Глава 26

Гермиона показалось, будто ей дали оплеуху. Но на самом деле, сознание возвращалось к ней фрагментарно. Сначала появилось ощущение собственного веса, распределённого неправильно, будто её тело подвесили внутри самого себя, и теперь каждая его часть тянула в отдельную сторону. Затем пришёл густой и неподвижный запах, состоящий из старой крови и крысиного помёта. От этой смеси желудок сжался прежде, чем она вспомнила, что у неё вообще есть желудок. Где-то поблизости капала вода. Между падениями капель проходило достаточно времени, чтобы тишина успевала восстановиться, а потом очередной удар о камень пробивал её насквозь и расходился по помещению мучительно ясным эхом. Гермиона долго не открывала глаз. Она не могла точно сказать, было ли это решение осознанным или тело, понявшее, что пробуждение не сулит ничего хорошего, пыталось сохранить последнюю защиту. За закрытыми веками всё могло оказаться последствием удара, всего лишь обмороком на кладбище, промежутком между падением и возвращением остальных. Там ещё существовала возможность, что рядом склоняется Гарри, в то время Малфой раздражённо бросает Тео, что нужно принести нормальное обезболивающее. Однако ни один из них не звал её по имени. И совсем никто не касался её плеча. Не было также и суетливых шагов, шороха перевязочного материала, запаха зелий или негромкого спора о том, можно ли маггловским способом перемещать человека с подозрением на повреждение позвоночника. Была только вода, размеренно падающая в темноте, и боль, которая исходила сразу отовсюду. Она осторожно вдохнула, и под правыми рёбрами немедленно что-то сжалось, пропуская через живот и грудь тонкую полосу огня. Воздух остановился на половине пути. Гермиона испуганно замерла, а затем заставила себя втянуть ещё немного, едва-едва, не глубже, чем позволяли мышцы. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Когда она попыталась облизнуть их, нижнюю пронзило жжение, и во рту появился слабый вкус крови. Дальше откладывать было невозможно. Она открыла глаза. Боковым зрением Гермиона смогла разглядеть справа источник тусклого оранжевого света. Вероятно, факел или зачарованная лампа. Из-за этого ближайшая стена выступала из мрака неровными влажными камнями, покрытыми чёрными потёками. На некоторых блестела вода, на других виднелись бурые пятна. Гермионе хотелось бы принять их за ржавчину, но они были слишком тёмные и густые. Она попыталась повернуть голову, но движение отозвалось тяжёлой пульсацией в затылке, и пространство перед ней сразу накренилось. Металл звякнул над ухом. Звук раздался близко, заставляя ее дёрнуться, после чего боль в плечах вспыхнула с такой силой, что Гермиона захлебнулась хриплым стоном. Руки были подняты над головой, запястья заключены в широкие железные браслеты, от которых вверх уходили короткие цепи. Они крепились к кольцу в стене так высоко, что согнуть локти было невозможно. Ноги касались пола, однако ступни находили опору лишь носками, и стоило ей попытаться выпрямиться, чтобы уменьшить натяжение в плечах, как повреждённое бедро подогнулось, а правая сторона тела пронзительно напомнила о каждом ударе, полученном на кладбище. Она постаралась расслабиться и провиснуть снова. Суставы будто потянули изнутри раскалёнными крюками. Гермиона стиснула зубы, стараясь не издать ещё одного звука, и медленно, по нескольку дюймов, вернула вес на ноги. Подошвы скользили по влажному камню, колени дрожали, мышцы живота сводило, но, когда ей наконец удалось упереться в пол чуть сильнее, давление на запястья уменьшилось, и она смогла сделать короткий вдох. Проверить тело - приказала она себе. Сначала факты. Пальцы двигались, хотя в них почти не осталось чувствительности, покалывание шло от ногтей к ладоням, словно под кожу загнали сотни тонких игл. Левое плечо болело от долгого напряжения, правое бессильно повисло, отзываясь острой вспышкой на каждую попытку пошевелиться, и заставляя Гермиону подозревать вывих или тяжёлое растяжение. Рана под рёбрами была закрыта тканью, но кофта прилипла к боку, и она не могла понять, засохла ли там кровь или продолжала течь. Правое бедро отзывалось при каждом переносе веса, затылок пульсировал, один глаз открывался хуже другого, а на внутренней стороне щеки чувствовалась рваная ранка, о которую задевали зубы. Она была жива. Это оказалось первым выводом и первым поводом для страха. Следующим должно было стать имя. Гермиона Грейнджер. Она произнесла его, потому что имя было точкой, к которой можно было привязать остальные сведения. Гермиона Грейнджер, восемнадцать лет, член Ордена, захвачена после нападения у склепа Розье. Гарри, Тео и Драко оставались на кладбище и продолжали сражаться. Записи находились в сумке. Сумки, разумеется, больше не было. Палочки тоже… Джинни! Гермиона резко повернула голову и её повело, цепи натянулись, железные края глубже врезались в запястья, но она уже не обращала на это ни малейшего внимания, пытаясь разглядеть пространство слева. Сначала там была лишь ещё одна часть стены, скрытая в тени, потом она заметила движение, слабое колебание чего-то светлого, сопровождавшееся неровным дыханием. — Джинни? Голос вышел настолько слабым, что Гермиона сама едва услышала его. Горло саднило, связки будто покрылись песком. Она сглотнула, хотя слюны не было, и попробовала снова: — Джинни… ты меня слышишь? Ответа не последовало, однако дыхание продолжалось: короткий вдох, пауза, более длинный выдох, в конце которого появлялся тихий хрип. Гермиона всматривалась до рези в глазах, пока тень наконец не сложилась в человеческую фигуру. Джинни находилась в нескольких шагах от неё, прикованная к другой стене почти так же, только руки были разведены в стороны и зафиксированы на уровне плеч. Голова свесилась на грудь, волосы скрывали лицо, одна нога была согнута, наверное, она пыталась удержать вес на ней и потеряла сознание прежде, чем успела выпрямиться. — Джинни. На этот раз Гермиона повысила голос, и звук больно царапнул горло. Та не пошевелилась. Страх заставил сердце ударить сильнее, а после распространился по телу знакомой дрожью. Гермиона попыталась шагнуть в сторону, забыв о длине цепей. Металл остановил её, и от боли перед глазами вспыхнуло белое полотно. Она вскрикнула, потеряла опору и повисла, чувствуя, как железо сдирает кожу с запястий. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова найти пол, после чего она прижалась затылком к стене. Не паниковать, Гермиона. Джинни дышала, а пока человек дышит — есть надежда. В голове упрямо всплыло зазубренное в детстве маггловское правило первой помощи: посмотри, послушай, почувствуй. Ей нужно было наклониться к её лицу, уловить движение грудной клетки, ощутить дыхание кожей. Гермиона ничего из этого не могла сделать, находясь в трёх шагах и не имея возможности даже протянуть руку, поэтому продолжала звать подругу. Голос постепенно становился выше, слова слипались друг с другом, но она упрямо продолжала произносить имя. — Джинни, открой глаза. Послушай меня, тебе нужно проснуться. Не двигайся даже, просто открой глаза. Джинни. Пожалуйста… Джинни… Тишина после каждого обращения становилась длиннее, хотя капли по-прежнему падали с одинаковыми промежутками. Гермиона насчитала одиннадцать, потом сбилась, потому что Джинни вдруг со стоном втянула воздух и закашлялась. Кашель, вероятно, согнул бы её пополам, если бы цепи позволяли. Тело дёрнулось, браслеты громко ударились о крепления, голова откинулась назад. Гермиона увидела её лицо: бледное, с засохшей кровью под носом и тёмной полосой вдоль виска, но живое. Глаза оставались закрытыми, но губы шевелились. — Не надо…пожалуйста… — прохрипела Уизли. — Это я, Джинни, это я! — Не надо… — Джинни, это Гермиона. Ты слышишь меня? Она открыла глаза, но взгляд прошёл мимо Гермионы, не задержавшись. Несколько секунд она смотрела в пустое пространство между ними, не до конца понимая, что видит, затем медленно повернула голову на голос. — Мам? Одно слово оказалось сильнее любой боли. Гермиона почувствовала, как внутри всё ухнуло. Ей пришлось отвернуться, притворившись, будто она осматривает дверь в противоположной стене. Джинни всегда казалась старше своего возраста, даже когда была ребёнком: решительная, готовая броситься туда, откуда остальные разумно отступали. Видеть её испуганной было страшно. Слышать, как она зовёт мать, — невыносимо. — Нет, — мягко сказала Гермиона, вернув взгляд. — Это я. Гермиона. Мы были на кладбище, помнишь? У склепа Розье. — Мамочка… — Джинни, это я, Гермиона. Джинни моргнула, и Гермиона успела увидеть, как меняется её взгляд: сначала растерянность, затем напряжённая попытка что-то вспомнить. И вместе с памятью пришёл ужас. Она хаотично дёрнула руками, услышала лязг цепей и уставилась на собственные запястья. Затем попробовала освободиться ещё раз, уже выгибаясь всем телом. Браслеты впились в кожу, цепи натянулись, и Гермиона увидела, как лицо Джинни исказилось от боли. — Не дергайся! — рявкнула она. — Послушай меня, не трать силы. Они закреплены в стене, и, скорее всего, на них чары. Сначала нужно понять, где мы и сколько времени прошло. — Где Гарри? Вопрос сам сорвался с её губ. Джинни перестала сопротивляться, однако её тело продолжало лихорадочно бороться за воздух — рёбра поднимались и опускались в каком-то сумасшедшем, неестественно быстром темпе. — Я не знаю. — Ты видела его после… — Нет. — А Тео? Малфоя? — Нет. Каждое отрицание делало воздух тяжелее. Джинни закрыла глаза, пытаясь держать лицо непроницаемым, но подбородок предательски задрожал, и она отвернулась. Гермиона не стала говорить, что видела, как остальные продолжали сражаться, когда их оттеснили. Не стала она добавлять и того, что не видела, как кто-либо из них падал. Это могло значить, что они спаслись, а могло — лишь то, что они погибли мгновением позже, когда она провалилась в беспамятство. Надежда в плену являлась опасным веществом: без неё невозможно было дышать, но в чрезмерном количестве она отравляла. — Они выбрались, — отрывисто и упрямо произнесла Джинни, всё ещё глядя в стену. — Да. Господи, Гермиона сама-то в это верит? — Гарри приведёт остальных, он найдет нас. — Да. На чём вообще держится эта надежда? Они обе знают, что цена этим словам — пара фальшивых кнатов. Гарри мог искать их прямо сейчас, но они не представляли, где находились, с таким же успехом он мог и лежать раненым на кладбище. Мог умереть. Так, сейчас нельзя было об этом думать. Нужно было получить информацию. Гермиона внимательно оглядела камеру. Помещение было небольшим, прямоугольным, с одной тяжёлой дверью, лишённой видимого замка с внутренней стороны. Факел горел в нише справа, но пламя не колебалось и не дымило, что указывало на магическое происхождение. В потолке темнела узкая вентиляционная щель, воздух двигался едва заметно, принося запах влажной земли, а значит, они находились под землёй или в нижней части старого здания. Она снова прислушалась — за дверью ничего. Звук капель исходил из дальнего угла, где вода просачивалась между камнями и падала в неглубокую выбоину. — Что ты помнишь? — спросила Гермиона, стараясь запихнуть подступавшую панику как можно глубже. Джинни нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. — Кладбище. Мы отходили к ограде. Потом меня задело… — Она посмотрела вниз на бедро. — Я не могла двигаться. Видела тебя на земле. Яксли держал тебя. Потом кто-то накинул мне на голову ткань, кажется видела рожу Долохова. Меня куда-то несли. Точно была лестница. — Вверх или вниз? — Не знаю. Меня тошнило. Потом… — Джинни зажмурилась. — Ничего. — Ты приходила в себя раньше? — Нет. А ты? Гермиона отрицательно качнула головой. Они могли находиться здесь несколько часов. Могли — день. Тело не давало надёжных ответов: жажда была сильной, но после кровопотери и проклятий она могла возникнуть быстро. Мышцы затекли, однако цепи ускоряли этот процесс. Факел тоже не позволял судить о времени суток. — Нам нужно будет считать, — заявила Гермиона. — Что? — Всё. Капли, шаги, сколько раз откроется дверь, кто-то же рано или поздно придёт, и если будут приходить через равные промежутки, мы получим хотя бы приблизительное представление о времени. Джинни посмотрела на неё с плохо скрываемым облегчением, потому что Гермиона всегда превращала панику в перечень задач. И она тут же почувствовала тяжесть ответственности, потому что теперь не имела права развалиться. — Хорошо, — согласилась Джинни. — Я буду считать капли. — Десять капель между нашими фразами. Потом меняемся, чтобы не сбиться. Это было бессмысленно как способ измерения времени, потому что вода могла падать неравномерно, однако смысл существовал в самом действии. Они начали считать. Гермиона произносила числа про себя, следя за дыханием Джинни и стараясь не переносить вес с одной ноги на другую слишком часто. Джинни иногда шевелила губами. На тридцать седьмой капле у Гермионы свело икру, на пятьдесят второй боль в плечах стала настолько сильной, что ей пришлось прервать счёт и несколько секунд подтягиваться на цепях, чтобы изменить угол нагрузки. На шестидесятой Джинни выругалась. На восемьдесят девятой из коридора донёсся звук. Шуршание ткани по стене. Потом шаги. Человек за дверью не спешил воспользоваться преимуществом, а значит, не сомневался, что пленницы останутся там, куда их приволокли. Джинни повернула голову к Гермионе. Она хотела сказать что-нибудь полезное: не показывай боли, не отвечай сразу, но все инструкции были бесполезными и нелепыми. Они обе знали, что когда кто-то полностью контролирует твоё тело, достоинство остаётся единственным оружием лишь до поры до времени. Ровно до тех пор, пока боль не отключит всё человеческое. Ключ повернулся в замке и дверь распахнулась внутрь. Свет из коридора был ярче факела, и Гермиона на мгновение ослепла, различая только вытянутую тень человека, упавшую на пол между ними. Яксли вошёл один. На нём не было маски Пожирателя, мантия оставалась застёгнутой, а волосы аккуратно зачёсаны назад. В правой руке он держал металлический поднос, на котором стояли два стакана воды. Гермиона ещё не успела их рассмотреть, а горло уже свело болезненным спазмом. Язык стал тяжёлым и распухшим, во рту мгновенно собралась вязкая слюна, от которой не было никакой пользы. Тело отозвалось на прозрачную жидкость настолько оголтелой, животной потребностью, что ей пришлось вонзить зубы в раненую щёку, чтобы сохранить остатки гордости. Но Яксли всё равно заметил. Он поставил поднос на каменный выступ, взял один стакан и поднёс к губам. Пил медленно, маленькими глотками, делая паузы, всем своим видом демонстрируя, что растягивает удовольствие. Несколько капель остались на его нижней губе, он провёл по ней языком и посмотрел сначала на Джинни, а затем на Гермиону. — Признаюсь, я ожидал вопросов, — сказал он наконец. — Вы ведь две самые любопытные сучки Поттера, разве нет? Мы с вами ещё даже не начали, а вы уже сломались, какая досада! Гермиона заметила, что левый рукав под его мантией слегка топорщится у локтя, наверное, там была повязка. Она запомнила это, хотя и понимала, насколько бесполезным является знание о его возможной ране. — Чтож, тогда скажу главное — вы проиграли, — продолжил Яксли. — С этой секунды всё для вас становится предельно ясным и простым. Ваши планы и принципы больше не имеют никакого значения. За вас теперь думаем мы. — Если бы всё было так просто, ты бы нас уже убил, — огрызнулась Гермиона. Слова дались тяжело. Первое едва не застряло в пересохшем горле, но остальные пошли легче, и голос оказался ровнее, чем она ожидала. Яксли перевёл на неё взгляд, на его лице возникло едва заметное удовлетворение, словно она наконец произнесла реплику, которой он ждал. — Да, убить вас можно было и на кладбище. — Значит, мы тебе нужны. — Мне? Нисколько! Вы нужны Темному Лорду. — Тогда нам нужна вода. Торг был жалким, потому что Яксли не обязан был поддерживать пленниц в хорошем состоянии прямо сейчас, однако молчать, пока он пил перед ними, означало принять навязанную роль. Он подошёл ближе, держа второй стакан. Гермиона заставила себя не следить за ним глазами, но слышала, как вода едва осязаемо ударяется о стенки при каждом шаге. Яксли остановился перед Джинни, поднял стакан к её лицу и наклонил, чтобы несколько капель коснулись губ. Она дёрнулась к воде прежде, чем успела остановить порыв. Цепи звякнули, рот приоткрылся. Яксли отдёрнул руку, и вода пролилась на пол. Стакан разбился у его ног, и прозрачная лужа мгновенно растеклась между камнями. Джинни застыла, глядя вниз. Унижение на её лице проступило сильнее любой гримасы. Гермиона почувствовала, как ненависть вытесняет жажду. Она была рада этому. Ненависть собирала разрозненные мысли и возвращала ощущение собственной формы. Пока она боялась, Яксли казался продолжением камеры — таким же неизбежным, как цепи и темнота. Теперь перед ней снова стоял человек. А у человека всегда находилось слабое место. — Ты всегда был мелочным, — презрительно выплюнула она. — Даже когда получил власть. Яксли неспешно повернулся к ней. Движение началось с головы, затем развернулись плечи. — Гермиона, — едва слышно предупредила Джинни. Но остановиться Гермиона уже не могла. Да, это была глупость, результат удара по голове, жажды и боли, однако мысль о том, что он уйдёт, оставив их в этой камере с пятном воды на полу, перевесила всё. — Ты можешь приковать нас, лишить палочек, но всё равно боишься подойти, пока мы способны двигаться. Именно поэтому цепи подняты так высоко. Яксли остановился совсем близко. Гермиона видела мелкие поры на его коже, серебристую щетину возле подбородка и тонкую жилку, пульсирующую на виске. — О, я вижу, как работает твой хвалёный разум, — он пренебрежительно ухмыльнулся. — Ты сознательно нарываешься на грубость, чтобы принять удар на своих условиях. Тебе кажется, что если боль наступит прямо сейчас, по твоей указке, то ты перехитрила систему и удержала поводок. Но здесь нет твоих условий, грязнокровка. И поводок держу я. Он поднял палочку, и Гермиона успела напрячься, но не успела вдохнуть. Невидимая сила ударила её в грудь и прижала к стене. Вдох превратился в короткий хрип, потому что заклинание железной хваткой сомкнулось вокруг шеи, пережимая дыхание. Паника пришла мгновенно, не оставляя места достоинству или ненависти. Тело рванулось вперёд, пытаясь отлипнуть от стены, но цепи удержали. Гермиона заскребла носками по камню, ища опору, подтянулась на онемевших руках, стараясь уменьшить натяжение вокруг горла, хотя понимала, что душит её не ошейник, а заклятие. В лёгких ещё оставалось немного воздуха, но с каждой секундой он превращался в яд, распирая грудь. Сердце ускорилось, кровь тяжело забилась в висках, язык попытался вытолкнуть несуществующее препятствие из горла. Джинни закричала, но Гермиона не разобрала слов. Звуки приходили издалека, искажённые гулом собственной крови. Воздух. Пожалуйста, ей ведь не нужно ничего больше. Не нужна свобода или победа. Всего один вдох. Она упёрлась ногами в стену, пытаясь подняться выше, и подошвы соскользнули по влажному камню. Не проси. Но тело не разделяло её убеждений. Губы сами попытались сформировать звук, горло дёрнулось, и изо рта вырвался влажный хрип. Яксли наклонился ближе. — Думаю, теперь мы понимаем друг друга, — выплюнул он. — Лучшая ученица курса, правая рука Поттера, а стоило немного пережать горло, и ты звучишь как забитый до смерти домовик. Заклятие исчезло. Воздух ворвался в лёгкие, Гермиону скрутило кашлем, каждый вдох царапал горло и отдавался болью под рёбрами, однако она втягивала воздух снова и снова, захлёбываясь им, как водой после долгой жажды. Из глаз текли слёзы и сквозь них она увидела, с каким ужасом на неё уставилась Джинни. — Что ж, отдыхайте, дамы. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась, ключ повернулся в замке, и шаги стали удаляться по коридору, пока окончательно не растворились в тишине. Гермиона продолжала тяжело дышать, привалившись к стене и чувствуя, как по запястьям течёт кровь, тёплая в первые секунды и почти сразу холодеющая на коже. — Гермиона, — с паникой в голосе позвала Джинни. — Гермиона, ты в порядке? Она хотела ответить сразу, но голос не подчинился. Пришлось сглотнуть, и подождать, пока горло перестанет судорожно сжиматься. — Я тут. — Я думала… — Я тут, — повторила она, потому что продолжение было не нужно. Джинни закрыла глаза. По её щеке медленно скатилась слеза, и она сердито стёрла бы её, если бы могла поднять руку. Гермиона снова прислушалась к каплям. Одна. Пауза. Вторая. Она начала считать, хотя числа путались, а сознание всё ещё плыло после удушья. Считать было необходимо для сохранения рассудка. Помимо этого, каждое число означало, что прошла ещё одна секунда, в течение которой они обе оставались живы. На двадцать третьей капле Джинни заговорила: — Он сказал, что мы нужны Волан-де-Морту, как думаешь, зачем? Гермиона посмотрела на подругу. Ей хотелось сказать, что это не так уж и важно, пообещать, что они выдержат всё, что никто не получит ни одного имени или адреса, ни одной мысли. Но после невидимой хватки на горле громкие слова давались труднее. — Не знаю, — честно призналась она. — Но мы будем держаться столько, сколько сможем. Джинни явно ответ не понравился, однако она поняла. Первая жестокость плена: ещё до настоящих допросов, до боли, которую Яксли обещал, он уже заставил их отказаться от красивых клятв и заменить их чем-то гораздо более хрупким — человеческим пределом, о котором ни одна из них пока ничего не знала. Гермиона прижалась затылком к холодному камню и продолжила считать капли, стараясь не думать о том, сколько их упадёт до момента, когда кто-то опять придёт, и что именно Волан-де-Морт собирался с ней и Джинни сделать.

***

Они не знали, сколько прошло времени. После ухода Яксли камера вновь превратилась в неподвижный каменный мешок. Гермиона перестала различать, где заканчивается вывихнутое плечо и начинается ноющая спина, где пульсирует рассечённый бок, а где просто затекли мышцы, вынужденные удерживать собственный вес. Самым страшным испытанием оказалась жажда, каждое глотательное движение напоминало попытку проглотить горсть песка. Раздался лязг и звук открывающейся двери. Вошедшего Гермиона узнала сразу — Антонин Долохов. Это же он удерживал Джинни на кладбище? Его невозможно было спутать ни с кем другим — тяжёлые плечи, широкая шея, привычка держать голову чуть склонённой вперёд, будто он всё время шёл против сильного ветра. Он окинул камеру презрительным взглядом. — Очнулись, пташки. — Он вздохнул, всем своим видом демонстрируя, что разговор его утомлял. — Честно говоря, жаль. Если бы решение зависело только от меня, вас бы не стали тащить сюда. Слишком много пустой возни. Я бы избавил себя от лишней работы ещё на кладбище. Земля там мягкая, копать удобно. Долохов усмехнулся, проводя пальцами по рукояти палочки. — Впрочем… — продолжил он после короткой паузы, — то, что вы нужны Господину, вовсе не означает, что ожидание должно быть скучным. Он направился к Джинни. — Не трогай её, — выдавила из себя Гермиона. Антонин даже не повернул головы. Одним небрежным движением палочки он снял удерживающие чары. Мышцы, часами затекающие в одном неестественном положении, мгновенно превратились в балласт. Джинни не то что не успела выставить руки, её тело просто напрочь забыло, как ими управлять. Она рухнула плашмя, с глухим стуком ударившись коленями и лицом о покрытый грязью камень. Из разбитого носа потекла кровь, мгновенно пачкая подбородок и губы. Несколько секунд Джинни просто лежала абсолютно беспомощная в этой луже, со свистом втягивая воздух сквозь забитые ноздри. Через какое-то время она всё-таки попыталась подняться. Сначала упёрлась ладонями в пол и, хрипя от боли, попробовала встать на одно колено, но локти крупно задрожали, и её снова повело в сторону. Гермиона видела, как Джинни рванулась вверх во второй раз, и в третий, с остервенением размазывая кровь по лицу. Она выбивалась из сил не из страха перед Долоховым — её до безумия пугало то, что собственное тело больше ей не принадлежит. Антонин наблюдал за ней молча, словно за насекомым, перевернувшимся на спину. Потом он лениво поднял палочку, и над его ладонью вспыхнул прозрачный шар воды. — Хочешь пить? Ответа не последовало, Джинни отвернула голову, а организм Гермионы отозвался на простое зрелище воды таким мучительным желанием, что на секунду стало стыдно перед самой собой. Просто не смотри. Но она всё равно смотрела. Короткий взмах и водяной ком с плеском обрушился Джинни прямо на лицо. Она захлебнулась, надрывно закашлялась, ловя ртом воздух, и струи мгновенно смешались с кровью из разбитого носа. По её подбородку, шее и воротнику поползли розоватые потеки. Против воли, на безусловных рефлексах обезумевшего от жажды организма, Джинни принялась слепо слизывать эти капли со своих окровавленных губ. Гермиону захватила ярость, она уже не думала о себе. Перед глазами была только Джинни. Та самая Джинни, которая ещё вчера спорила с Гарри, смеялась над Невиллом, закатывала глаза на замечания Малфоя. Теперь она стояла на коленях, ловя губами несколько случайных капель воды, пролитых человеком, которому доставляло удовольствие наблюдать за этим. — Ты ублюдок! — Что ты сказала? — Долохов подобрался, и его глаза превратились в две узкие щели. — Я сказала, что ты мерзкий ублюдок! — с омерзением повторила Гермиона. Голос подвёл её в самом конце, дав осечку на последних слогах, но она упрямо продолжала смотреть Антонину прямо в глаза. Он сделал шаг к ней, зло ухмыльнулся, а затем магия без единой вербальной формулы вытянулась из палочки багрово-черной лентой. Плеть лениво извивалась в сыром воздухе. Свист рассекаемого воздуха Гермиона уловила на долю секунды раньше, чем удар пришёлся поперёк живота. Боль ослепила её, полоса разорвала ткань кофты, вгрызаясь в кожу, казалось, до самых внутренностей. Крик вырвался до того, как она успела стиснуть зубы. Звук собственного голоса ударил по ушам, принося с собой осознание полного провала. Только не это. Годами, представляя себе плен, Гермиона была уверена, что сможет молчать и у неё хватит выдержки не дарить палачам свой страх. Но тело предало её, мгновенно выдав реакцию. Она прикусила язык, пытаясь запереть горло, но воздух вырывался из легких унизительными всхлипами, которые она была не в силах остановить. Замолчи. Господи, пожалуйста, просто замолчи. Но чем сильнее она пыталась подавить эти звуки, тем отчаяннее тело цеплялось за возможность хоть как-то выплеснуть страдание наружу. Краем затуманенного зрения Гермиона увидела, как Джинни, едва ли владея собственными ногами, всё-таки бросилась вперёд и рукой вцепилась в голенище сапога Долохова. Последний, бессмысленный и совершенно отчаянный протест человека, который не может смотреть, как мучают того, кого он любит. Но он даже не посмотрел на неё, лишь одним брезгливым движением наотмашь отпихнул сапогом в грудь, вбивая обратно в грязный пол. Хрустнуло ребро, и Джинни заскулила, свернувшись клубком. Второй удар пришёлся наискось по плечу и ключице. Гермиону швырнуло в сторону стены, кандалы рванули без того разодранные в кровь запястья. Новая волна боли прошила тело насквозь, и Гермиона уже не пыталась сдерживаться. Вся гордость и обещания молчать сгорели в этом ставшим явью кошмаре. Из её груди вырвался истошный крик боли, перемешанный со слезами и солёной кровью от укушенного языка. Мама. Мамочка. Где ты? Принимая третий удар, Гермиона уже и сама не знала, о чём молила. Но в тот момент, когда плеть замахнулась в четвертый раз, организм просто отключил восприятие, не выдержав перегрузки. Оглушительный рёв в ушах внезапно стих, вспышка перед глазами схлопнулась в узкую точку, и Гермиона мешком повисла на наручниках, окончательно проваливаясь в спасительную темноту.

***

Небытие отступило, возвращая Гермиону в тело, которое больше не делилось на зоны: оно превратилось в единый, ритмично бьющийся очаг боли. Она очнулась на полу. Щека упиралась в холодный камень, а под телом хлюпало что-то липкое и тёплое. Вероятно, лужа собственной крови, успевшая натечь из рассеченных плеча и живота. У Гермионы хватило сил осознать, что что-то изменилось, пока она была в отключке: тяжелые кандалы больше не тянули запястья вверх. Теперь она лежала на боку, а грубые железные кольца фиксировали только одну её руку и лодыжку, намертво привязывая к вбитому в стену штырю. Гермиону колотило. Крупная дрожь сотрясала всё тело. Ей казалось, что с неё заживо содрали кожу, вывернув всё существо мясом наружу — прямо под эту ледяную сырость подземелья Яксли. Рядом раздался металлический скрежет. Она тут же вздрогнула, слепо зажмурившись, но удара не последовало. Вместо этого к её лицу Джинни дрожащими пальцами подтолкнула жестяной стакан, до половины наполненный мутной водой. Долохов ушел, оставив им эту подачку, словно собакам в вольере. — Гермиона, тебе нужно попить. Он оставил воду… Пожалуйста, попробуй глотнуть. Пить. Она попыталась протянуть руку, локоть дрожал, цепь постоянно дёргала назад, живот отзывался настолько пронзительной болью, что временами приходилось замирать и просто пережидать очередную волну. — Только медленно, Гермиона. Вода, отдающая ржавчиной, обожгла пересохшее горло. Она сделала два жадных глотка, но истерзанный шоком желудок мгновенно отозвался на влагу тошнотворным спазмом. Рвотный позыв едва не вывернул её наизнанку, но Гермиона заставила себя зажмуриться до цветных кругов перед глазами. Нельзя опрометчиво тратить эту паршивую жидкость, потому что другой им никто не даст. Она дышала через нос, пока спазм внутри наконец не утих, оставив после себя лишь горькую слюну на языке. Понимая, что от лежания на боку раны на животе сводит ещё сильнее, Гермиона начала медленно, сантиметр за сантиметром, перекатываться. Железное кольцо на лодыжке натянулось. Сцепив зубы, она наконец нашла более-менее сносное положение — плашмя на спине. Так, по крайней мере, раны на животе не растягивались при каждом мелком вдохе. Гермиона лежала неподвижно, уставившись в потолок камеры, и слушала, как её собственное сердце рвано и тяжело бьется где-то в пустоте грудной клетки. Ей хотелось снова провалиться в беспамятство, закрыть глаза и больше никогда их не открывать. — Не отключайся, — взмолилась Джинни уже, наверное, в десятый раз. — Гермиона, пожалуйста. Если ты сейчас уснёшь, я не смогу понять, это сон или… В её шепоте было столько детского ужаса, что Гермиона заставила себя распахнуть глаза. Она поняла, что если сейчас позволит себе скользнуть в спасительное беспамятство, то оставит Джинни одну в этом аду. Уйти в небытие сейчас означало предать её, бросить. Сделать вид, что её, Гермионы, здесь больше нет. Этого она никак допустить не могла. На руинах её собственного разрушенного мира ответственность за Джинни оставалась единственным якорем, за который ещё можно было зацепиться, чтобы окончательно не развалиться. — Расскажи мне что-нибудь, Гермиона. Только не засыпай, пожалуйста, не закрывай глаза… — Мне было… девять лет, — Гермиона сделала паузу, переводя дыхание, потому что любое движение диафрагмы отзывалось в животе жаром. — Папа решил… что я обязательно должна научиться ездить на велосипеде. Я ужасно боялась отпустить руль. А он бежал рядом, держал меня за сиденье и всё время повторял: Я держу, Гермиона, крути педали, я держу. И я крутила. Проехала несколько ярдов, абсолютно уверенная, что он позади. А потом… потом я решила обернуться. Просто чтобы убедиться, понимаешь? Обернулась, увидела, что он остался далеко позади и давно меня отпустил, испугалась — и тут же улетела в кусты. Папа. Папочка. Где же ты? Слеза скатилась по щеке Гермионы. Она лежала, не сводя глаз с каменного потолка, на котором трепыхались отсветы факела из коридора, и впервые за всё это время позволила себе подумать о том, о чём запрещала думать с самого момента нападения. А что, если это действительно конец? Гермиона никогда не боялась самой смерти так сильно, как боялась не дожить. Между этими понятиями всегда существовала огромная разница, которую мало кто брал в расчёт. Не дожить означало обнуление возможностей. Сюда входили все отложенные на потом признания, ненаписанные строчки и нерождённые дети. Все примирения, признания, случайные воскресные завтраки, глупые ссоры, долгие дороги домой, которые не сбудутся. Восемнадцать лет. Она машинально пересчитывала их, словно в каждом можно обнаружить что-то, что она забыла. Детство, Хогвартс, война. Неужели это всё? Неужели именно это и было её жизнью? Она вдруг поняла, что невольно начинает подводить итог, точно пишет последнюю страницу книги, которую уже некому будет прочитать. Раньше она думала, что подобные вещи случаются в старости. Никто не говорил о том, что иногда жизнь заканчивается посреди предложения, не дождавшись даже точки. Что в ней было? Несколько людей, которых она любила невероятно сильно. Гермиона закрыла глаза, и лица появились сами собой. Отец смеётся, потому что она опять слишком серьёзно воспринимает какую-то детскую задачу. Мама поправляет ей воротник школьной формы. Гарри нелепо улыбается после очередной школьной шалости. Джинни закатывает глаза так выразительно, что невозможно не рассмеяться. Рон бурчит что-то невнятное, когда она читает ему лекцию о важности чего-то совсем, как сейчас кажется, неважного. Рон. Она даже влюбиться успела всего лишь один раз за жизнь. Много это или мало? Возможно, кому-то не достаётся и этого. Сколько людей могут похвастаться тем, что любили и были любимы? А что имели настоящих друзей? Она поймала себя на зыбкой надежде, что все её друзья — те, кого уже нет, — уходили не в пустоту. Когда в самом конце они тоже лежали вот так, цепляясь за последние секунды сознания, а вокруг уже не оставалось ничего, кроме темноты и боли, может быть, память всё-таки сжалилась над ними и раскрылась, как старая книга? И тогда они снова могли увидеть летнее солнце и почувствовать запах собственного дома. Может быть, смерть оказалась не чёрной бездной, а долгой дорогой, по которой человека провожают все прожитые им дни. И воспоминания приходят не затем, чтобы мучить, а затем, чтобы никто не уходил в одиночку. Ей очень хотелось в это верить, иначе выходит слишком страшно. Смерть никогда не забирает только человека. Она забирает всё, что он один способен вспомнить. Никто, кроме Гермионы, уже не опишет в точности, каким смешным становилось лицо Рона, когда он понимал, что снова ошибся в шахматах. Никто не вспомнит интонацию, с которой мама звала её ужинать. Эти вещи были слишком маленькими, чтобы войти в учебники или чьи-то рассказы. Они жили только в ней. А значит, если исчезнет она, исчезнет и ещё один маленький мир. Целиком.

***

Очень быстро выяснилось, что сложно измерять время там, где не бывает рассветов и закатов. Без цикличной смены света часы переставали существовать, тело обманывало само себя, а мысли ходили по кругу, неизменно возвращаясь к одним и тем же вопросам. Иногда ей казалось, что прошло всего несколько часов с того момента, как захлопнулась дверь камеры. Порой, что она прожила здесь уже целую жизнь, настолько далёким начинало казаться всё, что существовало за пределами этих четырёх стен. Тюремный быт свёлся к базовым животным потребностям: дождаться звяканья миски с безвкусной едой, поделить глоток ржавой воды из стакана и попытаться найти положение на полу, при котором железо кандалов не так сильно въедалось в натёртую кожу. Они с Джинни научились делить эти жалкие пару квадратных метров на двоих. Научились справлять нужду в тёмном углу подземелья, умирая от унижения в первые разы, а потом просто перестали обращать на это внимание. Кроме того, их преследовала невозможность умыться, этот вечный запах запёкшейся крови и немытых тел. Воспаление от плети Долохова предсказуемо переросло в лихорадку. Тело то бросало в жар, то снова начинало колотить так сильно, что зубы стучали друг о друга. Раны на руках и животе налились тяжёлой пульсирующей болью, кожа вокруг них покраснела и стала горячей. Каждый вдох сопровождался тупым давлением под рёбрами, а по ночам, если здесь вообще существовали дни и ночи, она просыпалась от собственного бреда, не сразу понимая, почему мама вдруг зовёт её из кухни или почему за стеной смеётся Гарри. В один из дней, в камере появился щуплый молодой парень. Он без жалости плеснул на рассечённый живот Гермионы настойку бадьяна, отчего она едва не прокусила себе губу. Раны наспех затянулись багровыми полосами. Шрамы, вероятно, останутся с ней на всю жизнь, но на фоне перспективы сгнить здесь заживо это казалось сущим пустяком. — Лорд не любит, когда его игрушки ломаются до начала представления, — буркнул надсмотрщик, запирая дверь. — Так что держись, грязнокровка. Вас обеих ждёт долгий приём. Гермиона и Джинни не могли дотянуться друг до друга, но, когда становилось совсем невыносимо, одна протягивала руку, и вторая протягивала свою. Это была единственная доступная им форма сопротивления. Время от времени они обменивались наблюдениями, строили догадки о том, где находятся, спорили, сколько времени прошло, пытались вспомнить карту местности вокруг склепа Розье, перебирали все известные причины, по которым могли не сработать порт-ключи, и спорили, мог ли кто-нибудь в Ордене вычислить их местонахождение. Иногда разговор продолжался достаточно долго, но чаще всего состоял из пары-тройки фраз и предположений. Позже Гермиона выработала ещё одну стратегию — она пересчитывала про себя книги в библиотеке родителей, станции метро по дороге домой, созвездия, которые знала ещё из маггловских учебников астрономии, химические элементы, руны, столицы европейских государств, всё, что когда-то запоминала с лёгкостью, не подозревая, что однажды эти бесполезные знания окажутся единственным способом удержать собственное сознание в настоящем. Иногда Джинни замечала по её лицу, чем она занимается, и тихо спрашивала: — На чём ты остановилась? Гермиона отвечала: — На пятидесятом элементе. Или: — На городах Шотландии. Или: — На заклинаниях, которые начинались с буквы «С». После этого Джинни принималась продолжать список вслух, ошибалась, Гермиона машинально поправляла её, и так завязывалась новая беседа. Пока они могли вспоминать, спорить, молчать вдвоём, а не поодиночке, подземелье так и не сумело превратить их в две одинаково страдающие тени. В тот треклятый день дверь распахнулась совсем неожиданно, и двое ввалились внутрь, привычно не заботясь о том, что происходило по другую сторону порога. Дверная ручка врезалась в стену, и в камеру вместе с холодным воздухом коридора ворвался густой запах огневиски. Яксли держался прямо, но его походка выдавала, что он выпил значительно больше, чем стоило, чтобы сохранять устойчивое вертикальное положение. Долохов выглядел тяжелее и шагал медленнее. — Полюбуйся, — наконец произнёс Яксли, усмехнувшись. — А ведь совсем недавно эти две были уверены, что спасают магическую Британию. Он остановился прямо над Гермионой, брезгливо разглядывая багровые полосы затянувшихся от бадьяна ран на её животе. — Мне тут птички напели, Грейнджер, что ты плохо усваиваешь уроки, — вкрадчиво начал он. — Если продолжишь в том же духе, я лично позабочусь о том, чтобы ты узнала, что такое настоящий ад. — Скоро, — подхватил Долохов, — ваше путешествие закончится. Ну, или начнется — тут как посмотреть. Наконец-то вы сделаете что-то полезное для Тёмного Лорда. Долго же пришлось ждать. Но оно того стоило. Яксли рассмеялся, отчего раскраснелся ещё больше. — Стоило? Да они даже представить не могут, насколько. — Вы обе наконец принесёте настоящую пользу, — продолжил Антонин ласково. — Гораздо бо́льшую, чем сумели за всю свою короткую жизнь. Он поймал ошарашенный взгляд Гермионы и довольно оскалился. — Правильно боишься, бывают судьбы хуже смерти, Грейнджер. Гораздо хуже. Особенно если после тебя останется не пустота… а нечто полезное. — Ладно, кончай разводить философию. — Яксли брезгливо поморщился, икнул, и теряя интерес к Гермионе, развернулся к выходу. — Пошли допьём бутылку! Ну, или я сам допью, а ты развлекайся тут со своей добычей. Как хочешь! Главное, чтобы к утру обе дышали. Дверь с грохотом захлопнулась. Долохов медленно повернулся к углу, где сидела Джинни. — Ну что, рыжая, — пьяно протянул он. — Снимай это грязное тряпьё. Посмотрим, насколько ты хороша без шмоток. — Да пошёл ты! — на её лице, покрытом разводами пыли и засохшей крови, не осталось красок, но голос прозвучал твердо. Долохов лишь лениво ухмыльнулся, не слишком аккуратно взмахнув палочкой. Раздался треск, похожий на удар плети. Гермиона в ужасе вскрикнула, когда невидимое лезвие его заклинания с филигранной точностью распороло грязную кофту Джинни прямо по швам, от ворота до самого подола. Ткань мгновенно разошлась, обнажая покрытую синяками кожу в районе сломанного ребра. Еще один взмах — остатки одежды превратились в бесполезные лоскуты, осыпавшиеся на пол. Джинни ломано вздохнула, ловя ртом холодный воздух, и сжалась в комок, пытаясь прикрыться руками. — Думала, я буду с тобой церемониться? Гермиона с замиранием сердца смотрела на то, как её гордая подруга пытается спрятаться от липкого мужского взгляда. Она больше не могла бездействовать. — Не трогай её! Слышишь, не смей её трогать! Возьми меня, слышишь, ублюдок?! Оставь её в покое! — Гермиона рванулась вперёд, кандалы оглушительно зазвенели. Слёзы бессильной ярости застилали зрение, а сорванный голос со свистом вылетал из пересохшего горла. Долохов даже не повернулся в её сторону. Он лишь издевательски расхохотался, упиваясь её отчаянием: — Успокойся, Грейнджер. Твое грязное тело никому здесь не интересно. Звяканье цепей Джинни, её отчаянный хрип сопротивления и тяжёлое дыхание Пожирателя Смерти слились в один сплошной, давящий гул, от которого внутри всё онемело. Навалившись всем весом, он наступил сапогом на её цепь. Джинни яростно извивалась под ним, пыталась укусить за пальцы, вслепую била свободной ногой по его коленям, но разница в силах была слишком большой. Одним уверенным движением он развернул Джинни к стене, намотал её рыжие волосы на кулак и потянул голову назад, вжимая тело в камень. Гермиона ещё раз рванулась вперёд, железо впилось в лодыжку до хруста, но штырь в стене даже не шелохнулся. Она кричала, пока из глаз не хлынули жгучие слёзы, полностью размывая и без того скудный свет факела из коридора. А потом мир вокруг просто лишился визуальных очертаний. Всё, что оставалось Гермионе — это звуки. Стук с которым Джинни впечатали лицом в стену, обрывая её борьбу. И этот торжествующий смех Долохова, от которого по стенам камеры пополз осязаемый кошмар. Влажные шлепки. Зажмурься. Закрой уши. Исчезни. Пожалуйста, исчезни – лихорадочно приказывал себе разум, но спрятаться было некуда. Когда из угла донёсся первый, задушенный стон Джинни, Гермиона просто сломалась. Её аналитический ум, годами раскладывавший любую катастрофу на формулы и параграфы, капитулировал, не выдержав перегрузки. Она упёрлась лбом в холодный, грязный камень, зажимая рот собственным плечом, и взвыла, как раненый зверь, лишь бы этот собственный скулёж забил в её ушах всё то, что происходило в паре футов от неё. Время потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в вечность, наполненную шорохом чужих тел и прерывистыми всхлипами, которые постепенно становились всё тише, пока окончательно не перешли в мёртвое затишье. Мама. Папа. Где вы? Когда Долохов отстранился и, тяжело дыша, вышел за дверь, в камере воцарился удушливый вакуум. Гермиона медленно подняла голову. Её лоб был измазан в грязи, а челюсть свело судорогой от того, как сильно она кусала собственное плечо, пытаясь заглушить реальность. Она слепо уставилась в угол, где в паре футов от неё угадывался нечёткий силуэт. Слова застряли в пересохшем горле раскалёнными углями. Гермиона обнаружила, что совершенно не знает, что сказать. Любая умная мысль, вся её вера в силу правильных слов — всё это сейчас казалось оскорбительным, фальшивым и бесполезным. Разум выдавал лишь оглушительное, испуганное ничто. Из темноты доносилось только рваное дыхание Джинни, которая ещё вчера казалась неприкосновенной, а теперь лежала на каменном полу. Она сжалась в углу, подтянув колени к самому подбородку и обхватив себя руками — совершенно голая, беззащитная и хрупкая, похожая на эмбрион, извлечённый из безопасной оболочки и брошенный на ледяной камень подземелья. Ткань её кофты, превращённая заклинанием в рваные лоскуты, сиротела рядом в пыли. Кандалы на лодыжке Гермионы глухо звякнули, когда она попыталась сдвинуться хотя бы на дюйм ближе, но цепь натянулась, намертво фиксируя её на месте. Дотянуться и укрыть подругу было физически невозможно. Ей хотелось содрать с себя всё до последней нитки. Снять эту чёртову кофту и джинсы, отдать Джинни абсолютно всё, лишь бы укрыть её, спрятать от этого сквозняка и от памяти о чужих руках. Но она не могла. — Джинни… — наконец выдавила Гермиона сквозь хрип, и её собственный голос показался ей эхом. — Джинни, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь… Ответа не последовало. В темноте камеры раздался лишь тихий, едва различимый шорох — это Джинни ещё сильнее вжалась голой спиной в каменный угол, пряча лицо в коленях и отказываясь возвращаться в этот мир. Гермиону буквально выворачивало наизнанку от удушающей вины, которая давила на грудную клетку сильнее любых железных колец. Этот груз был тяжелее побоев Долохова. Почему Джинни? Почему она? Всё вокруг Гермион продолжало существовать, но она сама ощущала себя странным образом вынесенной за пределы собственного тела, как будто происходящее касалось кого-то другого, а ей оставалось только наблюдать за этой девушкой со спутанными грязными кудрями со стороны, не имея возможности приблизиться к ней или вернуть её обратно. Через какое-то время Гермиона перестала узнавать собственные движения. Она знала, что сейчас моргнула или попыталась пошевелить пальцами, но каждое действие происходило с едва заметным опозданием, словно решение принимал кто-то ещё, а ей сообщали о нём уже после. Лицо девушки на полу тоже казалось знакомым только потому, что Гермиона помнила его раньше. Она смотрела на спутанные волосы, разбитые губы и грязь под ногтями, и всякий раз ловила себя на одной и той же мысли: почему мне так жаль её? Лишь спустя несколько секунд приходило равнодушное понимание — это же я. Узнавание быстро стиралось, и расстояние возникало снова. Гермиона начинала ждать, что кто-нибудь подойдёт к этой девушке и поднимет её с пола, скажет, что всё закончилось. Потом вспоминала, что ждать некого. Она оставила попытки уснуть. Стоило ей на секунду прикрыть глаза, как сознание тут же подсовывало ей страшные картинки: то пьяное лицо Долохова, то ленту плети, то залитый солнцем отцовский сад с велосипедом. Это было невыносимо. Вместо этого она поднимала взгляд на Джинни едва ли не каждую минуту. Иногда ей казалось, что подруга вовсе не двигалась с тех пор, как они остались одни. Это было, конечно, неправдой. Любой человек дышит и моргает, иногда меняет положение плеч, или поворачивает голову. Но её движения были настолько редкими, что каждое из них превращалось в целое событие. Гермиона понимала, что уже несколько часов наблюдает за подругой как колдомедик. А может быть, несколько десятков часов, кто теперь разберёт? Она считала вдохи Джинни, сама того не замечая. Иногда ловила себя на том, что тоже задерживает дыхание, ожидая следующего тихого выдоха из дальнего угла камеры. И лишь услышав его, позволяла собственным лёгким снова наполниться воздухом. Это было совершенно, абсолютно, мать его, иррационально. Но именно так теперь работали их организмы — дыхание одной каким-то необъяснимым образом поддерживало дыхание другой. Думать о будущем она перестала. Мысли о Волан-де-Морте и словах Яксли существовали где-то на периферии сознания. Задача была гораздо примитивнее — пережить ещё одно мгновение. Время текло. Или Гермионе только хотелось в это верить? Она невольно подумала, что в подобных местах время тоже отсыревает и перестаёт течь, оседает на стенах тонким серым налётом. Очень скоро обнаружилось, что камень забирал тепло тела быстрее, чем казалось до этого. Сначала Гермиона дрожала так сильно, что стучала зубами. Потом дрожь исчезла. Она попробовала вызвать её снова, напрягла плечи, сжалась, но тело уже не отзывалось. Оно лежало неподвижно, градус за градусом отдавая холодным плитам остатки тепла. Джинни так и не заговорила. Гермиона устало закрыла глаза, больше всего на свете ей хотелось услышать какой-нибудь совершенно обычный звук. Например, стук чашек за завтраком в Большом зале, скрип библиотечной тележки, недовольное ворчание мадам Пинс, да даже Пивза. Но в камере было до одури тихо, и Гермионе хотелось найти кого-то третьего в этой комнате, того кто не боится. И не существует. Она облизнула пересохшие губы, и солоноватый привкус заставил её поморщиться. Она попыталась сглотнуть, но в горле было по-прежнему сухо. Немудрено, если несколько дней дышать одним лишь камнем. Первый вдох царапнул изнутри и голос появился не сразу. Сначала вышел воздух, но Гермиона решила сделать ещё одну попытку. Петь казалось безумным и кощунственным, но она не знала, что ещё делать, чтобы не сойти с ума. — Спи, — слово рассыпалось, цепляясь за пересохшее горло. Она остановилась, снова сглотнула, чувствуя, как каждое движение отдаётся неприятной болью, но продолжила, — моя девочка, ночь у окна, тихо качает деревья она. Где-то по вереску мальчик идёт, самую яркую звёздочку ждёт. Гермиона не знала, пела ли для Джинни или для той части себя, которая начала забывать, что мир когда-то был другим. Которая всё чаще воспринимала камень как единственную возможную поверхность, а страх, как обычное состояние человека. Она не хотела привыкать. Гермиона Грейнджер отказывалась привыкать к этому. Если одна старая колыбельная всё ещё способна существовать здесь, среди сырости и ожидания, значит, где-то существует и всё остальное, друзья, дом, комната с открытым окном, куда вместе с ветром доносится запах мокрой английской травы после дождя. И поэтому Гермиона продолжила перебирать в голове строчки и хрипло напевать. Спи, моя девочка. Страх отпусти. Скоро рассвет, он уже впереди. Если услышишь шаги у дверей, Это не буря. Это не зверь. Гермиона уже не помнила, когда впервые услышала эту колыбельную. Наверное, была совсем маленькой. Мама никогда не пела особенно красиво, более того, иногда забывала слова и начинала смеяться посреди куплета, придумывая продолжение на ходу. Гермионе казалось, что так и должно быть. Песни живут вместе с людьми и меняются вместе с ними. Это мальчишка с дорогой в руках. Ветер хранит его имя в полях. Вереск качнётся, качнётся ковыль. След заметает вечерняя пыль. К Гермионе пришло осознание, что человек никогда до конца не понимает, сколько будущего у него было. Сначала у неё отняли перспективу на годы, потом — на месяцы и недели. В какой-то момент точка опоры сместилась на сегодняшний день, а теперь её жизнь легко помещалась между двумя поворотами ключа в замке. Кто-то из пленных сломался бы на этом моменте, полностью отключая мысли. Но Гермиона так и не смогла капитулировать. Даже в абсолютной пустоте её мозг продолжал лелеять бесполезный, с точки зрения выживания, материал. Набор случайных звуков — эти крупицы прошлого оставались единственной защитой, которая не давала ей сойти с ума. Выше туманов, где свет голубой, Там, где созвездия дышат тобой. Ночь сохранит вас до первой зари. Спи, моя девочка… тихо усни. Последняя строчка ещё долго звучала у неё в голове. Гермиона подумала, что за свою жизнь слишком часто слышала разговоры о времени. О невозможности изменить прошлое и о последствиях любого вмешательства. Магия давно доказала, что мир устроен сложнее, чем привык считать человек. В подземелье эта мысль звучала донельзя нелепо, и всё же Гермиона позволила себе задержаться на ней. Если существовало столько способов искривить время, могло ли где-нибудь существовать место, в котором события однажды повернули иначе? Мир, где письмо из Хогвартса пришло в тот же день, а имя Волан-де-Морта осталось лишь строчкой в старом учебнике. Там Седрик окончил школу, а Фред до сих пор смеялся так громко, что миссис Уизли безуспешно пыталась перекричать его с другого конца дома. В том мире родители Невилла знали, каким вырос их сын, Римус и Тонкс спорили из-за немытой посуды, а Гарри никогда не приходилось считать чужие смерти своей ответственностью. Возможно, там существовала и другая Гермиона. Сейчас она сидела в библиотеке и сердилась из-за эссе, в котором никак не сходились источники. Её запястья не знали тяжести цепей, язык не прилипал к нёбу от жажды, а шаги за дверью означали только опоздавшего студента или мадам Пинс. Она не умела определять приближение человека по лязгу ключей и не прислушивалась к дыханию подруги, проверяя, жива ли та. Гермиона не испытывала к ней зависти. Та девушка ничего у неё не отняла. Ей просто хотелось верить, что где-то хотя бы одна их версия проживала жизнь, в которой обычные неприятности так и остались обычными. Что Джинни там спала в собственной постели, а Гермиона ещё не знала, сколько разных оттенков приобретает камень, если смотреть на него достаточно долго. Эта возможность ничего не меняла в камере. Цепи оставались на запястьях, за дверью по-прежнему в любую минуту могли появиться враги. И всё же мысль о другой жизни заняла в Гермионе совсем немного места и удержалась там. Пожалуй, ей было достаточно знать, что мир мог сложиться иначе. Если он способен вместить столько боли, почему бы ему не вместить и ещё одну возможность? Хотя бы одну, в которой никто не учится прощаться слишком рано.