда врёшь, — мать хмыкнула и покачала головой. — Ты ведь понимаешь, что он очень умный человек? Умный. Достаточно умный, чтобы понять, чего именно ты ждёшь от людей. Гермиона почувствовала, как серебряный нож становится тяжелее в её пальцах. — Просто сделай то, что должна была давно, милая. Убей его. — Грейнджер, — голос Малфоя заставил её поднять на него глаза. Мать немедленно шагнула вперёд. Или Гермионе это только показалось? Всё вокруг уже начинало напоминать ей картину, на которую попала вода. — Не слушай его. Гермиона зажмурилась, стараясь вернуть себе контроль. — Ты думаешь, что видишь его настоящего, — мать наклонилась к самому её уху, понизив голос. — Грейнджер. — Ты просто боишься признать, что ошиблась. — Гермиона, — собственное имя, произнесённое его голосом, она узнала не сразу. Мама. Малфой. Мама. Малфой. Их голоса начали переплетаться между собой и скручиваться в один узел. Они тянули её в разные стороны, в глазах Гермионы потемнело, а грудную клетку сдавило тисками. — Ты не знаешь его. — Прекратите! — взмолилась она, сама пугаясь того, каким детским и жалким вышел этот всхлип. Паника неожиданно накрыла её с головой, быстрым неотвратимым приливом, как море, поднимающееся во время шторма. Она резко зажала уши руками, и нож выпал бы из пальцев, если бы она не успела перехватить его в последний момент. Да, мама была права — Гермиона Грейнджер не знала Драко Малфоя. Всё, что она знала о нём раньше, за эти несколько дней превратилось в пыль. В её голове теперь жили два совершенно разных Драко, и чем сильнее она пыталась соединить их в одного, тем быстрее они ускользали. И если раньше ошибиться в нём означало просто сглупить, то теперь цена этой ошибки могла стать слишком высокой. Она и не заметила, как Драко придвинулся ближе, поняв это только тогда, когда почувствовала его теплые руки. Он осторожно отвёл её ладони от лица, Гермиона дернулась, пытаясь вырваться, как испуганный ребенок, которого резко разбудили посреди кошмара, но мышцы её не слушались, и сил на сопротивление просто не осталось. — Грейнджер, посмотри на меня. Малфой вдруг оказался так близко, что она почувствовала движение воздуха возле виска. Его дыхание было тяжёлым и неровным, руна продолжала работать, заставляя Драко анализировать, но при этом совершенно не давая определённости. — Скажи мне, что ты слышишь. Гермиона судорожно втянула воздух. — Что ты притворяешься, и мне нужно убить тебя, — она осеклась, произнести это вслух оказалось неожиданно трудно. — Твоя мать правда заставила бы тебя пойти на убийство? — Малфой чуть наклонил голову, не выпуская её ладоней. — Что?.. — Гермиона растерянно моргнула, её взгляд заметался. — Я…не… — Отвечай, Грейнджер. — Драко смотрел на неё в упор. Так внимательно, что ей немедленно захотелось отвернуться. — Женщина, которая подбирала бездомных животных и приносила их домой несмотря на протесты твоего отца, приказала бы тебе убить человека? Гермиона вздрогнула, медленно переведя взгляд на фигуру, стоявшую у книжных шкафов. Да, она видела разницу, ту мелкую фальшь, которую могла поймать только дочь. Эта женщина перед ней наизусть знала все её страхи, помнила её вину и тоску. Но любовь миссис Грейнджер всегда давала силы жить дальше, а не толкала в спину к краю пропасти. Женщина у стеллажа была кем угодно, только не её матерью. Гермиона наконец опустила взгляд на серебряный нож, взяла руку Драко в свою и сделала первый надрез. Серебряный свет мгновенно вспыхнул между её пальцами, и под кожей вместо крови потекла расплавленная луна, Малфой сдавленно простонал. Старый узор раскрывался под лезвием — механизм, созданный человеком, давно превратившимся в пыль. Гермиона провела ножом еще раз, и Драко заскрежетал ногтями по каменному полу. Последний символ лёг на кожу одновременно с тем, как что-то изменилось. Сначала Гермиона увидела силуэт между стеллажами. Затем ещё один. Потом заметила движение на галерее второго этажа. Потом — отражение чужой мантии в разбитом стекле шкафа напротив. И только после этого поняла, что библиотека, которую они считали пустой, всё это время была населена людьми так же плотно, как старый лес населён тенями. Это и отличает настоящий ужас от детских страшилок — монстр из шкафа пугает меньше, чем мысль о том, что шкаф уже несколько часов открыт, а ты просто этого не замечал. В следующую секунду чей-то голос выкрикнул заклинание, и пространство вокруг них окончательно потеряло остатки порядка. Свет магии рассёк полумрак библиотеки длинными полосами. Заклинания проносились между стеллажами с такой скоростью, что глаза не успевали следить за их траекторией. Древние книги вспыхивали и разлетались на клочья, тяжёлые шкафы взрывались облаками щепок, а каменные колонны покрывались трещинами от столкновения чар. Гермиона вскочила на ноги и уже начала поднимать палочку, когда поняла, что Гарри одновременно направляет заклинание в ту же сторону. Красная вспышка ударила в книжный шкаф, и осколки дерева разнеслись по библиотеке, но Пожирателя там уже не было, он стоял совсем в другом месте. — Слева! Трое слева! Нет, подождите… Свет метался между стеллажами подобно обезумевшей молнии, выхватывая отдельные лица, руки, полы мантий, раскрытые рты людей, кричащих что-то друг другу сквозь грохот рушащейся реальности. Гермиона увидела Пожирателя возле дальней лестницы и услышала, как Джинни выкрикивает его местоположение, но уже через секунду стало ясно, что они говорят о разных людях. Пространство продолжало лгать. Человек возле лестницы исчез. Точнее, Гермиона перестала понимать, где он находится. Зато кто-то другой возник между двумя шкафами справа, и в следующее мгновение красное заклинание ударило в камень совсем рядом с её лицом, выбив из стены фонтан осколков. Один из них полоснул по щеке, и Гермиона почувствовала тёплую кровь, стекающую по подбородку. — Справа! — закричала Джинни. — Их там нет! — рявкнул Гарри. — Есть! — Джинни, это не… Остальное потерялось в грохоте. Огромный шкаф рухнул между ними, разлетаясь на части. Сотни страниц одновременно поднялись в воздух. Пожелтевшие листы кружились среди заклинаний, как стая обезумевших птиц, создавалось жуткое ощущение, что книги спасаются бегством, бросаясь под ноги и мешая сделать хоть один шаг. Гермиона зажмурилась от летящей в глаза пыли. Кто-то выскочил прямо из этой бумажной бури. Мелькнул силуэт, вскинутая рука с палочкой, нацеленная прямо на Гарри. Вместо инстинкта самосохранения в Гермионе включилась привычка бить на опережение. Зеленая вспышка пересекла пространство между ними, парень остановился, и она успела увидеть короткое недоумение на его лице, а потом тело уже начало оседать на пол. Гермиона не сразу поняла, почему не может отвести взгляд, а потом память наконец догнала реальность. Фергус Коули. Слизерин. Третий ряд Большого зала. Какая-то совершенно бессмысленная школьная сцена, которую сознание вытащило из глубин прошлого именно сейчас, накрыла её, напрочь лишая возможности дышать. Он лежал неподвижно и не поднимался, а мир даже не заметил. Смерть кажется событием, которое должно остановить всё вокруг, но ничего не остановилось. Гарри продолжал швырять заклинания, Джинни кричала, пытаясь перекрыть грохот и сориентировать остальных. А Фергус Коули уже никогда больше не увидит ни одного рассвета. — Грейнджер! Голос Малфоя буквально выдернул её из ступора. Она едва успела повернуться на крик и заметить летящий прямо в лицо зелёный луч, и тут же чужое тело врезалось в неё с такой силой, что воздух мгновенно выбило из лёгких. Они кубарем покатились по полу, сминая пожелтевшие страницы, пока мир вокруг бешено вращался, теряя верх и низ. Когда она обнаружила себя прижатой между обломками стеллажа, Драко уже поднимался рядом, направляя палочку куда-то поверх её головы. Гермиона успела заметить, что серебро под его кожей горело, и даже чувствовала запах обожжённой плоти. Следующее заклинание Малфоя ударило настолько мощно, что одного из Пожирателей буквально впечатало в стену. — Поднимайся! Он уже не смотрел на неё, просто рявкнул, и Гермиона последовала его приказу, как прилежная ученица, которой она всегда и была. Она почувствовала содранную кожу на ладонях, которыми несколько секунд назад пыталась смягчить падение, и глубокую пульсацию в бедре, куда пришёлся удар об угол стеллажа. Ей показалось, что всё её тело превратилось в одну сплошную, ноющую рану. Война постепенно разбирала её на части, начиная с самых мелких деталей. Но всё это разом потеряло значение, когда сквозь грохот боя прорвался отчаянный крик Энтони. Гермиона обернулась и сначала увидела не Гольдстейна. Человеческое сознание умеет избирательно вычленять детали в моменты катастрофы. Позже Гермиона не смогла бы сказать, что именно делал в ту секунду Гарри, где находилась Джинни или сколько Пожирателей ещё оставалось на ногах. Зато она навсегда запомнила кровь. Та медленно и густо стекала по ступеням лестницы, собираясь в углублениях между каменными плитами. От света заклинаний она казалась почти чёрной. И разум Гермионы, пытаясь защититься от увиденного, выдал дурацкую мысль о чернилах, случайно опрокинутых на древний манускрипт. Потом она увидела самого Энтони. Он стоял, покачиваясь, и из последних сил цеплялся за перила лестницы. Другой ладонью он старательно пережимал рану на боку, но кровь всё равно упрямо сочилась сквозь его пальцы, пачкая одежду и стекая по ботинкам на пол. — Петрификус Тоталус! Фиолетовая вспышка вслепую ударила поперёк библиотеки, и сначала Гермионе показалось, что она промахнулась, но потом человек на галерее внезапно застыл, потерял равновесие и всё же рухнул вниз. Тело ударилось о каменный пол с отвратительным хрустом. Гарри уже добрался до Энтони и удерживал над ними защитный купол, который трещал от попаданий, собираясь вот-вот рассыпаться на куски. Малфой продолжал двигаться через библиотеку с пугающей скоростью, и Гермиона несколько раз теряла его среди вспышек заклинаний, а потом снова находила по серебряному сиянию, просвечивающему сквозь рукав. Пока вокруг с треском догорали старые фолианты, в удушливом дыму Гермиона лихорадочно перебирала в памяти лица врагов, и она могла поклясться, что Нотта среди них не было. Пазл сложился, принося с собой холодный липкий страх. Это капкан, они пришли сюда не на охоту — охотились на них. — Нам нужно уходить! — голос Малфоя раздался из глубины библиотеки. Он только что обездвижил ещё одного Пожирателя, но даже отсюда Гермиона видела, насколько тяжело ему даётся каждый новый взмах палочки. — Поттер! Гарри даже не обернулся, он всё стоял на коленях возле Энтони. Защитный купол над ними дрожал от непрерывных ударов. Каждое новое заклинание оставляло на поверхности защиты паутину трещин, которые тут же затягивались, а затем появлялись снова. Один из Пожирателей вдруг перестал метаться между стеллажами. Его взгляд зафиксировался на Гермионе, как стрелка компаса, нашедшая север. Перед глазами почему-то всплыли старые книги по астрономии, которые она читала ещё ребёнком. Картинки с изображениями далёких звезд, которые погибли задолго до её рождения, но их свет всё еще шел сквозь космос. Некоторые катастрофы устроены точно так же, они начинаются задолго до того, как мы их замечаем. Пожиратель поднял палочку, Гермиона дернулась в сторону, но было слишком поздно. Осознание пришло одновременно с глухим ударом в грудь, хотя она даже не поняла, какое именно заклинание её настигло. Из её мира выдернули одну из несущих опор. Каменный пол, высокие окна, горящие книги, стеллажи, колонны, лица людей — всё одновременно пришло в движение и закружилось вокруг неё в каком-то невозможном водовороте света и боли. Её куда-то тащило или швыряло, Гермиона ударилась плечом обо что-то твёрдое. Потом приложилась головой, а следом поймала ещё один удар. Мир рассыпался на отдельные вспышки восприятия. Сквозь этот гул Малфой, кажется, выкрикивал её имя, но Гермиона уже не была ни в чём уверена. Да, любопытно всё-таки устроено человеческое сознание — перед лицом настоящей катастрофы оно редко удерживает действительно важное. Её взгляд остановился на книге. Старый фолиант лежал среди обломков разрушенного стеллажа, наполовину засыпанный страницами других книг, переживший собственную маленькую войну и теперь спокойно наблюдавший за чужой. Металлические уголки потускнели, но на обложке всё ещё поблёскивал серебряный символ, показавшийся Гермионе знакомым. Пальцы потянулись к книге прежде, чем разум успел отказаться. Чистый рефлекс Гермионы Грейнджер. Даже находясь на границе беспамятства, она продолжала тянуться к знаниям. Последним, что увидела Гермиона, стал серебряный отблеск на старом переплёте, похожий на тонкую полоску лунного света, случайно заблудившуюся среди руин.

***

Воспоминания возвращались к Гермионе Грейнджер постепенно. Всю жизнь она была искренне уверена, что человеческая память устроена гораздо честнее и проще: она или есть, или её нет. Без этих невнятных полутонов и загадок. Сейчас же память Гермионы была огромным затонувшим городом, над которым сомкнулась толща тёмной воды. Время от времени на поверхность поднимались отдельные предметы, порой целые улицы. Изредка разум улавливал на глубине очертания чего-то важного, но при попытке удержать эту мысль изображение искажалось и бесследно растворялось в темноте. Самой честной оказалась боль. Она равномерно растеклась по всему телу, будто кто-то аккуратно распределил её по каждой мышце, не оставив ни одного живого места. Даже веки казались тяжёлыми и воспалёнными. Исключи Гермиона из уравнения факт своего беспамятства, она бы точно решила, что всё это время занималась исключительно тем, что рыдала без остановки. Затем запахи: травы, зелья, чистые простыни и что-то горькое. Хотя все больницы мира, магические и маггловские, в конечном счёте пахнут одинаково — человеческой уязвимостью. Гермиона постепенно открыла глаза, и мир поприветствовал её белизной. Белый потолок переходил в бледные стены, а из окна лился чистый свет, лишённый всяких красок. На короткий миг ей показалось, что она умерла. Как самонадеянно, Гермиона. — Гермиона? — вкрадчивый голос Гарри заставил её повернуть голову. Перед глазами всё поплыло, вынудив Гермиону зажмуриться. Головокружение утихло, а Гарри остался, привычный и неизменный, как всегда в её жизни. Он сидел ссутулившись, растрёпанный больше обычного, с темным следом заживающего пореза на щеке и синяками от усталости под глазами. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Странно всё-таки: пока один человек неподвижно лежит в отключке, для другого мир продолжает катиться дальше. — Сколько я была без сознания? — голос прозвучал сипло из-за долгого молчания. — Почти двое суток. Гермиона закрыла глаза. Двое суток. Память немедленно попыталась заполнить пустоту между тогда и сейчас, но вместо ответов принесла лишь отдельные обломки происходящего. Красные вспышки заклинаний. Летящие страницы книг. Серебряный свет руны под кожей Малфоя. Кровь на лестнице. Она снова распахнула глаза, но тут же поморщилась от вспышки боли в висках. — Что произошло? — В тебя попало заклинание. — Гарри неуклюже поправил указательным пальцем сползающие очки. — Об этом я уже догадалась. — Она сглотнула, пытаясь избавиться от сухости в горле. Уголок его рта едва заметно дрогнул, Гарри откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и принялся внимательно рассматривать подругу. — Целители говорят, что тебе повезло. — Обычно после таких слов оказывается, что не очень. На этот раз он всё-таки улыбнулся. — Как Джинни? — Она в порядке, уже дома. — Он устало провёл ладонью по лицу. — Все хотели прийти, но целители сказали, что тебе нужен покой. Гермиона хотела ответить что-нибудь язвительное про то, что покой никогда особенно не помогал людям её склада характера, но внезапно поняла, что Гарри избегает смотреть ей в глаза. И внутри нее всё похолодело — некоторые разговоры узнаются раньше слов. — Гарри… Что с Энтони? Она почувствовала, как тяжесть внутри начинает медленно проваливаться глубже, куда-то в живот, когда Гарри не ответил сразу. — Нет. Слово сорвалось прежде, чем она успела его остановить. — Нет. Сколько конкретно раз нужно выкрикнуть это дурацкое «нет» в пустой больничный воздух, чтобы мир наконец передумал и вернул Энтони обратно? Но мир был равнодушен, а память оказалась жестокой, и тут же подбросила воспоминание о том, как Энтони однажды полчаса спорил с Роном о том, существует ли идеальная последовательность поедания Берти Боттс. И выражение его лица, когда он впервые увидел одну из древних рукописей в новой секции Министерства — детское счастье человека, нашедшего сокровище. Гермиона обнаружила, что плачет. Слёзы текли по щекам непрерывным потоком и падали горячими каплями на больничные простыни. Гарри резко отвернулся к окну, но она всё равно успела заметить, как дрогнул его подбородок. Ощущение тупика накрыло их одновременно. Быть теми, кто пережил остальных — паршивое чувство. Каждая новая смерть постепенно превращает прошлое в страну, населённую призраками. Сколько друзей они уже потеряли? Сколько ещё предстоит потерять? Тишина успела стать третьим человеком в палате, пока на Гермиону сбивающей с ног волной не накатило еще одно осознание. — Боже… Существуют разновидности боли, настолько большие, что человеческий язык оказывается для них слишком маленьким. Слова начинают напоминать детские игрушки, которыми кто-то пытается остановить наводнение. — Я убила его, — Гермиона хаотично хватала ртом воздух, и сама не заметила, как впилась пальцами в простыню на кровати, сгребая ткань в беспорядочные складки. Она убила человека. У которого было прошлое, надежды и привычки, но теперь нет будущего. А еще у Фергуса были люди, которые когда-то держали его на руках и любили достаточно сильно, чтобы поверить, — с ним никогда не случится ничего плохого. И, конечно, можно спрятать эту смерть внутри войны или политики, но где-то существовала женщина, которая однажды качала Фергуса Коули на руках и не подозревала, что спустя много лет её сын умрёт на полу старой библиотеки от руки Гермионы Грейнджер. Смерть Энтони была трагедией, но смерть Фергуса теперь принадлежала ей. Только ей. И жить с ней тоже придётся ей одной. — Гермиона. Она покачала головой, сглатывая подступившие рыдания, но вышло плохо, и Гермиона отпустила себя, расплакавшись так как умеют только дети — взахлёб, отдавая себя всю. На войне люди часто говорят о смерти, о своей и чужой, но где-то глубоко внутри Гермиона всегда верила, что сможет остаться по другую сторону этой границы. Что будет только спасать или наносить терпимый урон. Ей казалось возможным пройти через этот ад и не испачкать руки чужой кровью. Какая страшная иллюзия. Война не оставляла невинных, и Гермиона Грейнджер только что с треском вылетела из этого списка. Война вообще не спрашивает, кем ты хочешь быть. Она просто однажды швыряет тебя в угол и ставит перед выбором, от которого нельзя уклониться. И Гермиона свой выбор сделала, на автомате, защищая Гарри. — Если бы ты не бросила заклинание, он бы убил меня. — Гарри положил руку на предплечье Гермионы, стараясь вложить в этот незначительный жест всё утешение мира. — Я могла его просто обездвижить, Гарри. Экспеллиармус, Петрификус… да что угодно! — Могла. — Он наклонился ближе и заглянул ей в лицо. — А могла не успеть вообще. Гермиона давилась собственными слезами, оплакивая сразу всех. Энтони, который верил, что достаточно быть умным, добрым и настойчивым, чтобы перевернуть этот мир. Фергуса Коули, которому больше никогда не суждено было стать старше. Женщин, когда-то баюкавших их на руках в прошлой, мирной жизни. И ту прежнюю версию себя, правильную девочку, которая навсегда осталась лежать среди разбросанных книг в библиотеке Ноттов. За окном медленно двигались облака. Гермиона следила за их тенями на стене, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме собственного горя, ведь стоило ему только позволить и оно заполняло собой всё доступное пространство. — Гарри, я думаю… Он послушно повернул к ней голову и замер, терпеливо пережидая затянувшуюся паузу. Гермиона собирала воспоминания, пыталась сложить разбитое внутри зеркало голыми руками. —…это была засада. — Кажется, да. Нотта там не было. Ну, или мы просто не успели его найти до того, как всё взлетело на воздух. — Но есть одна вещь, которую я не понимаю. — Её взгляд стал неожиданно цепким, учитывая что ещё минуту назад она рыдала взахлёб. — Почему они не напали раньше? Гарри ничего не ответил, и Гермиона продолжила шёпотом: — Они же были внутри библиотеки всё это время. Мы ходили между ними. Если это действительно была засада, и они знали, что мы придём, если хотели нас убить… Она осеклась, мысль показалась ей несуразной — в этом уравнении явно отсутствовала какая-то величина. — … то почему они ждали? — Я не знаю. — Гарри обреченно помотал головой. Гермиона почувствовала странное ощущение чужого присутствия внутри всей этой истории. Кто-то невидимый стоял за всем происходящим и аккуратно переставлял события местами. Делал это изящно: оставлял достаточно поводов насторожиться, тщательно избегая хоть одного по-настоящему убедительного. И тогда же Гермиона поняла, что существует ещё одна мысль. Та, которая всё это время терпеливо ждала своей очереди где-то под поверхностью остальных переживаний. — Что с Малфоем? — сорвалось с губ прежде, чем она успела прикусить язык. — Жив. Гермиона опустила взгляд на собственные руки и с интересом начала рассматривать неровные царапины на костяшках пальцев. Лишь бы не думать о том, насколько очевидным оказалось это облегчение. — Он сильно пострадал? — она сменила тон на более отстранённый, избегая смотреть Гарри в глаза. — Больше, чем хотел показать, — Гарри невесело усмехнулся. — Целители говорят, что руна буквально выжгла ему половину нервных окончаний в руке. Каким образом он вообще продолжал колдовать, никто до конца не понимает. Гермиона поёжилась, отгоняя прочь подкатывающее чувство вины, и память услужливо подкинула ей свежую мысль. — Книга! — Что? — Гарри растерянно моргнул, явно не успевая за стремительно меняющимися темами разговора. — Фолиант, я держала его в руках. Где он? — Гермиона, ты даже без сознания умудрилась не выпустить какую-то древнюю книгу? — Гарри, перестань, я серьёзно! — Она почувствовала короткий укол смущения. — Я не заметил, возможно, у медсестёр. — Гарри пожал плечами. — Или среди твоих вещей. Она тихо кивнула и вытерла опухшие от слёз глаза тыльной стороной ладони. Солнечный свет успел сползти со стены и теперь лежал на полу длинной золотистой полосой. — Иди спать. Гарри, который клевал носом уже минут двадцать, подобрался и поправил очки. — Я в полном порядке и не хочу оставлять тебя одну. — Ты сейчас уснёшь прямо на стуле. — Она скептически выгнула бровь. — Нет-нет, не усну. В подтверждение своих слов Гарри зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть, и он сам невольно поморщился от неловкости. — Гарри Джеймс Поттер, ты ужасный лжец, — проворчала Гермиона. Он наконец тихо рассмеялся, поднялся на ноги и, наклонившись, поцеловал подругу в щеку. — Кстати. — Что? — спросила Гермиона, провожая его взглядом до выхода. — Можешь сказать Малфою спасибо. Она недоверчиво прищурилась. — С чего бы это? — Например, с того, что он не позволил тебе умереть в библиотеке Ноттов. Отдельные картинки снова поднимались из глубины сознания Гермионы, холод пробежал мелкими мурашками по коже, оставляя после себя только одно — желание больше ничего не вспоминать. — Удивительно нетипично для Малфоя. Гарри рассмеялся и направился к двери. — Думаешь, он справится, если услышит благодарность от меня? — бросила она ему в спину. — Исключено. Думаю, придётся вызывать бригаду колдомедиков. — В таком случае я повременю, исключительно из гуманных соображений, конечно же. — Очень разумно, — одобрил Гарри, слегка кивнув головой. — Но всё-таки сходи к нему. Он открыл дверь и вышел. Возразить Гермиона не успела, ну, или просто не нашлась что сказать. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но её руки уже жили своей жизнью. Через секунду она поймала себя на том, что упрямо натягивает халат, кривясь от тупой боли в ушибленном плече.

***

Коридоры Святого Мунго всегда напоминали ей живой организм. Они бесконечно ветвились, изгибались, уводили не туда, возвращали обратно и заставляли человека чувствовать себя одновременно потерянным и найденным. Но когда Гермиона наконец остановилась возле нужной двери, то почувствовала странную нервозность. Это был совершенно несуразный страх, как если бы она собиралась сдавать Ж.А.Б.А. и боялась вытянуть не тот билет. Браво, Гермиона, и это твоё хвалёное хладнокровие? Она набрала побольше воздуха в лёгкие и дважды постучала. — Если это целитель, то я уже сказал, что не собираюсь пить зелье, — донеслось из-за двери раздражённое ворчание. Гермиона невольно улыбнулась. — А если это не целитель? Пауза затянулась, прежде чем он наконец ответил: — Тогда заходи, Грейнджер. Малфой сидел на своей кровати возле окна. Серый больничный свет ложился на его лицо, делая заметной каждую ночь, которую он не спал. Левая рука была забинтована почти до локтя, а из-под края повязки выглядывали полосы старых ожогов, уже начавших затягиваться новой розовой кожей. Вид у него был потрёпанный. Но, оставаясь верным себе, Драко первым делом ухмыльнулся. — Признаться, я ожидал увидеть кого угодно. Гермиона присела на стул возле его кровати, сложив руки на коленях. — Например? — Например, целителей. — Малфой лениво откинул голову на подушку и скосил на Гермиону глаза. — Они приходят мучить меня строго по расписанию. Намерение оставаться строгой и собранной продержалось ровно две секунды, после чего она обречённо засмеялась. — Разочарован? — Немного. — Драко аккуратно повёл здоровым плечом. — Кстати, ты выглядишь кошмарно, Грейнджер. — Ты тоже, Малфой. — Гермиона спокойно выдержала его взгляд, даже не подумав обидеться на очевидную правду. Она смотрела на его забинтованную руку и не могла не заметить напряжение в плечах каждый раз, когда он случайно шевелил пальцами. — Прости, — коротко выдавила Гермиона, тут же прикусив нижнюю губу. Малфой перевёл взгляд от окна. — Ты о чём сейчас? — Руна… Он смотрел на неё несколько секунд, переваривая услышанное, а потом вздохнул и покачал головой. — Грейнджер, знаешь что? — Что? — Она сердито выпрямилась на стуле. — Я сейчас нахожусь в очень неловком положении. — Драко здоровой рукой поправил подушку за своей спиной. — Это ещё почему? — Потому что мне приходится защищать твои решения с куда большим энтузиазмом, чем это делаешь ты. — Эта руна едва не сожгла тебе руку, — Гермиона подалась вперед, и её голос на секунду сорвался от подступивших эмоций. — Зато не сожгла остальное. — Он слегка приподнял забинтованное предплечье. — По-моему, результат вполне достойный, рука всё ещё при мне. Высокие стандарты для нынешней недели. Улыбка медленно исчезла с его лица, уступив место усталости. — Нас бы убили, Грейнджер. Не может быть, что ты до сих пор этого не понимаешь. Драко ненадолго замолчал, а потом добавил с привычной язвительностью: — Кроме того, если уж меня когда-нибудь убьёт Гермиона Грейнджер, я предпочёл бы что-нибудь более впечатляющее. — Например? — Ну, не знаю. — Малфой задумчиво посмотрел в потолок, почесывая подбородок. — Например, ты высосешь весь воздух из комнаты, доказывая, что у лекротты нет зубов. Гермиона невольно рассмеялась. — Малфой. — М-м? — Та фотография. — Она впилась в Драко взглядом, замечая, как резко подобрались и напряглись его плечи. — Какая именно? В библиотеке было несколько тысяч книг. Подозреваю, некоторые из них даже содержали фотографии. — Девочка, светлые волосы, — Гермиона чеканила слова, не собираясь давать Малфоя ни одного шанса соскочить с темы. — Гостиная Хогвартса. Молчание длилось всего секунду, слишком коротко, чтобы считать его доказательством. — А что с ней? — Малфой демонстративно уставился в потолок. — Мне показалось, ты её узнал. — Мы находились внутри дома, который пытался убедить нас, что коридоры разговаривают. — Но… — Грейнджер, — Драко резко оборвал её на полуслове, отсекая любые дальнейшие расспросы. — Ты несколько раз ударилась головой, сжалься над своим несчастным мозгом, перестань лихорадочно всё анализировать и просто дай ему отдохнуть. Гермиона недовольно фыркнула, но промолчала, не будучи способной доверять самой себе. Хватило её ровно на минуту — тишина палаты снова стала давить на уши. — Я тут подумала… — Кто бы сомневался. Что ещё? — Откуда ты узнал? — Будь добра, Грейнджер, выражайся яснее. — Про мою маму, что она приносила домой животных. Лицо Драко на мгновение заострилось, но тон прозвучал безупречно спокойно. — Обычная аналитика, у кого-то же ты должна была перенять этот твой инстинкт спасателя дворняг. Сложно не заметить аналогию, когда ты годами подкармливаешь и отмываешь Поттера с Уизли. — Они не бездомные щенки! — Ха, они регулярно приходят к тебе с проблемами и отсутствием элементарного инстинкта самосохранения. Разница исключительно терминологическая. Гермиона закатила глаза, но все-таки улыбнулась. — Кроме того, матери часто такие. — Малфой смотрел куда-то за её плечо. — Моя тоже постоянно приносила домой вещи, которые, по мнению отца, были совершенно бесполезны. Сажала цветы там, где ничего не должно было расти. Пыталась спасать всё, что ещё можно было спасти. Несколько секунд они просто молчали, слушая далекие больничные звуки из коридора, а потом Драко добавил: — И она бы тоже никогда не попросила меня убить человека. Дыхание Гермионы на миг перехватило от резкого укола где-то в груди. Все дети рано или поздно попадаются в эту ловушку: им кажется, что они видят родителей насквозь. Разум охотно раскладывает образ близкого человека по понятным полочкам, выдавая любовь за знание. Со временем этот карточный домик рассыпается, и тогда оказывается, что родители были гораздо глубже и противоречивее, чем казалось из детской комнаты. У них существовали свои проигранные войны и заброшенные мечты. Они были кем-то важным задолго до того, как получили статус чьих-то мам и пап. И всё же в этой мешанине из сословий и привычек оставалось нечто общее. Нечто, что не зависело ни от страны, ни от происхождения, ни от фамилии. Миссис Грейнджер и Нарцисса Малфой, вероятно, не смогли бы провести вместе и десяти минут, не найдя причины для спора. Одна верила в науку, другая — в магию. Одна лечила людей стоматологическими инструментами, другая выращивала розы в поместье, которое старше большинства городов Британии. И всё же сейчас Гермионе казалось, что они поняли бы друг друга значительно лучше, чем их дети. Потому что матери всегда узнают друг друга. Возможно, Драко сидел перед Гермионой живой исключительно потому, что однажды Нарцисса Малфой любила его достаточно сильно. Гермиона поднялась со стула, плотнее захлопывая края халата, и уже собралась уходить, когда поняла, что не хочет делать этого, не сказав ещё одну вещь. — Малфой, спасибо. Он поднял взгляд и сначала явно ничего не понял. Потом до него дошло — Гермиона увидела это по совершенно неподдельному удивлению, за которым появилось что-то гораздо тише и мягче. Граница между ними сдвинулась, открывая опасную глубину, которую оба предпочли бы проигнорировать. — Всегда пожалуйста. Гермиона уже взялась за ручку двери. — Грейнджер, мне жаль Гольдстейна. Она едва заметно кивнула, проглатывая подступающие слёзы, и вышла в коридор, сожалея о том, что мёртвые не возвращаются от слов сочувствия. А некоторые раны человек вынужден носить один.