Глава 8

Гермиона вернулась в убежище на пятый день после случившегося. Внутри стоял аромат плохо выветренного сигаретного дыма и уже привычной сырости. Да и в целом, всё было немного не на своём месте: стулья отодвинуты, на столе остывала чья-то нетронутая кружка, возле стены стояли ботинки, покрытые засохшей грязью, а кое-где лежали пустые бутылки из-под огневиски. Этот беспорядок красноречивее любых слов говорил, что живущие здесь пытались заглушить тоску самым неряшливым и банальным способом. Рон первым бросился ей навстречу, настолько прытко, что ножки стула с противным, режущим уши скрежетом проехались по полу. Гарри стоял, прислонившись к дверной раме и нервно крутил незажжённую сигарету между пальцами. На диване Лаванда прижималась к Джинни. Та выглядела непривычно бесцветной, растрёпанной и прятала забинтованную руку под плед. Невилл, поднявшись следом за Роном, застыл на полпути, держа в руках чашку, из которой давно перестал идти пар. — Гермиона, — пробурчал Рон, крепко обнимая подругу. В этом одном слове было столько всего, что ей немедленно захотелось попросить его замолчать. Но она лишь улыбнулась — всем им сейчас требовалась именно улыбка, пусть даже такая жалкая, как плохо наложенные маскирующие чары. — Привет. Гермиона высвободилась из объятий друга и позволила себе посмотреть дальше, туда, куда с самого порога смотреть не хотелось. Ханна Аббот сидела у дальней стены, до белых костяшек сцепив собственные пальцы, а рядом Эрни Макмиллан сверлил стол перед собой неподвижным взглядом. Между ними существовало пространство смерти, Гермиона сразу безошибочно его узнала. Энтони был их другом, не просто товарищем по операции или частью группы. Их другом. Человеком, с которым они смеялись, спорили, делили хлеб, часы ожидания, страх, старые истории из Хогвартса и, возможно даже странную, редко признаваемую вслух нежность. — Как ты? — Невилл выглядел озабоченным. Гермиона хотела ответить что-нибудь разумное и благодарное, что могло бы успокоить всех сразу и позволило бы комнате снова начать дышать, но прежде чем она успела подобрать слова, Ханна вдруг рассмеялась. Смех вышел уродливым. — Какой прекрасный вопрос! Давайте поговорим про это. Все повернулись к ней. — Ханна, — осторожно произнёс Эрни. — Нет, правда. — Она подняла голову, и Гермиона только сейчас осознала, насколько красными были её глаза. — Очень хороший вопрос! Как она? А как Гарри? Как Джинни, м-м? Как все наши герои после очередной миссии, которая, конечно же, была совершенно необходима? Рон мгновенно напрягся. — Ханна, перестань, ну. — Что именно перестать? — Она медленно встала из-за стола, заставив Эрни нахмуриться. — Говорить? Злиться? Замечать, что Энтони мёртв? — Если ты не заметила, мы тоже были там, — дерзко вскинув голову, выпалила Джинни. — И тоже чуть не погибли. Ханна одарила её таким взглядом, что Гермионе стало холодно. — Да, Джинни. Вы всегда тоже. Она нервно потёрла лоб и щеки, превращаясь в испуганного подростка посреди всей этой отчаянной, взрослой ярости. — Знаете, что мне сказали после Редхилла? — спросила Ханна уже тише. — Что мы выиграли время. Пять человек погибли, Симус потерял руку, Эрни неделю не мог вспомнить собственное имя, у Кэти сгорела половина лица, а мне сказали, что мы выиграли время. — Ханна, — прошептал Эрни, протянув к ней руку, но она уже не слушала. Аббот вдруг расстегнула ремень, дрожащими пальцами дёрнула молнию на джинсах и начала стягивать ткань вниз, забыв про стыд. — Смотрите. Штаны сползли до колен, собираясь хаотичными складками вокруг ног. Ханна осталась стоять посреди комнаты в простых хлопковых трусах, чуть перекрученных на бедре и совсем не предназначенных для чужих взглядов. Ей должно было быть стыдно, но стыд ушёл вместе со всем остальным, что когда-то считалось важным. Рон непроизвольно отвернулся, Невилл выругался себе под нос и тоже отвёл взгляд, но Гермиона не смогла. От левой тазовой кости почти до самого колена тянулся рубец. Казалось будто человеческое тело однажды попытались раскрыть вдоль бедра тупым ножом, а потом кое-как заставили срастись обратно. Стянутая кожа собиралась неровными волнами, местами уходя в глубокие впадины, местами поднимаясь грубыми буграми старой плоти. Кое-где фиолетовые прожилки до сих пор проступали под поверхностью. — Вот это, — пояснила Ханна, задыхаясь, — я получила, когда мы держали восточный вход, чтобы ваши люди успели уйти через северный. А пальцев я лишилась, когда пыталась вытащить первокурсницу, которая всё равно умерла до рассвета. Потом мне просто сказали, что это было необходимо. Она с трудом натянула джинсы обратно — руки больше не слушались. — Мы ведь все сражались. Правда? Все теряли, терпели до последнего. Делали то, что велят. Но почему-то ваша часть — это всегда подвиг, а наша — сопутствующие потери. — Никто никогда так не думал. — Джинни упрямо вздернула подбородок, бледнея на глазах. — Вы — нет, — отрезала Ханна. — А остальные? Руководство Ордена? Все эти люди, которые годами строили планы вокруг троих, а нас расставляли по краям, чтобы вас прикрыть? — Никто нас не прикрывал. — Рон порядочно раскраснелся от злости. — Мы были такими же мишенями, дракл раздери! — А вот и нет! Вы были целью, которую нужно было сохранить. А мы были тем мясом, которым можно было закрывать проходы и выигрывать минуты, пока настоящая история двигалась дальше. Эрни прикрыл глаза, вероятно он слышал это уже не раз. Возможно, Ханна повторяла эти фразы после смерти Энтони снова и снова, пока они не перестали быть просто словами и стали чем-то вроде молитвы наоборот. — Энтони сам пошёл, — голос Гарри звучал бескомпромиссно, но сигарета между пальцами уже превратилась в скомканный шматок. — Я знаю, — глухо отозвалась Ханна. — Он ведь понимал, на что идёт. — Я прекрасно всё это знаю, Гарри. — Тогда… — Да, чёрт возьми, просто это ничего не меняет! — крикнула она, и этот рёв наконец прорвал ту ледяную корку, под которой всё это время держалась её злость. — Ничего, Гарри! Потому что мёртвым всё равно, насколько осознанно они согласились умереть! После этого она резко развернулась, схватила куртку со спинки стула и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Эрни тяжело выдохнул и с силой провёл ладонью по лицу, точь-в-точь повторив жест Гарри у косяка. Это секундное, зеркальное сходство между ними заставило Гермиону внутренне содрогнуться. — Ханна…она… Редхилл был ужасным. — Эрни залез рукой в карман, вытащил оттуда оплавленный с одного конца серебряный сикль и принялся крутить его между пальцами. — Нас было двенадцать. Мы должны были удерживать восточный вход всего двадцать минут, но пришлось продержатся почти два часа. Пожирателей было слишком много. Там не было никакого организованного отступления, только безостановочно летящие проклятья, крики и…люди, которые не понимали, почему подкрепление не приходит. Гермиона почувствовала, как внутри неё шевельнулось то самое ощущение неправильности, которое уже стало привычным спутником последних дней. — Но я читала отчёт Министерства, там было сказано, что подкрепление прибыло через тридцать минут. Эрни посмотрел на неё. — Через два часа семнадцать минут. — Ты уверен? — Гермиона, — продолжил он угрюмо, и это обращение заставило её почувствовать себя ужасно. — Я отсчитывал время по тому, как умирали люди. Эрни смотрел в стол. — Ханна поймала проклятье на сорок восьмой минуте. Энтони нашёл её под обломками стены и волочил её до выхода, хотя сам был ранен. На имени Гольдстейна у него сорвался голос. Лаванда поднялась и молча подошла, положив ладонь на плечо Эрни — тот не отстранился, и только прикрыл глаза. — А в отчёте, — Гермиона почувствовала, как внутри снова расправляет крылья знакомая тревога, — написали, что он координировал эвакуацию. — Отчёты пишут идиоты, — выплюнул Рон, раздражённо дёрнув плечом. Гермиона машинально кивнула, бросила дежурное: — Я пойду поставлю чайник. И ушла на кухню, погруженная в размышления. Одна ложь в документах Министерства ещё ничего не значила. Но что если ложь повторялась? Что если ложь становилась системой? Что если чьи-то шрамы и смерти уже однажды оказались переписаны так, чтобы история выглядела аккуратнее? Тогда что ещё могло быть приведено в порядок теми же руками?

***

Ожидание утомляло больше всего. Любое действие позволяет хотя бы притвориться хозяином положения. Бездействие эту иллюзию отнимало сразу. Утренний визит начальства плавно перетёк в обеденный, а затем растворился в сумерках. Очередная принесённая совой записка о непредвиденных трудностях окончательно отменила календарь. Люди разошлись по дому, кто куда. Но после разговора с Ханной стены убежища стали ощутимо теснее и давили на Гермиону. Она несколько раз бралась за книгу, которую вынесла из поместья, но взгляд скользил по страницам, не удерживаясь ни на одной строке дольше нескольких секунд. Мысли снова и снова возвращались к странному ощущению — под привычной картиной мира начала проступать другая. В конце концов Гермиона сдалась и вышла во двор. Был уже вечер, сад вокруг убежища постепенно тонул в сумерках, ветер шевелил ветви старых деревьев, и те тихо переговаривались между собой над её головой. Гермиона шла без цели, просто вперёд, шаркая ногами по галечной дорожке, пока не увидела знакомую фигуру возле старой каменной ограды. Малфой сидел на ней, упираясь локтями в колени. Да, некоторые привычки переживают даже войну. В мире существовало множество мест, где можно было побыть одному. Драко, по всей видимости, намеревался проверить их все. Гермиона уже хотела развернуться и уйти, но не успела, потому что Малфой обернулся. — Если ты пришла поговорить о чувствах, предупреждаю заранее, я ещё недостаточно восстановился после Святого Мунго. — Честно говоря, я тоже. — Тогда что же случилось? — Малфой смерил Гермиону подозрительным взглядом, явно пытаясь разгадать причину её визита. — Почему ты решил, что что-то случилось? Он слегка пожал плечами. — Обычно ты приходишь ко мне либо с обвинениями, либо с вопросами. — Чушь, — Гермиона раздраженно фыркнула, — я вообще хотела побыть одна, ты попался мне случайно. — Тогда не смею тебя задерживать, Грейнджер. Она уже почти развернулась, всерьёз намереваясь уйти, но потом внезапно поняла, что быть одной невыносимо, а возвращаться в дом не хочется ещё сильнее. Гермиона помедлила и потом всё-таки села на край ограды рядом с ним, выдержав, идеальную, по её мнению, дистанцию. — Не переживай, — протянул Малфой, не глядя на неё. — Я тоже предпочёл бы сейчас видеть кого-нибудь другого. — Надеюсь, этот кто-нибудь вообще существует. — Пока скорее в теории. Гермиона подумала, как странно всё устроено: она знала Драко полжизни, но никогда по-настоящему на него не смотрела. В тех, кого ненавидишь, ведь не принято всматриваться. Ненависти не нужны подробности, она слишком ленива, чтобы вникать в детали. — Что? Гермиона моргнула, спешно выныривая из своих мыслей. — А? — Ты таращишься на меня уже тридцать секунд. — Не правда! — Ей захотелось немедленно соврать, что угодно. Хоть что она размышляла о миграции фестралов, лишь бы не признаваться, о чём думала на самом деле. — Грейнджер, — Драко наконец повернул голову, — я кожей чувствую, как ты анализируешь моё лицо. Гермиону обдало волной жара, и внутри вспыхнуло совершенно несуразное желание оправдаться. — Ничего подобного, я задумалась совсем о другом. — Ну конечно. — Хорошо, и что, по-твоему, я анализирую? — Она нахмурилась, стараясь выглядеть максимально убедительно. — Не знаю, — Малфой угрожающе прищурился, продолжая сверлить Гермиону взглядом, — возможно, пытаешься понять, почему я до сих пор выгляжу лучше Уизли, даже после пары суток в больнице. Она невольно фыркнула. — Это физически невозможно, ты бледный как призрак… — И тем не менее ты зависла на тридцать секунд. — …а Рон хотя бы выглядит как нормальный человек. — С этим я бы поспорил. На пару мгновений мир вокруг стал легче. Чуть-чуть, но она успела это почувствовать. Ровно настолько, чтобы потом снова рухнуть. — Я думаю, Ханна права. — В чём именно? — Не знаю. — Гермиона устало, немного зло рассмеялась. — Содержательно, правда? — Учитывая обстоятельства, вполне. — Мне кажется, она права, и одновременно нет. Потом я начинаю думать, что мы виноваты. И мне кажется, что это несправедливо. Я размышляю, что Энтони погиб из-за нас. А потом мне кажется, что это неправда. Мне кажется… Она замолчала, потому что голос начал подводить, предательски дрогнув. — Ты знаешь, почему люди так лелеют чувство вины? — А? — Гермиона шмыгнула носом, поспешно утирая щеку, и растерянно посмотрела на Драко. — Потому что оно очень высокомерно. — Это глупость. — Она насупилась, плотно сжав губы. — В этом нет никакого смысла, Малфой. — Ошибаешься. Вина предполагает, что всё могло сложиться иначе, если бы ты поступила правильно — А разве это не так? — В основном нет, — Драко едва заметно качнул головой. — Большинство трагедий случаются просто так, а не потому, что кто-то сглупил. Мир просто переезжает тебя и катится дальше, даже не заметив, что задел. — Кошмарная теория, — Гермиона невольно издала короткий звук, что-то среднее между смехом и раздражённым вздохом. — Отвратительно депрессивная. — Не без этого. — Я убила человека, — слова сорвались неожиданно легко, словно всё это время стояли где-то возле самого горла. Гермиона замерла, испугавшись собственной честности, и судорожно вцепилась пальцами в холодный камень ограды. Малфой кивнул, но ничего не ответил. — Его звали Фергус Коули. — Помню. Слизерин. Сердце Гермионы ёкнуло. Какая-то часть внутри до последнего цеплялась за глупую надежду, что Фергус существует только в её воспоминании. Только в той секунде между вспышкой заклинания и падением, но теперь в разговоре он снова становился человеком. — Он ужасно играл в квиддич. Гермиона так и застыла, вовсю таращась на Драко. — Что?.. — Ты сказала, его звали Фергус Коули. Я вспомнил Фергуса Коули. — Его взгляд задержался на её лице дольше обычного. — Или ты рассчитывала, что после смерти он внезапно станет лучше играть? Гермиона долго гипнотизировала его взглядом, пытаясь осознать масштаб этой циничности, а затем бессильно простонала, закрывая лицо руками. — Господи, да ты же совершенно ненормальный, Малфой. Она потерла глаза и наконец снова посмотрела на него. В сумерках лицо Малфоя становилось неуловимым. Днём он выглядел резким и колючим: острый подбородок, ехидный излом губ. Вечер же стирал эту броню, оставляя только усталость и глаза, которые сейчас казались темнее обычного. — Ты хочешь сказать, что мне должно стать легче от того, что Фергус плохо играл в квиддич? — Нет. — Тогда что-о-о ты хочешь сказать? — Она смотрела на него со злостью, но из-за сумерек не могла точно понять, отвечает ли он ей тем же. Малфой долго молчал, и Гермиона уже решила, что ответа не будет. — Тебе сейчас очень хочется найти правильный способ страдать. — Пф, бред флоббер-червя, ничего я не ищу. — Грейнджер, давай начистоту: ты всю жизнь была идеальной отличницей, которой до безумия важны правила. Ты даже горюешь сейчас по расписанию, будто собираешься потом сдавать экзамен. Гермиона возмущенно вдохнула, готовая вспыхнуть и высказать ему всё, что думает о слизеринском цинизме. — Это абсолютно бессмысленная аналогия! Чудовищная и глупая! — Правда? — Драко прищурился, смакуя её бурную реакцию. — Да! — Хочешь сказать, что не пытаешься вычислить правильный объём вины на квадратный фут собственной совести? — Ненавижу тебя. — Сейчас точно нет, — отозвался Малфой, возвращаясь к созерцанию темноты двора. И именно сейчас, пока они препарировали вину и покойников, её разум окончательно капитулировал. Гермиона вдруг обнаружила в себе знание, которого ещё мгновение назад, она могла бы поклясться, не существовало в природе: Драко Малфой был красив. Она попыталась затолкнуть это открытие в самый дальний угол сознания. Безуспешно. Созерцание прекрасного редко считается с приличиями или войной. Оно лишь фиксирует, что человек сидит рядом, немного сутулясь от боли, с едва заметной бледностью после больницы, со шрамами, которые придают лицу неправильность — без неё красота быстро становится скучной. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Драко неожиданно спросил: — Сколько тебе было лет, когда ты впервые сломала кость? Гермиона окончательно растерялась, сбитая с толку нелепой сменой темы. — При чём здесь это? — Это простой вопрос, Грейнджер. Без двойного дна. Так сколько? — Одиннадцать. — Как умудрилась? — Метла. Самое глупое падение в истории Хогвартса. — Пф, ну конечно, — он рассмеялся и кивнул так, словно именно этого ответа и ожидал. — И что произошло потом? — Мадам Пофмри мне её вылечила, ничего особенного. — Гермиона слегка вздрогнула, вспоминая свой первый и последний позор на уроке полётов. — Болело? — Разумеется. — И долго? — Несколько недель ныла на погоду. — А потом? Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит. — Малфой, я не понимаю… — А потом? — Драко смягчился, но упрямо продолжал вытягивать из неё эту историю. Она раздраженно выдохнула. — Потом перестало. — Именно, Грейнджер. Гермиона замерла. Внутри неё словно натянулась и звеняще лопнула тонкая нить. Она поняла, к чему он вёл, но признать его правоту сейчас означало бы полностью сдаться. — Это не одно и то же, Малфой. Физическая травма и… это. Глупо даже сравнивать. — Конечно нет. — Драко слегка качнул головой, хмыкнув, вероятно, собственным мыслям. — А ты? — Что я? — Ты когда-нибудь убивал? — Да, — отозвался он без малейшей запинки. — И как ты живёшь с этим? На этот раз Малфой действительно задумался. — Очень посредственно, если честно. Накатившее на Гермиону облегчение походило на чувства измотанного бродяги, который внезапно узнал, что идти ему ещё целую вечность. Это не было хорошей вестью — её личный ад никуда не делся, а финал не стал ближе. Но это знание разом освободило её от глупой обязанности каждую секунду гипнотизировать горизонт в надежде разглядеть там спасение. Его просто не существовало. Всё это время Гермиона отчаянно искала человека, способного выдать ей готовую формулу горя. Разложить по полочкам, как правильно помнить Фергуса Коули. Написать инструкцию: как двигаться дальше и не задохнуться от ненависти к себе за то, что твой пульс бьётся, а чужой — навсегда затих. Но никаких формул не было, а правильных слов не существовало. Возможно, единственное, что люди вообще могли сделать друг для друга, — это просто признать, что им тоже больно. Этим тёплым вечером она делила каменный парапет с Драко Малфоем, бывшим Пожирателем и парнем, который долгие годы оставался её главным кошмаром. И парадоксальным образом именно рядом с ним ей не нужно было играть роль. Ей позволялось просто дышать этим ночным воздухом. — Мне кажется, это была засада. Слова прозвучали так внезапно, что Гермиона искренне удивилась собственному переходу от личного к миссии. — В библиотеке? — Да. — Смелое предположение. — Драко чуть удобнее устроился на ограде. — Но допустим, и почему ты так решила? Гермиона некоторое время молчала. — Потому что ничего не складывается. — Добавь немного конкретики, Грейнджер. — Он задумчиво сорвал травинку и принялся вертеть её между пальцами. — Там не было Нотта. Но если это действительно была засада, то я не понимаю одного, — сказала Гермиона наконец. — Почему они ждали? — Да, абсурд какой-то. Если их предупредили заранее, то весь смысл засады в том, чтобы атаковать в момент максимального преимущества. — Но они этого не сделали. — Может быть, потому что целью были не мы? — Тогда кто? — Вопрос! — Драко пространно махнул руками перед собой. — Но дело не только в этом. Ханна рассказала про Редхилл, Эрни рассказал про Редхилл, я читала отчёт Министерства. Они противоречат друг другу. — Министерские отчёты противоречат реальности? — Малфой издевательски хмыкнул, отбрасывая травинку в сторону. — Невероятно. Нужно срочно сообщить в Министерство. — Да Мерлина ради, ты можешь на минуту перестать быть засранцем и отнестись хоть к чему-то серьёзно! Их мимолётное перемирие лопнуло. — Хм, знаешь, что больше всего пугает меня в людях вроде тебя? Она поморщилась от неприятных слов. — Людях вроде меня? Это как ещё понимать? — В людях, которые искренне верят, что хотят сделать мир лучше. — Удиви меня. — Гермиона почувствовала колючее раздражение от того, как быстро он сбил её с рабочего настроя. — Вы думаете, что зло обязательно должно выглядеть как зло, носить маску, произносить зловещие речи и смеяться соответствующим образом. — Что за чушь, это комично, Малфой. — Именно. — Драко кивнул. — Потому что настоящее зло обычно подписывает документы и очень любит ставить перед другими задачи. Гермиону затопила волна гнева. Она всегда выходила из себя, когда люди пытались за неё решить, какую информацию выдавать, а какую прятать. — Причём тут… Да ты… Ты что-то знаешь и скрываешь это?! — Разумеется. — Малфой, — она требовательно коснулась его предплечья, заставляя повернуться. — Перестань, говори нормально! — Что ты хочешь услышать? Я вырос в семье, которая десятилетиями принимала участие в управлении этой страной. Поверь мне, я знаю многое из того, что предпочел бы забыть. Иногда, Грейнджер, самый мудрый поступок — пройти мимо двери и не открывать её. — Мерлин, — Гермиона резко вскочила на ноги. — Ты действительно снова это делаешь. — Что именно? — Смотришь на людей сверху вниз и считаешь, что знаешь лучше! Мне не нравится, когда за меня решают, что будет самым разумным. Малфой медленно выпрямился. — Энтони погиб, Ханна считает, что нас использовали, Министерские отчёты выглядят как фальшивка. В библиотеке была засада. И вместо того, чтобы просто сказать то, что знаешь, ты начинаешь играть в загадки. — Глупо считать, что любую проблему можно решить, если достаточно сильно её расковырять. — Обычно всё получается! — Гермиона сорвалась на крик. — Нет, — голос Драко впервые за вечер прозвучал неожиданно жёстко. — Смирись с тем, что не всё можно исправить, Грейнджер. — Именно это ты себе и говоришь? Она увидела, как он замер и по его спине прошёл едва заметный спазм — некоторые удары попадают в цель раньше, чем человек понимает, что вообще замахнулся. — Очень удобно, правда? — Гермиона продолжила бить наотмашь, не давая Драко опомниться. — Можно прожить всю жизнь, творить дракл знает что, а потом объяснять это мудростью. — Но, по крайней мере, я не пытаюсь утопить себя в глупом расследовании только потому, что боюсь остаться наедине с собственным горем. Это был точный и безжалостный удар. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами, потом она развернулась и зашагала прочь по дорожке, бросив только: — Да пошёл ты, Малфой. Пока Гермиона неслась к дому, под сердцем билось бабочка, запертая среди обломков. Это судорожное трепетание крыльев рождалось вопреки всякой логике, и назвать его по имени было выше её сил. Тоска ли это была, страх или запоздалая печаль? Она не знала. Но почему же тогда Гермионе казалось, что если кто-нибудь сейчас приложит ладонь к её груди, он не обнаружит там ничего живого? Только тонкий след пыли от крыльев, осевший на сердце — всё, что уцелело после чего-то прекрасного и слишком уязвимого для этого жесткого мира.

***

Утро началось с похмелья гордости: злиться на Малфоя у Гермионы сил уже не было, но признать поражение не позволяли гриффиндорские идеалы. Она методично тестировала свои воспоминания, словно проверяла на прочность шатающийся зуб. Малфоевская наглая физиономия всплыла в сознании моментально. Бесспорно, на это можно закрыть глаза, если последнее слово в споре осталось за тобой. И это превращается в форменное издевательство, если победителем разговора был не ты. Она лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что злится исключительно потому, что Малфой вёл себя как самодовольный идиот. Картина не сходилась. Драко был невыносим всегда, сколько она его помнила, но раньше это не вызывало желания полночи мысленно продолжать с ним спор. Эти размышления не понравились Гермионе настолько, что она немедленно встала с кровати. Давать Драко Малфою дополнительное время в своей голове было непозволительной роскошью. На кухне уже кипела жизнь, а точнее, её ленивое утреннее подобие. Почти все были в сборе, передвигаясь между плитой и чайником с грацией сонных пикси. Пока одна половина стола пыталась проснуться над чашками с кофе, вторая вела вялые поиски пропавших сигарет и того единственного гада, который умудрился спрятать их раньше, чем все успели открыть глаза. Лаванда сидела, подтянув ноги под себя и обхватив чашку обеими руками. Эрни что-то рассказывал ей вполголоса, Браун усердно морщила нос и делала всё, чтобы выглядеть оскорблённой до глубины души. Впрочем, Гермиона прекрасно понимала, что этот праведный гнев разыгрывается исключительно ради зрителя в лице Макмиллана. — Это невозможно, — Лаванда скептически фыркнула прямо в чашку. — Я клянусь, это произошло прямо на моих глазах! — Эрни, да ты врёшь. — Почему каждый раз, когда я рассказываю правду, меня обвиняют во лжи? — Потому что в твоей интонации уже содержится чистосердечное признание в краже из банка Гринготтс. Эрни театрально хлопнул ладонью по груди, оскорблённый в лучших пуффиндуйских чувствах. — Какая чудовищная клевета. — Видишь? — Она победно ткнула в его сторону пальцем. — Вот именно это выражение лица тебя и выдаёт. Эрни смотрел на Лаванду дольше, чем требовала вежливость, она замечала это и делала вид, что не замечает — старейшая игра человечества. Но в этом щебетании двух людей Гермиона не могла не заметить, что оба выглядели откровенно паршиво. Лаванда похудела и её круглое от природы лицо потеряло свою мягкость. Эрни осунулся настолько, что воротник рубашки стал казаться слишком большим для его шеи. И всё же рядом друг с другом они выглядели удивительно живыми. В какой-то момент Лаванда потянулась через стол за сахарницей, и Эрни машинально придержал рукав её свитера, чтобы тот не угодил в чашку с горячим чаем. Движение длилось не больше секунды, ничего примечательного, но этот пустяк заставил Гермиону почувствовать себя лишней, ведь так обычно и выглядит настоящая забота. Чья-то рука, которая успевает придержать твой рукав раньше, чем ты сама замечаешь опасность. Стоило ей подумать, что чужая идиллия — не её дело, как в дверях появился Малфой. Гермиона посмотрела на него вопреки всякой логике, просто потому, что внимание всегда работало на опережение. Все её заготовленные щиты из злости и скепсиса оказались бесполезны: глаза сами выхватили его фигуру из пространства до того, как она успела приказать себе отвернуться. Он пересёк кухню, лениво ероша волосы ладонью после сна, налил себе кофе и облокотился о столешницу возле окна, слушая разговор вполуха. Со стороны даже могло показаться, что он совершенно не участвует в происходящем. Но Гермиона уже успела выяснить, насколько обманчиво это впечатление — Драко Малфой слушал всё. Всегда. Гермионе же захотелось немедленно аппарировать куда-нибудь очень далеко. Желательно в другую страну. А ещё лучше — в другую эпоху. Её спасло то, что Джинни вошла в комнату со свежей газетой в руках. Она была сложена пополам, но Гермиона успела заметить колдографию ещё до того, как успела раскрыть разворот. Энтони улыбался, под изображением крупными буквами было написано: «Павший герой сопротивления». Гермиона заставила себя взять газету в руки и начать читать вслух. «Министерство магии с прискорбием сообщает о гибели одного из самых талантливых молодых сотрудников нового поколения, Энтони Голдстейна, который пал при исполнении особо важной миссии по обеспечению безопасности магического сообщества Великобритании». Никто её не перебивал. «Несмотря на внезапное нападение остатков радикальных группировок Пожирателей Смерти, группа авроров и специалистов Министерства проявила выдающееся мужество и сумела предотвратить значительно большие жертвы среди гражданского населения». — Какого ещё населения? — Невилл нахмурился. — Не мешай, — устало попросила Джинни. «Особого упоминания заслуживают действия Гарри Поттера, который под непрерывным огнём противника координировал эвакуацию участников операции и обеспечил организованный отход группы». На этом месте Гарри медленно закрыл лицо руками. — Я хочу официально заявить, что, если кто-нибудь видел этот организованный отход, пусть покажет его мне. «Героиня войны Гермиона Грейнджер, несмотря на полученные тяжёлые ранения, до последнего момента продолжала руководить действиями группы и координировать сопротивление противнику». Она на минуту подняла глаза от статьи. — Лично я помню только, как летела через библиотеку головой вперёд. — Давай дальше. — Ханна смотрел на газету так пристально, что могла прожечь взглядом бумагу. Гермиона нервно сглотнула и продолжила. «Благодаря самоотверженности участников операции Министерству удалось нанести серьёзный удар по остаткам сети Пожирателей Смерти и предотвратить дальнейшие террористические действия». — Вот это особенно хорошо, — неожиданно заключил Малфой. «Министерство выражает благодарность всем участникам операции, чьи мужество и преданность долгу являются примером для нового поколения волшебников». И наконец: «Подвиг Энтони Голдстейна навсегда останется в памяти магической Британии». После этих слов Гермиона ошарашенно опустила газету. — Ну, вообще-то… — голос Рона звучал с предельной осторожностью. Он не любил оказываться в центре внимания, когда не мог решить проблему кулаками или шахматами. — Я просто хочу сказать… газеты всегда так делают. Он потёр затылок, пытаясь примирить вещи, которые никак не хотели мириться между собой. — Нет, серьёзно. Они всё время преувеличивают. Помните войну? Половина статей тогда вообще не имела отношения к реальности. Они не успели продолжить дискуссию, потому что раздался треск порт-ключа, а уже через мгновение на кухне появились Кингсли и Тонкс. Образ Тонкс всегда ассоциировался у Гермионы с шумом и абсолютным неумением стоять на месте. Нынешний её вид выбивался из этих воспоминаний: короткая стрижка, унылый тёмный цвет волос, до которого Тонкс, видимо, теперь не было никакого дела. Зато взгляд оставался прежним. Именно глаза заставили Гермиону слегка улыбнуться, потому что в них по-прежнему жила редкая разновидность доброты. — Рада видеть вас живыми. Никто не ответил. После гибели Энтони сказанное было скорее вежливой формальностью. Кингсли некоторое время молча стоял, давая всем возможность собраться с мыслями. Медленно прошел к столу и наконец сказал: — Есть новости. Вчера вечером группой авроров был пойман Нотт-старший. Он пытался покинуть страну через старые портальные сети в Ирландии. При задержании оказал сопротивление, сейчас находится под стражей Министерства. Гермиона заметила, как напротив напрягся Малфой. — От него были получены сведения. И сейчас перед нами стоит новая задача, — продолжал Кингсли. Накатившее ощущение неизбежности разом вытеснило из кухни все утренние запахи и разговоры, и Гермиона почувствовала бешено колотящееся в груди сердце.