Глава 25

Август. Август всегда казался Гермионе самым нечестным месяцем в году. Он манил запахом недозрелых садовых яблок и влажной земли, но в каждом его рассвете уже сквозило чистое прощание. После захвата поместья в него перебрался почти весь отряд, который до этого ютился в церкви: люди появлялись и исчезали, приносили новые карты и новости, а потом снова уходили. В коридорах постоянно кто-то ходил, жизнь не останавливалась ни на минуту. Авроры разбрасывали одежду по перилам лестницы, оставляли грязные кружки на подоконниках, могли среди ночи устроить громкий спор о квиддиче или трансгрессии, а потом искренне удивляться, почему половина дома грозится их проклясть. И всё же было одно преимущество, которого Гермионе так не хватало в церкви — можно было иногда закрыть дверь. Девочки наконец перебрались в несколько небольших комнат на втором этаже, отделившись от остальных. Там не то чтобы было очень просторно: несколько узких кроватей и старый шкаф, но это было суверенное место, где можно было спокойно переодеться или просто несколько минут побыть без десятка чужих взглядов. После месяцев, проведённых в церкви, где любая попытка остаться одной превращалась в грандиозную операцию, этого было достаточно, чтобы ощущать нелепую благодарность. На подоконнике западной лестницы уже третий день лежали записи Невилла, которые он неизменно искал по всему дому, пока Полумна не напоминала ему посмотреть «туда, где он вчера особенно долго думал». На кухне кто-то приколотил к стене криво вырезанную деревянную полку, и Гермиона до сих пор подозревала, что это был Рон, хотя тот упорно отрицал свою причастность к любой деятельности, требующей хотя бы приблизительного понимания маггловской геометрии. В одной из гостиных Джастин расстелил каким-то чудом добытый ковёр. Никто не знал, откуда именно он появился. Просто однажды утром посреди комнаты обнаружился старый потёртый персидский ковёр, и все предпочли сделать вид, что так всегда и было. Кингсли и Люпин же всё чаще возвращались к мысли, которую высказал Малфой. Если Волан-де-Морт действительно собирался воспользоваться древней родовой магией Розье, то подобное плетение не могло возникнуть из ниоткуда. Такой след, по их расчётам, мог сохраниться лишь в одном месте — фамильном склепе Розье в Суррее. Макгонагалл уже несколько дней вместе с группой специалистов подбирала диагностические заклинания, пытаясь придумать способ исследовать древнюю защиту, не разрушив всё одним неосторожным движением. Пока же оставалось только ждать. Ожидание, вопреки всем прежним представлениям Гермионы о природе человеческих мучений, оказалось способно стать ещё хуже, когда на третий день половина поместья одновременно начала чихать. Сначала заболел Джастин. Впрочем, его никто не воспринял всерьёз, потому что Джастин Финч-Флетчли переносил любое недомогание весьма картинно. Утром он пожаловался на першение в горле, к полудню потребовал сообщить Кингсли, что в ближайшей операции на него рассчитывать не следует, а вечером лежал на диване в бывшей музыкальной комнате, завернувшись в два одеяла и диктуя Невиллу список людей, которым надлежало передать его личные вещи после неизбежной кончины. — Мерлинова борода, у тебя всего лишь тридцать семь и две, — сообщил Невилл, щурясь на тонкую ртутную полоску маггловского термометра, который Гермиона зачем-то с упоением все эти годы таскала в своей сумке. — До распределения наследства, думаю, придётся подождать. — Это сейчас тридцать семь и две, к вечеру температура поползёт вверх, — хрипло возразил Джастин, прижимая ладонь ко лбу. — Ты понятия не имеешь, как работает эта зараза. — Ага, прогноз понятен, полагаю, скоро ты попросишь третье одеяло и чай. — Вот видишь, состояние критическое! Сердца у тебя нет! Полумна, сидевшая у его ног и неторопливо очищавшая яблоко маленьким складным ножом, некоторое время наблюдала, как кожура сворачивается в длинную красную спираль, а затем сказала, что высокая температура иногда помогает организму выжечь живущих в носоглотке пухлоспоров. Джастин, давно научившийся воспринимать её сообщения серьёзно, потребовал уточнить, насколько быстро пухлоспоры пожирают мозг. К следующему утру чихали уже Невилл, два аврора и Рон. Ещё через сутки вирус, до этого действовавший с осторожностью диверсанта, отказался от всякой избирательности и прошёлся по особняку так основательно, что в столовой кашляли с разных концов стола, в коридорах запахло бодроперцовым зельем, а возле единственной исправной ванной появилась очередь из людей с красными носами. Гермиона, естественно, объявила происходящее следствием скученности, плохой вентиляции и аврорской привычки пользоваться чужими кружками, после чего принялась наводить порядок. Она нашла в кладовой коробку старых пузырьков, перебрала их, выбросив всё просроченное или лишившееся этикеток, заставила Невилла вскипятить воду, Полумну — раздать чистые тряпки для холодных компрессов, а Рона, который утверждал, что чувствует себя превосходно, лечь обратно прежде, чем бы он упал сам. Рон сопротивлялся ровно до тех пор, пока, пытаясь доказать собственную дееспособность, не промахнулся мимо дверного проёма и с тихим удивлением не вошёл плечом в стену. — Я просто не рассчитал ширину. Да и свет тут падает как-то наперекосяк, у любого координация собьётся, — пробормотал он, позволяя Гермионе развернуть себя за локти в сторону ближайшей спальни. — Конечно, Рон, дом внезапно перестроился. Да у тебя глаза блестят так, будто ты объелся лихорадочных леденцов. Иди ложись, кому говорю! — Да это просто чистокровная архитектура — дрянь. Зуб даю, Малфои и им подобные специально заказывали такие углы, чтобы гости ломали себе шеи. — Марш в кровать! — Вот почему ты постоянно всеми командуешь, Гермиона? — Рональд! Он посмотрел на неё мутными глазами, в которых ещё тлела готовность спорить, однако сил для самого спора уже не нашлось, поэтому Рон только скинул ботинки, не развязывая шнурков, рухнул поперёк кровати и спустя минуту уснул, прижав к груди свёрнутое одеяло, которое, вероятно, принял за подушку. Гарри держался дольше остальных — Гермиона подозревала, что исключительно из упрямства, — хоть и напоминал ходячего инфернала. Он утверждал, что у него всего лишь немного болит голова, пока Джинни не взяла его за подбородок, заставив открыть рот, и не сообщила, что горло у него выглядит так, словно внутри пытались развести костёр. — Какой-то совсем не медицинский термин, — сипло заметил Гарри, упрямо пытаясь высвободить челюсть из её пальцев. — О, именно поэтому ты его и смог понять. — Я нужен на вечернем дежурстве. — Думаю, там нужен кто-нибудь, кто не заснёт стоя и не заразит весь караул. — Что за глупости? Не засну я стоя! Гарри произнёс это так оскорблённо, что Джинни промолчала. Она лишь положила ладонь ему на грудь и слегка толкнула. Он, легко потеряв равновесие, сел на край кровати и несколько секунд смотрел перед собой, вероятно, пересматривая прежнюю оценку своих физических возможностей. Гермиона тем временем носилась между комнатами, раздавая зелья, меняя воду, проветривая коридоры и всё сильнее раздражаясь на собственный организм, который в самый неподходящий момент начал проявлять первые признаки неблагонадёжности. К вечеру у неё ломило поясницу, кожа неприятно болела от прикосновения ткани, а мысли, ещё утром выстраивавшиеся в привычные цепочки, теперь разбредались в разные стороны, и поймать их удавалось лишь после нескольких попыток. Она решила, что это усталость. Да, точно усталость. Ну, и вероятно, ещё обезвоживание. Затем, чихнув четыре раза подряд над котлом с противопростудным зельем и едва не уронив внутрь деревянную ложку, была вынуждена допустить существование третьего варианта. Признавать болезнь Гермиона, конечно, не собиралась. Больной человек имел роскошь лечь и не отвечать за остальных, а Гермиона была разумной ведьмой. Она видела вокруг слишком много людей, которые пользовались этим правом одновременно, а потому сочла своё участие в эпидемии организационно нецелесообразным. Оказалось, даже разумность редко переживала температуру выше тридцати восьми градусов, хотя сама Гермиона ещё не знала точных цифр и предпочитала считать, что её лицо просто горит от близости котла. Она, придерживая поднос бедром, как раз пыталась открыть локтём дверь, когда та неожиданно распахнулась с другой стороны и Гермиона врезалась в чью-то грудь, расплескав настойку на пол и собственный рукав. — Просто отлично, — произнёс Малфой, отступая на полшага и рассматривая мокрое пятно на рубашке. — Я столько лет избегал смерти, чтобы в итоге быть убитым кипятком из твоих рук, Грейнджер. — Не драматизируй, Малфой, это всего лишь ромашка, а не яд василиска. — Прости, но вспоминая твои сомнительные успехи на уроках зельеварения, я не могу тебе до конца доверять в этом вопросе. Он выглядел откровенно паршиво. Кожа приобрела прозрачный оттенок, который у Малфоя обычно означал либо сильную усталость, либо желание кого-нибудь проклясть, под глазами залегли тени, а голос звучал ниже обычного, отчего каждое произнесенное им оскорбление получало дополнительную убедительность. — Ты тоже заболел, — сказала Гермиона, смещая поднос на ладонь и внимательнее разглядывая Драко. — Какая наблюдательность. Полагаю, через несколько минут ты установишь, что на улице август. — И давно? — Что именно? Август? — Не паясничай. Температура, Малфой. — Нет у меня никакой температуры. Он тут же кашлянул, сжав кулак возле рта, и отвернулся к стене. Кашель вышел глубоким, неприятным, заставив его на секунду прикрыть глаза, а Гермиону — испытать раздражение. Она не любила, когда люди лгут, особенно о вещах, легко поддающихся проверке. Она поставила поднос на узкий столик возле двери, протянула руку и приложила ладонь к его лбу. Малфой застыл. Гермиона тоже — главным образом потому, что только после прикосновения вспомнила: между ними всё ещё существовал целый ряд причин не трогать друг друга без предупреждения. А лучше не трогать вообще. Кожа у него оказалась горячей, сухой и… странно уязвимой на ощупь. Малфой смотрел сверху вниз, видимо не понимая свой роли в странном маггловском обряде, и Гермиона, почувствовав себя глупо, уже собиралась убрать руку, когда он перехватил её за запястье. — Ты, кстати, и сама горишь, — заметил он, слегка нахмурившись. — Не переводи тему. — Грейнджер, научись воспринимать встречные аргументы с достоинством. — Я просто устала, ничего такого. — Кто бы сомневался, организм Гермионы Грейнджер слишком дисциплинирован и уникален, чтобы болеть. Было бы просто плебейством признать, что плохо себя чувствуешь. Она выдернула руку, чувствуя, как от резкого движения по затылку прошла тяжёлая пульсация. — Отстань, мне нужно разнести зелье. — Кому конкретно ты собралась его относить? — Всем. — Грейнджер, охренеть можно, какая исчерпывающая формулировка. Надеюсь, в лечебном деле ты всё же пользуешься более точными дозировками. Гермиона подхватила поднос, однако Малфой, не спрашивая разрешения, вырвал его у неё, придерживая одной рукой, а второй вынул ближайший пузырёк и поднёс к свету. Жидкость внутри была мутно-жёлтой, с осадком на дне. Он покрутил стекло, прочёл этикетку и поморщился. — Это против лихорадки? — Да. — Тогда выпей. — Оно для Рона. — Уизли дрыхнет, храпя как соплохвост. вряд ли ему сейчас требуется зелье, скорее нам — заглушающие чары. — Значит, выпьет, когда проснётся! Она потянулась за флаконом, но Малфой поднял руку выше, воспользовавшись разницей в росте. Вот жеш гад. Гермиона, разумеется, тут же совершенно забыла о недомогании. — Ты рехнулся? Отдай немедленно! — Открой рот. — С ума сошёл? — Вопрос спорный, хотя сейчас речь не обо мне. — Малфой, я сама решу, когда мне принимать… — …лекарство, да, разумеется, сразу после того, как закончишь лечить всех остальных, проверишь защиту, перепишешь отчёт и лично отправишься в Суррей осматривать склеп. Открой рот, Грейнджер, пока я не позвал Лавгуд, и она не свела тебя с ума, объясняя, что вирус питается чрезмерным чувством ответственности. Гермиона посмотрела на него, пытаясь найти подходящий ответ, но мысли двигались медленно, будто пробирались через тёплую воду, а Малфой стоял совсем близко, и от него буквально разило уверенностью в собственной победе. — Чёртов слизеринец. — Пей. Она выхватила пузырёк и опрокинула содержимое в рот, едва не подавившись от горького травяного вкуса. Малфой наблюдал, приподняв бровь, и Гермиона, проглотив, с силой ткнула пустой флакон ему в грудь. — Теперь доволен? — Нет, если быть честным. Ты пролила мне настойку на рубашку, заразила, вероятно, ещё тремя заболеваниями и едва не разбила пузырёк. Если завтра я проснусь с непреодолимым желанием броситься спасать всех домашних эльфов Британии, Грейнджер, это будет полностью на твоей совести. — Очень смешно! Тебя заразил кто-то из авроров. — Хм, слишком много надежд на тех, кто с завидной регулярностью выводит тебя из себя. — Авроры не… — Да-да, они твоя основная среда обитания, что, полагаю, объясняет ухудшение манер. Хуже, чем было в Хогвартсе, Грейнджер, как ты позволила этому случиться, тс-тс-тс? Он покачал головой и невозмутимо направился по коридору, унося поднос. Гермиона несколько секунд стояла на месте, не вполне понимая, когда именно её собственная работа перешла в руки Малфоя и почему она вообще позволила этому случиться. Потом решила всё-таки догнать его, и чуть не упала, зацепившись носком за край ковра. — Ты куда ещё собрался, Малфой? — Отнести это твоё подозрительное варево. — Я и сама прекрасно справляюсь! — Ты когда-нибудь вообще бываешь способна признать собственное поражение? — Пф, у меня нет никаких проблем с тем, чтобы оказаться неправой или уязвимой, просто это должно быть релевантно ситуации, а сейчас нет ничего указывающего… — Мерлин, Грейнджер, и так дышать нечем. — ….на то, что я не смогу справиться со своей задачей. — Поговорим об этом, когда примерно через пять минут ты потеряешь сознание. Будет здорово, если это случится не на лестнице, где кому-нибудь снова придётся тебя поднимать. — Снова? — Неважно. — Нет, подожди, когда это я вообще… — Грейнджер, — Малфой остановился так резко, что она едва не врезалась в него второй раз, и повернулся, придерживая поднос у живота. — Я болен, ты больна, весь этот дом издаёт звуки туберкулёзного оркестра, а где-то внизу Финч-Флетчли уже час объясняет Лонгботтому, в какой мантии желает быть похороненным. Давай хотя бы один день проведём без расследования каждой моей оговорки. Гермиона хотела возразить, потому что расследование оговорок Малфоя за последние недели превратилось в отдельное направление их общения, однако за дверью действительно раздался голос Джастина, требовавшего не использовать на похоронах бордовый цвет, поскольку тот «выявляет нездоровую желтизну кожи», и она невольно рассмеялась. Смех сразу перешёл в кашель. Гермиона согнулась, прикрыв рот рукой. Горло адски саднило. Малфой неожиданно протянул руку, видимо, машинально намереваясь положить ладонь ей между лопаток, но вовремя опомнился и одёрнул себя. Гермиона выпрямилась, тяжело дыша, и вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони, решив, что болезнь — достаточная причина, чтобы не придавать значения некоторым намерениям. — Грейнджер, иди спать, или что ты там делаешь, чтобы восстановить свой воспалённый мозг, — сказал Драко уже мягче, хотя тут же испортил впечатление, добавив: — Заодно вылечишь мою головную боль, когда наконец заткнёшься — от твоего писка у меня началась мигрень. — Пф, глупости какие, — Гермиона собиралась промолчать, проиллюстрировав свою мысль одним лишь взглядом, но не вышло. — А ты? — Сначала отнесу это Тео и Лонгботтому. — Тео тоже заболел? Лицо Малфоя едва заметно изменилось. — Немного. — Если у него высокая температура, нужно… — Не твоего ума дело, я сам разберусь. Ответ прозвучал резче предыдущих, и на секунду между ними вернулось прежнее напряжение, немедленно наращивающее зубы. Гермиона уже собиралась напомнить, что умение угрожающе хмуриться не относится к целительству, потом заметила, как сильно Драко сжал край подноса, стараясь удержать дрожь в пальцах, и передумала. — Хорошо, — сказала она, после короткого колебания подталкивая на подносе ближе к краю ещё один пузырёк. — Это ему после еды. Не натощак, иначе будет тошнить. Малфой кивнул. — А это тебе, — она протянула флакон. — Мне ничего не нужно. — Драко. Имя вырвалось без расчёта, и они оба услышали его слишком отчётливо. Гермиона замерла, держа пузырёк между пальцами. Малфой посмотрел на неё с лёгким удивлением, которое тут же спрятал за привычной насмешкой. — Какая интимность. Ещё немного лихорадки — и ты начнёшь желать мне доброго утра. — Забери лекарство, Малфой, пока я не влила его тебе в нос. Он всё-таки взял пузырёк, коснувшись кончиками пальцев её ладони, и двинулся дальше по коридору, осторожнее придерживая поднос на повороте. Гермиона смотрела ему вслед ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: он не уронит зелья, не потеряет сознание и действительно направляется к комнате Тео. После чего поплелась в свою спальню, по пути дважды останавливаясь, чтобы переждать головокружение. Джинни, лежала поперёк кровати в одних носках, а рядом Полумна аккуратно раскладывала на тумбочке влажные листья только что собранной мяты. — Драклова матерь, где тебя носило? — простонала Джинни, приоткрывая один глаз. — Вообще-то я пыталась заботиться о вас. — Ужасно эгоистично с твоей стороны, — сообщила она, сдвигаясь к стене и освобождая место. — Теперь ложись и дай кому-нибудь позаботиться о тебе. Гермиона хотела сказать, что кровать слишком узкая, и Полумна уже сидит здесь, а Джинни требуется отдых и вообще она сама прекрасно справляется, однако слова не сложились в предложение, а матрас выглядел настолько убедительно, что вся её система аргументации распалась ещё до начала. Она легла с краю, стараясь не занимать слишком много пространства, и Джинни тут же накрыла её половиной одеяла. — Малфой утащил лекарства, — пробормотала Гермиона, закрывая глаза. — Тогда мы точно все умрём, — отозвалась Джинни. Полумна осторожно приложила к гермиониному лбу влажный лист мяты. Та собиралась возмутиться, но тепло уже медленно растекалось по телу, унося за собой остатки сопротивления, а где-то в коридоре Малфой хрипло ругался с Джастином, который отказывался пить зелье из-за «сомнительного цвета». Гермиона прислушалась, невольно улыбаясь в подушку. Так они пролежали около часа, но сложно отдыхать в месте, где кашляли сразу в трёх разных тональностях. С разницей в какие-нибудь десять минут они выбрались из-под одеял и расползлись по поместью. На кухне двое авроров спорили, можно ли обеззаразить ложку огненным заклятием, и один уже предлагал перейти от теории к опыту. Гермиона, сжимая под мышкой тонкий плед, ушла оттуда прежде, чем опыт стал общим достоянием. Она попробовала гостиную — там Гарри спал, положив голову Джинни на колени. Когда они вообще успели там устроиться? Сама Джинни одной рукой перебирала его волосы, а второй показывала Гермионе неприличный жест, ясно означавший, что всякий, кто нарушит этот редкий покой, будет умерщвлён сразу после выздоровления. Оранжерею заняли Невилл и Полумна. Лонгботтом сидел на старой табуретке и с нарочитой серьёзностью слушал, как Полумна объясняет ему, что простуда иногда выбирает особенно добрых людей, потому что внутри у них теплее. Оставался западный коридор, куда почти никто не ходил из-за выбитого окна и сырости, зато в дальнем конце, по воспоминаниям Гермионы, была небольшая проходная гостиная с одним диваном, выцветшим ковром и, главное, дверью, которую можно было закрыть. Она толкнула её плечом, сладко представляя, как ляжет хотя бы на десять минут, завернётся в плед, закроет глаза и позволит миру существовать без её непосредственного участия. Но мир, разумеется, уже лежал на диване. Малфой устроился поперёк него, вытянув длинные ноги на подлокотник и положив одну руку под голову. Услышав, что дверь открылась, Драко медленно перевёл на неё глаза. — Занято, — голос звучал так хрипло, что колкость получилась совсем беззубой. — Я вижу, — Гермиона придержала дверь, собираясь сразу уйти, и всё-таки задержалась. — Ты что здесь делаешь? — Лежу, Грейнджер, если ты не заметила. — Малфой, я имею в виду, почему ты не в своей комнате? — Там Тео, он кашляет так, будто собирается выплюнуть собственные лёгкие. Он прикрыл глаза, давая понять, что аудиенция окончена, однако Гермиона уже вошла, закрыла дверь и осталась стоять возле неё. Уйти теперь означало признать, что его первая реплика подействовала, остаться — провести редкий свободный промежуток рядом с человеком, который раздражал её даже в болезненном состоянии. — Он выпил все зелья? — Грейнджер, не включай режим заботливой мамочки, это бесит. — Я просто спросила. — Ты никогда просто не спрашиваешь. У тебя любой вопрос рождается уже беременным ещё пятью. Она приоткрыла рот, придумав сразу несколько достойных ответов, но один из них требовал слишком много сил, другой был слабоват, а третий, вероятно, заставил бы их спорить с пеной у рта до завтрашнего вечера. Гермиона промолчала, считая это проявлением зрелости. Малфой, наблюдая за ней из-под тяжёлых век, наверняка считал иначе, однако благоразумно оставил своё мнение при себе. — Хорошо, — сказала она наконец, поворачиваясь к двери. — Наслаждайся одиночеством и воспалением лёгких. — О, поверь мне, я постараюсь. Гермиона переступила с ноги на ногу, но не сделала ни шага к двери. — Ты собиралась уйти, — напомнил Малфой. — Угу, собиралась. — И это на редкость светлая мысль в твоей голове, Грейнджер. Действуй! Она постояла ещё секунду, затем, с досадой понимая, что уже приняла противоположное решение, прошла к креслу возле окна. Сиденье оказалось влажным от дождя, который заносило сквозь разбитое стекло. Гермиона потрогала обивку, поморщилась и посмотрела на пол. — Не вздумай, — сказал Малфой, не открывая глаз. Она вздрогнула. — Ты даже не знаешь… — О, это несложная задача, Грейнджер — ты уже оцениваешь свободное место. — Вовсе нет! Может, я просто пытаюсь понять, насколько сильно диван прогнулся под твоим самомнением. — Тогда проводи расчёты в другой комнате, будь добра. Гермиона развернула плед, сложила его вдвое и опустилась на ковёр, прислонившись спиной к дивану. Пол оказался холодным даже сквозь ткань, зато здесь не пахло лекарствами, не было чужого кашля за тонкой перегородкой, а дождь, попадая на карниз, создавал достаточно ровный шум, чтобы голова перестала пульсировать при каждой мысли. Малфой дышал тяжеловато и слишком размеренно, явно пытаясь делать это незаметно. Гермиона подтянула колени к груди, завернулась в край одеяла и прикрыла глаза, чувствуя, как прохлада пробирается под рубашку, а температура внутри тела, напротив, медленно превращает кожу в болезненно тесную оболочку. — Довольна? Нашла уединение? — спросил он спустя некоторое время. — Почти. — Я могу перестать дышать, если это поможет. — Учитывая твой нынешний вид, думаю, ждать осталось недолго. — Ты исключительно заботлива, истинная гриффиндорка. — Не обольщайся, я сегодня уже раздала заботу всем остальным, тебе не осталось ни крохи, Малфой. Ни ка-пель-ки! Он фыркнул и тут же кашлянул, резко отвернув лицо в сгиб локтя. Кашель долго не отпускал, заставляя диван поскрипывать под его телом, и Гермиона, удерживая себя от желания немедленно подняться, считала вдохи. Глупость какая. Когда приступ закончился, Драко остался лежать неподвижно, прижав предплечье ко рту. — Звучит хуже, чем «немного простыл». — Думаю, что-то аллергическое — полагаю, на твоих волосах скопилось слишком много пыли. — Малфой, ты всегда так реагируешь, когда тебе помогают? — Мне никто не помогает. Ты сидишь на полу и критикуешь моё дыхание. — Ничего я не критикую, я же не твой колдомедик, да и тот, думаю, смог бы только написать: «Пациент высокомерен, раздражителен, отказывается от лечения и, судя по всему, не представляет особой ценности для общества». Драко тихо рассмеялся, и звук получился непривычным — короткий и тёплый, хотя последнее Гермиона сразу же списала на лихорадку. Температура многое искажала: расстояния, лица и смысл чужого присутствия. Возможно, поэтому она осталась, хотя предпочитала думать, что просто устала искать другое место. Малфой сдвинулся, освобождая край дивана. — Если собираешься ещё час сидеть здесь, действовать мне на нервы и изображать мученицу, поднимись хотя бы с пола. От твоего самопожертвования тянет сквозняком. Гермиона посмотрела на освободившееся место. — Ни за что на свете не лягу рядом с тобой, даже под страхом получить аваду… — Тогда продолжай зарабатывать воспаление почек из принципа. — …кроме того, на диване едва помещается один человек. — Ты значительно меньше, чем о себе думаешь, полагаю поэтому и компенсируешь размер раздутым самомнением. — Ха, полагаю это мужская стратегия! — Мне такие проблемы не знакомы. — Ну конечно, великий Драко Малфой идеален до… — Гермиона запнулась, стараясь не прозвучать двусмысленно, но, в конце концов, сдалась, издав звук, который мог бы быть признаком капитуляции. Чем, конечно же, не являлся. — Твоё воображение сейчас слишком бурно работает, Грейнджер. Тебя так сильно волнует моё присутствие? — Твоё присутствие, Малфой, волнует меня не больше, чем закупка навоза для мандрагор, — она упрямо вздёрнула подбородок, чувствуя что-то сродни ликованию. Драко хмыкнул. — Тогда, может быть, всё-таки поднимешь свою задницу на диван? Она уже собиралась отказаться, главным образом потому, что предложение исходило от него и, следовательно, обязано было содержать скрытое унижение, однако ковёр был холодным, голова кружилась, а тело с каждой минутой становилось тяжелее. Малфой подвинул ноги, освобождая место, Гермиона устроилась рядом — его голова возле подлокотника, её у другого конца, между ними оставалось достаточно пространства, чтобы сохранить взаимную неприязнь и одну общую складку одеяла, которую Гермиона сразу потянула на себя. — Это моё, Грейнджер. — Ты не в себе, я принесла его! — Оно лежало на полу моей комнаты. — Технически это вообще не твоя комната! Она всё-таки вытянула ткань ещё на несколько сантиметров и укрыла ноги. Малфой лениво потянул край обратно, но сил для настоящей борьбы у обоих не было, поэтому одеяло застыло между ними в состоянии политического компромисса, едва прикрывая каждого. — Ты правда считаешь, что мы найдём что-нибудь полезное в склепе? — спросила Гермиона, разглядывая пятно от сырости на потолке. — Без понятия, я предложил искать пример артефакта, а склеп выбрал Бруствер. — Ты мог возразить, если тебе не нравился план. — О, я пытался. — Что-то я не припомню. Когда это? — Пока ты объясняла всем, почему диагностические чары Макгонагалл должны включать трёхслойную проверку на кровное эхо. — Но это действительно важно! — Гермиона чуть было не взвизгнула. — Вот именно поэтому никто меня и не услышал. — Хорошо, Малфой, и что ты предлагаешь? — Найти живого Розье. Она повернулась быстрее, чем позволяла больная голова, и сразу пожалела. — Ты предлагаешь кого-то похитить? — Я ничего не предлагаю, Грейнджер. Я лежу с температурой, делю одеяло с человеком, который обдаёт меня жаром, как из грёбаной печки, и рассуждаю. Попробуй, это освобождает мысли от необходимости немедленно становиться планом. — Ты тоже не ледяной, Малфой! Гермиона подтянула одеяло выше, случайно задев его ступню своей. Оба слегка отдёрнули ноги, затем почти одновременно решили, что реакция выглядит слишком глупо, и вернули их обратно, теперь осторожнее распределив пространство. — Рон считает, что вы с Тео можете нас предать. — Хм, разумно. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. На его месте я бы думал то же самое. Гермиона несколько секунд смотрела на Драко, пытаясь понять, шутит ли он. — А ты нас… предаешь? — Нет, — он медленно провёл языком по пересохшей нижней губе. Гермиона хотела спросить ещё что-нибудь, например, что именно произошло с ним и Тео за годы войны. Однако вспомнила собственные разговоры с Ноттом, предупреждение Малфоя, его болезненную охрану чужих границ и оставила вопросы там, где они возникли. Это было чем-то новым. Дождь шуршал по подоконнику, Малфой дышал рядом, всё ещё тяжело, однако чуть ровнее, а их ступни под одеялом снова случайно соприкоснулись и на этот раз остались на месте. Гермиона решила, что дело в тесном диване. Ну, или в вирусе. Существовало множество вполне разумных объяснений тому, почему она не отодвинулась, и ни одно из них не требовало немедленного анализа. Поэтому она позволила себе просто лежать рядом с другим человеком, ничего для него не делая и ничего от него не требуя, пока сон медленно стирал границы между чужим теплом и её собственным.

***

Портключ выбросил их на окраине старого кладбища. Гарри выпрямился первым, в темноте было видно, как он несколько раз крутанул ремешок на запястье, а затем коротко кивнул самому себе. Перед ними, за покосившейся кованой оградой, начиналось то, что могло принести разгадку и дать фору перед Волан-де-Мортом. Кладбище оказалось достаточно просторным: несколько старых тисов, вытянувшихся к небу чёрными свечами, белёсые плиты, местами покосившиеся и ушедшие под землю, узкие дорожки между ними, заросшие мхом. — Как же я не люблю кладбища, — пробормотала Джинни. — Кладбища обычно взаимны, — так же тихо ответил Малфой. Она наградила его взглядом, который даже темнота не сумела смягчить. Тео, стоявший впереди, едва заметно поднял ладонь, и все тут же замерли. Он долго смотрел куда-то между двумя надгробиями, затем медленно покачал головой. — Ложная тревога. — Что там было? — шепнула Гермиона. — Лиса. — Откуда ты… — У неё глаза по-особенному отражают свет. Гермиона уже давно перестала удивляться количеству совершенно бесполезных знаний, которыми обладал Теодор Нотт. Хотя, тут как посмотреть, возможно, исключительно полезных. Они перелезли через низкую ограду. Трава доходила почти до колен и шуршала так громко, что Гермионе всё время казалось — их слышно за несколько миль. Она ловила себя на том, что невольно наступает точно в следы Тео, который, к слову, двигался удивительно тихо для человека своего роста. Малфой всё время исчезал, стоило Гермионе перевести взгляд, как он уже оказывался на несколько шагов левее или правее, растворяясь между памятниками, точно призрак. — Там, — Гарри указал вперёд. Склеп был значительно больше остальных захоронений. Тяжёлая прямоугольная постройка из светлого камня почти полностью скрывалась под плющом. На верхней части ещё различался фамильный герб Розье, выщербленный временем, но всё ещё узнаваемый. Теодор подошёл к склепу первым, остановившись в нескольких шагах от каменной двери и не торопясь приближаться дальше. Голубые глаза оставались прикованы к тонкой полосе земли у основания стены, а правая рука, державшая палочку, двигалась осторожно. Гермиона опустилась рядом на одно колено, достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо пергамент с инструкциями Макгонагалл и, зажав его между пальцами левой руки, пробежалась глазами по перечню диагностических чар, хотя знала порядок почти наизусть — ей всё равно требовалось видеть слова перед собой, потому что только написанное обладало достаточной устойчивостью, когда вокруг стояли мёртвые. — Начнём с внешнего слоя, — прошептала она, расправив пергамент на плоской вершине соседнего надгробия и придавив угол небольшим камнем, чтобы ветер не завернул его обратно. — Макгонагалл просила ничего не направлять непосредственно в дверь, пока мы не поймём, замыкается ли защита на входе или уходит под землю. — Я помню, — отозвался Тео, не глядя на неё, и медленно провёл палочкой слева направо, выводя в воздухе узкую дугу. — Забавно, что ты предполагаешь у меня способность забыть инструкции за те сорок минут, которые заняла дорога. Гермиона хотела ответить, однако в тот же миг на конце его палочки проступила тонкая белая нить, она протянулась в воздухе, плавно изгибаясь вдоль стены, и Тео сразу перестал улыбаться, чуть наклонив голову, чтобы проследить, как диагностическое заклинание ведёт себя возле герба. Гермиона подняла собственную палочку, произнесла первую формулу и почувствовала знакомое давление в запястье — осторожный отклик магии по ту сторону камня. На пергаменте под её ладонью начали проступать линии. Сначала одна, бледно-серая, затем ещё две, пересекавшиеся возле основания двери, после чего чернила дрогнули и пошли в сторону, убегая за край листа. Гермиона быстро перевернула его, подложив второй, и стала записывать время реакции, направление потока и почти незаметное изменение температуры воздуха, которое ощущалось в костяшках пальцев. Тео, стоявший теперь настолько близко к стене, что носок его ботинка касался корней плюща, медленно повёл палочкой вниз, прослеживая ход чар под каменную кладку, и Гермиона увидела, как на его лице появилась сосредоточенность — брови слегка сходились, губы шевелились, повторяя без звука старые формулы, а свободная рука машинально искала опору и в конце концов легла на край соседнего надгробия. Чуть дальше Гарри, Джинни и Малфой разошлись по трём сторонам периметра, заранее договорившись держать склеп в поле зрения и не собираться всем вместе в одной точке. Гарри двигался вдоль восточной ограды, время от времени останавливался возле просевших плит и всматривался в тёмные просветы между тисами. Джинни ушла к северной стороне, где кладбище спускалось в неглубокую низину, и вскоре от неё остались только редкие движения — рыжие волосы, убранные в пучок, на мгновение появлялись между памятниками, а затем снова исчезали. Малфой выбрал западную сторону, ближайшую к старой дороге. Он задерживался возле глубоких теней, проверяя низкие участки ограды и обходя деревья с той стороны, где человек мог спрятаться, не выходя под лунный свет. Гермиона несколько раз замечала, что он возвращается чаще, чем требовала схема патрулирования, каждый раз словно случайно оказываясь с той стороны, откуда лучше всего было видно Тео. — Здесь есть кровное эхо, — тихо произнёс Нотт, опускаясь на корточки, он провёл двумя пальцами над самой землёй. — Немного выветрившееся, однако оно замыкается не на останках. Гермиона приблизилась, придерживая пергамент коленом, и направила второе диагностическое заклинание туда, куда он указал. Тонкая голубая сетка появилась всего на мгновение, повторяя очертания каменной стены, затем втянулась внутрь, оставив на сетчатке тёмные пятна. Гермиона моргнула, записывая результат почти вслепую, и почувствовала, как Тео осторожно перехватил её за запястье прежде, чем она успела произнести следующую формулу. — Подожди! — Я видела, что оно ушло внутрь. — Именно поэтому подожди. Второй импульс может быть принят за попытку вскрытия. — Макгонагалл писала, что интервал достаточно выдержать до полного затухания. — Оно ещё не затухло. Гермиона посмотрела на стену, ничего не увидела и уже собиралась возразить, когда Тео взял с надгробия маленький камень, подбросил его на ладони и осторожно кинул в сторону двери. Камень не долетел каких-нибудь нескольких дюймов: воздух перед ним дрогнул, вокруг серой поверхности мгновенно сомкнулся тонкий прозрачный слой, а затем предмет без звука рассыпался в пыль, настолько мелкую, что ветер унёс её прежде, чем она успела осесть на траву. Они оба замерли. — Хорошо, — сказала Гермиона спустя несколько секунд и медленно опустила палочку. — Это я запишу особенно крупно. — Можешь также подчеркнуть, что я был прав. Тео едва заметно улыбнулся, позволяя ей высвободить руку, однако пальцы Гермионы ещё некоторое время помнили давление его ладони. В голове уже выстраивалась новая схема. Она быстро записала вывод, добавив на полях вопрос о возможности фазового смещения, затем, разогнув затёкшую спину, посмотрела на Гарри. Тот стоял возле ограды, приложив два пальца к губам. — Давайте скорее, — прошептал Гарри. — У нас, может быть, минут двадцать до следующего патруля. — Патруля? Откуда взялся патруль? — Гермиона удивлённо уставилась на друга. — На южной дороге следы сапог, и довольно свежие. Мне кажется, четверо или пятеро, и они… ходят по кругу. Малфой подошёл ближе. — Сейчас наружный слой не главное, — произнёс он, глядя на дверь склепа. — Нам нужно понять, на чём держится контур, и уходить. Если это место действительно проверяют, мы понятия не имеем, кто они и сколько их. — Мы только начали, — Гермиона развернула исписанный пергамент, показывая ему пересекающиеся линии. — Здесь минимум три самостоятельных плетения, одно уходит под землю, второе замкнуто на герб, третье реагирует на физическое приближение. Нам нужно установить порядок их наложения, иначе записи ничего не дадут. — Записи ничего не дадут и в том случае, если нас найдут лежащими возле склепа в виде аккуратных кучек пепла. Тео, не отрывая взгляда от серебристой линии, проступившей у основания стены после очередного заклинания, свободной рукой слегка коснулся локтя Малфоя — едва заметное движение, похожее на попытку остановить спор. — Пятнадцать минут, — сказал он спокойно. — Я проверю связку под землёй, Гермиона снимет отклик с герба. После этого уходим, даже если результат окажется неполным. Драко поджал губы, явно желая возразить, посмотрел на руку Нотта, затем на лицо и всё-таки кивнул, хотя согласие далось ему нелегко. Так Малфой уступал только Тео и лишь тогда, когда понимал, что дальнейший спор превратится в шум, а шум — в опасность. Гермиона снова повернулась к склепу, размяла пальцы и подняла палочку к гербу Розье. Теперь, зная о внешней границе, она действовала медленнее, позволяя заклинанию расползаться вдоль поверхности и считывать следы магии. На пергаменте возникли новые знаки — сперва несколько неразборчивых рун, затем контур человеческой ладони, перечёркнутый тремя дугами, и Гермиона почувствовала, как внутри поднимается знакомое исследовательское возбуждение, почти забытое за годы войны. Тео, работавший рядом, тихо произносил счёт, почему-то на французском, отмечая интервалы между импульсами. Гермиона подхватила ритм, записывая каждое изменение. Сначала она услышала едва уловимый шорох, Гермиона даже не сразу поняла, что именно заставило её поднять голову. Возможно, дело было в том, что Тео перестал считать интервалы и замер, не закончив фразу на полуслове. Или тело, натренированное годами войны, раньше сознания уловило изменение в воздухе. Она медленно оторвала палочку от герба Розье и, стараясь не делать резких движений, посмотрела на Тео. Тот уже смотрел куда-то поверх её плеча, в сторону заросшей дорожки, ведущей к южной ограде. — Ты слышишь? — едва шевеля губами, спросила Гермиона. Тео не ответил, однако поднял свободную руку и медленно согнул два пальца — условный знак, что услышал движение, но пока не может определить источник. Она прислушалась. Раздался короткий, почти неразличимый скрежет, будто подошва задела край камня, а следом ещё один, уже с другой стороны. — Заканчиваем, — прошептала Гермиона, уже опуская взгляд к пергаментам. — Всё, что есть, переносим сейчас. — Согласен. Хоть Тео и говорил спокойно, но его пальцы двигались быстрее прежнего. Он коснулся палочкой исписанных листов, и чернильные линии, ещё секунду назад разбросанные по полям, начали собираться в плотные ряды, складываясь в схему. Гермиона одновременно вытащила из сумки зачарованный блокнот и провела по обложке большим пальцем, активируя копирующие чары. Страницы внутри зашелестели сами, принимая на себя рисунки и первые догадки о порядке наложения плетений. Её раздражало, что работа оставалась незавершённой. Они подошли слишком близко к пониманию: уже было ясно, что защита склепа состоит не из одного целого, а из нескольких слоёв, наложенных в разные эпохи. Ещё немного — и они смогли бы определить, можно ли воспроизвести такую же структуру для крестража, который хотел создать Волан-де-Морт. Но война редко позволяла закончить мысль. Слева раздался тихий свист. Гермиона свернула пергаменты так резко, что край порезал палец, однако боли она не почувствовала. Тео уже поднялся, не выпрямляясь до конца, и заслонил её плечом, одновременно направляя палочку в темноту. — Где остальные? — прошептала она. — Поттер у ограды. Джинни севернее. Драко… Из-за склепа появился Малфой, двигаясь быстро и бесшумно. Добравшись до них, он присел рядом и сразу схватил Тео за рукав, подтягивая ближе к стене. — Нас обходят с трёх сторон. — Сколько? — спросила Гермиона. — Думаю, не меньше десяти. — Ты уверен? — Нет, Грейнджер, я решил разнообразить ночь и сочинил засаду. Несмотря на резкость, голос у него был холодным, и только слишком быстрый вдох между словами выдавал напряжение. Гарри появился через несколько секунд, пригнувшись между двумя надгробиями, а за ним, едва касаясь его плеча, Джинни. Они собрались у стены склепа, где камень хоть немного прикрывал от дороги, и на краткий миг Гермионе показалось, что всё ещё можно исправить: портключи у каждого при себе, записи сохранены, до ограды не больше тридцати шагов. Потом Гарри покачал головой. — Кажется, они наложили антиаппарационный купол. — Когда успели?! — Гермиона почувствовала, как её собственный голос становится выше, и заставила себя выдохнуть. — Не знаю. Клянусь, несколько минут назад его не было. Гермиона сильнее прижала сумку к себе. — Спокойно, у нас же есть портключи, — уверенно заявила Джинни. — Проверил, — Гарри сжал в ладони небольшой металлический жетон. — Мой не работает! — Как это вообще возможно?! Каждый попробовал сжать свой жетон. Безрезультатно. — Так, выяснять, что за чертовщина с порт-ключами будем потом, а сейчас пробиваемся к северной ограде, — сказал Малфой, окидывая их быстрым взглядом. — Там низина, меньше открытого пространства. — Южнее дорога ближе, — возразила Гермиона. — И поэтому там может оказаться больше людей. Шорох прошёл вокруг склепа сразу с нескольких сторон, в темноте между надгробиями проступили тени — сначала две, затем ещё несколько. — Приготовились, — произнёс Гарри. Гермиона направила палочку в темноту и заставила себя дышать ровно. Самая мучительная часть любого боя происходила за секунду до его начала, когда тело уже было готово бежать и убивать, а мир всё ещё сохранял иллюзию неподвижности. В эту короткую паузу ум успевал предложить десятки вариантов будущего, каждый хуже предыдущего, и человеку приходилось выбрать единственный способ не сойти с ума — перестать думать дальше первого движения. Из темноты слева вырвался красный луч и ударил в угол склепа. Гарри ответил мгновенно, яркая синяя вспышка рассекла кладбище и попала в ближайшую фигуру, однако вместо крика послышался только удар тела о землю. Следом ночь раскололась. Заклятия полетели со всех сторон, отражаясь от надгробий и срезая ветки деревьев. Гермиона успела выставить щит перед собой и Джинни, почувствовала, как удар прошёл по руке до самого плеча, и уже в следующую секунду бросила ответное проклятие туда, где мелькнул край чёрной мантии. — Справа! — крикнула Джинни. Гермиона пригнулась, и зелёный луч прошёл над самой головой, настолько близко, что волосы на затылке поднялись от жара. Кладбище, которое всего минуту назад казалось мёртвым и пустым, теперь горело вспышками магии, и тени между могилами двигались к ним, уверенно сжимая кольцо. Первые несколько минут Гермионе ещё удавалось полагать, что бой подчиняется каким-то правилам, пусть даже правила эти были чудовищными. В конце концов, существовала последовательность, давно заученная телом лучше любого учебного материала: увидеть движение, определить направление, выставить щит, не задерживаться на результате, перенести вес на другую ногу и немедленно ответить, потому что враг не станет ждать, пока ты убедишься, что остался жив. Эта последовательность утешала, потому что не требовала размышлений и оставляла сознанию только одно занятие — успевать за собственными руками, пока вокруг вспыхивали разноцветные лучи, разбивая ночь на отдельные ослепительные кадры, между которыми тьма успевала становиться ещё гуще. Гермиона стояла рядом с Джинни, чувствуя тепло её плеча всякий раз, когда они сходились слишком близко, и холод воздуха, когда очередной удар заставлял их разлететься в разные стороны. Следующий удар пришёлся в щит с такой силой, что Гермиона ощутила его как физический толчок: воздух перед ней сжался, белая поверхность защиты выгнулась внутрь, а затем передала импульс в палочку, ладонь, предплечье и дальше, до самого плеча, где боль на короткое мгновение сделалась оглушительной. Пальцы разжались сами, древко проскользнуло между ними, и Гермиона успела перехватить его в последний момент, прижав большим пальцем к основанию указательного, хотя кисть уже дрожала и отзывалась тупой пульсацией на каждое движение. — Слева! — выкрикнула Джинни, разворачиваясь всем телом. Гермиона увидела только конец палочки, показавшийся из-за расколотого надгробия, и выпустила заклинание раньше, чем успела решить, какое именно. Фигура за памятником резко отшатнулась, и Джинни, воспользовавшись открывшимся пространством, добавила второе проклятие, после которого кто-то вскрикнул и тяжело рухнул в траву. Они не стали проверять, надолго ли он выбыл из боя. Запах мокрой земли постепенно смешивался с металлическим привкусом, который Гермиона всегда ощущала после большого количества тёмной магии, хотя до сих пор не могла с уверенностью сказать, существовал ли он на самом деле или возникал исключительно в её воображении. Горло саднило от дыма и криков, дыхание становилось всё короче, а сердце билось неровно и быстро, словно пыталось само найти выход из грудной клетки, не дожидаясь, пока остальное тело примет решение, в какую сторону спасаться. Она всё ещё видела остальных — Гарри между двумя тисами, Тео чуть левее от него и Малфоя, мелькавшего возле западной ограды. Расстояние между всеми ними постепенно увеличивалось. Вроде бы, всего по одному вынужденному шагу: отступить, чтобы не принять проклятие в грудь, сместиться, чтобы укрыться за камнем, обойти разрушенное надгробие, которое ещё секунду назад служило опорой. Гермиона не могла указать на момент, когда десять ярдов превратились в двадцать, а затем в ещё большее расстояние, однако, подняв голову после очередного отражённого заклинания, поняла, что лица друзей уже трудно различить среди вспышек и движущихся фигур. — Джинни, чёрт, нас отводят, — выдохнула она. — Знаю, — отозвалась та сквозь зубы. Их теснили с точностью, с которой пастухи загоняют овец в заранее выбранный проход, оставляя им достаточно пространства, чтобы те продолжали считать собственное движение добровольным. Слева давление становилось сильнее, справа заклинания прилетали чуть реже, и каждый раз, выбирая место для нового шага, Гермиона невольно уходила именно туда, куда её направляли. Она попыталась изменить ритм, резко бросившись вперёд, и послала подряд три заклинания, первое из которых разбило щит, второе заставило ближайшего Пожирателя согнуться, а третье прошло мимо и снесло верхушку старой плиты. На секунду путь действительно открылся, и Гермиона увидела Гарри, точнее, его руку, поднятую в их сторону, и уже сделала шаг, когда четвёртое заклинание скользнуло по её правому боку. Сначала она ничего не почувствовала, кроме странного тепла, будто ткань кофты внезапно намокла горячей водой. Затем тепло превратилось в тонкую полосу боли, которая мгновенно разрослась под рёбрами и заставила мышцы резко сократиться. Гермиона задохнулась, потеряв на несколько секунд и воздух, и способность понимать происходящее. Ноги по инерции продолжили двигаться, хотя верхняя половина тела уже согнулась. Она сделала ещё один неверный шаг, споткнулась о край надгробия и ударилась коленом о камень, почувствовав, как боль от удара соединилась с болью в боку и прошла по телу единой горячей судорогой. Джинни схватила её за ворот и рванула назад прежде, чем следующий луч прожёг землю там, где только что находилась голова Гермионы. — Дыши, — приказала Уизли, выставляя щит и удерживая его одной рукой. — Гермиона, чёрт тебя подери, дыши и двигайся. Лёгкие не слушались. Они забыли простой порядок собственных действий и теперь судорожно пытались втянуть воздух через горло, которое слишком сильно сжалось. Гермиона прижала ладонь к боку, почувствовала под пальцами разорванную ткань и липкую влагу, но не стала смотреть: количество крови ничего не меняло, а знание о нём могло только добавить к существующим проблемам ещё одну, совершенно бесполезную. Она заставила себя выпрямиться, хотя повреждённые мышцы немедленно отозвались новой вспышкой, и подняла палочку. Заклинание получилось слабее обычного, свет сорвался с конца древка неровной полосой, но всё-таки попал в ближайшую фигуру. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить себя: рука работает, магия отзывается, а значит, бой продолжается. Человеческое тело, по мнению Гермионы, было устроено… занятно. Оно могло истекать кровью и дрожать, но при этом продолжать выполнять приказы, если разум достаточно убедительно делал вид, будто не замечает повреждений. Она знала об этом не из книг. Гермиона знала, сколько времени человек способен бежать со сломанным ребром, если за ним гонятся, или, что боль от глубокого пореза иногда приходит только после того, как заканчивается опасность. Им снова пришлось отступить назад. Теперь за спиной поднималась старая каменная ограда, достаточно высокая, чтобы превратить пространство между ней и склепом в узкий коридор. Гермиона попыталась найти взглядом проход, через который можно было бы вернуться к остальным, однако между могилами двигались чёрные фигуры, и каждый раз, когда на мгновение открывался просвет, его тут же перекрывал человек. Где-то вдалеке Гарри кричал имя Джинни. Кажется. Гермиона не смогла разобрать, потому что звук разорвался между взрывами, но сам голос оказался достаточным, чтобы внутри поднялась тошнотворная паника. Гарри знал, что их отделили, прекрасно это видел. Он пытался добраться. Значит, между ними действительно было слишком много людей, иначе он уже оказался бы рядом. — Мы должны пойти к ним, — сказала Гермиона, хотя слова вышли больше похожими на всхлип. — Я знаю. — Джинни… — Я знаю, Гермиона. Она говорила, не поворачивая головы, и продолжала яростно отбивать заклинания. Её волосы выбились из пучка и прилипли к вискам. Гермиона, глядя на подругу, почувствовала нечто похожее на гордость, смешанную с ужасом: Джинни была прекрасна в своей злости и слишком юна для того, чтобы уметь так сражаться. Очередное проклятие ударило в землю между ними и взметнуло вверх мокрую траву вместе с комьями почвы. Гермиону отбросило назад. Затылок едва не встретился с оградой, но она успела выставить локоть, приняв удар на предплечье. Руку тут же пронзило онемение, пальцы сделались ватными, и палочка снова начала выскальзывать. Гермиона сжала её обеими руками, не обращая внимания на боль в боку, и отправила вперёд режущее заклинание, которое полоснуло одного из Пожирателей по плечу. Тот вскрикнул, однако на его место почти сразу встал другой. Их было слишком много. — Не отходи от меня, — сказала Джинни, словно прочитав то, что Гермиона не успела произнести. — Ни за что. Ложь прозвучала убедительно лишь потому, что обе хотели в неё поверить. Они сместились ближе, соприкасаясь спинами, и на несколько секунд им удалось вырвать себе кусок пространства. Гермиона подняла широкую защиту, Джинни из-за её плеча посылала проклятия одно за другим. В мышцах уже не оставалось ощущения отдельных движений — плечи и спина превратились в один сплошной источник боли, на фоне которого рана под рёбрами пульсировала в собственном ритме. Она не сразу заметила красный луч. Он был тоньше остальных и скользнул по дуге, обогнув край щита именно в тот момент, когда Гермиона перенесла защиту влево. Джинни попыталась уклониться, повернув корпус, однако заклинание коснулось её бедра и мгновенно разлилось по телу бледным свечением. Джинни сделала ещё один шаг, а потом остановилась. Это выглядело неестественно, время вокруг неё внезапно застыло, сохранив движение незавершённым: одна нога впереди, плечо поднято, палочка направлена в сторону противника. Только глаза продолжали двигаться, широко раскрытые и живые на неподвижном лице. — Джинни! Гермиона повернулась к ней слишком опрометчиво, забыв о противниках, и получила удар в грудь. Проклятие сдавило тело изнутри, Гермиона отлетела назад, ударилась спиной об ограду и сползла на землю. Несколько секунд она не могла вдохнуть. Рот открывался, грудь пыталась расшириться, но воздух упирался в невидимую преграду, и паника, до этого удерживаемая усилием воли, наконец прорвалась наружу. Она умрёт, потому что не сможет сделать вдох. Идиотская, мелкая мысль. После всего пережитого — просто перестанет дышать на каком-то кладбище в Суррее. Воздух всё-таки ворвался в лёгкие резким, болезненным рывком, и вместе с ним Гермиона издала жалкий звук, похожий на писк. Она подняла голову, увидела Джинни, всё ещё стоявшую в нескольких шагах от неё, и заставила себя подняться, используя ограду как опору. — Я иду…иду, — прошептала она, хотя Джинни не могла ответить. — Сейчас… Гермиона попыталась сотворить заклинание, но палочка только выбросила несколько белых искр, и от этого зрелища внутри стало холодно. Магия истощилась вместе с телом и теперь требовала больше, чем Гермиона могла ей дать. Нет. Она не имела права уставать сейчас. Усталость была допустима в убежище, после возвращения, в постели, где можно было спрятать лицо в подушку и позволить другим людям дежурить вместо тебя. Здесь усталость означала Джинни в чужих руках и записи в сумке, которую вот-вот отнимут. Гермиона прижала локоть к боку, стараясь уменьшить движение повреждённых мышц, и снова подняла палочку. Ей удалось создать щит, но он вышел маленьким, неровным и разбился после первого же удара, осыпав её лицо холодными искрами. Второе проклятие попало в плечо, разворачивая корпус. Что-то внутри сустава хрустнуло, и рука мгновенно обмякла, повиснув вдоль тела под неправильным углом. Боль пришла через секунду. Сначала острая, затем более глубокая и тошнотворная, распространяющаяся от плеча к шее и вниз по руке. Гермиона закричала. Палочка выпала в траву, и она попыталась наклониться за ней, однако повреждённый бок и плечо одновременно пронзило новой вспышкой, заставившей её потерять равновесие. Земля встретила колено, ладонь, потом щёку. Мокрая трава пахла грязью и дымом, а отдельные стебли оказались странно чёткими перед глазами, будто мир, лишившись большого смысла, решил предложить ей взамен несколько незначительных деталей: белую крошку камня, муравья, который продолжал ползти куда-то мимо её пальцев, не проявляя ни малейшего интереса к человеческой катастрофе. Поднимайся. Гермиона упёрлась здоровой рукой в землю и подняла верхнюю половину тела. Перед глазами потемнело, желудок сжался, а рот наполнился кислым вкусом. Она подождала, пока темнота немного отступит, затем подтянула под себя ногу и встала на колени. Поднимайся. Палочка лежала в нескольких футах. Расстояние казалось смешным, но между Гермионой и ней уже появился человек в чёрной мантии. Она бросилась вперёд без плана, ударила его плечом в живот, почти сразу пожалев об этом из-за боли, и успела коснуться кончиками пальцев древка, прежде чем тяжёлый ботинок наступил ей на запястье. Кости сдавило о землю. Гермиона вскрикнула и попыталась выдернуть руку, но давление только усилилось. Кто-то наклонился, вырвал палочку из её пальцев и отбросил в сторону, после чего ботинок исчез, оставляя запястье пульсировать и быстро опухать. Она перевернулась на спину и пнула ближайшего человека в колено. Удар получился слабым, но всё же заставил его пошатнуться. Гермиона попыталась воспользоваться этим, поднялась на одну ногу, затем на вторую, однако чужая ладонь сомкнулась на её волосах и рванула голову назад. По шее прошла резкая боль, перед глазами появилось лицо Корбана Яксли. Он выглядел старше, чем Гермиона помнила: кожа обвисла вокруг рта, на лбу выступил пот, однако глаза оставались ясными и внимательными, в них царило холодное удовлетворение того, кто наконец получил давно ожидаемую вещь. — Вот и всё, дрянь, попалась, — произнёс он, придвигаясь ближе, чтобы перекричать бой. Гермиона попыталась плюнуть ему в лицо, но во рту почти не осталось слюны, и жест вышел жалким. Яксли усмехнулся, перехватил её за подбородок и сжал пальцы так сильно, что зубы впились во внутреннюю сторону щеки. Она увидела Джинни за его плечом. Заклинание обездвиживания уже ослабевало: пальцы дрожали, губы приоткрывались, однако двое Пожирателей держали её за руки, не позволяя упасть или вырваться. На её лице не осталось и следа прежней ярости. Там был испуг, чистый, детский и настолько открытый, что Гермиона на секунду перестала чувствовать собственную боль. Джинни смотрела на неё. Наверное, ждала плана. Гермиона Грейнджер ведь всегда придумывала план. Даже когда ничего не получалось, даже когда всё рушилось, она говорила, куда бежать, что искать, какое заклинание использовать. В этом состояла её роль, возможно, единственная, которую она по-настоящему умела исполнять. Но сейчас мыслей не было. Только боль, сами собой наворачивающиеся слёзы и чужая рука в волосах. Где-то за спинами Пожирателей продолжался бой. Гермиона отчаянно хотела поверить, что Гарри, Тео и Малфой всё ещё приближаются. Вот-вот, буквально через несколько секунд кольцо разорвётся, кто-нибудь произнесёт нужное заклинание, и произошедшее останется просто очередным ужасом, который они пережили вместе. Нужно было продержаться эти несколько секунд. Гермиона должна была. Она ведь так много всего ещё не успела в жизни. Гермиона попыталась снова поднять здоровую руку, намереваясь хотя бы вцепиться Яксли в лицо, однако рука остановилась на половине движения. Мышцы дрожали, не получая достаточно силы, пальцы сжались и разжались, а затем ладонь бессильно опустилась на бедро. Нет. Просила она собственное тело. Пожалуйста. Ещё раз. Она повторила движение, но плечи лишь дёрнулись, вызывая новый приступ боли. Яксли что-то сказал человеку рядом, и тот схватил Гермиону под руки, утягивая настолько бесцеремонно, что повреждённый сустав сместился. Мир вспыхнул. Крик вырвался из неё прежде, чем она успела его удержать, и вместе с ним исчезло последнее ощущение времени. Сознание то возвращалось, то отступало, оставляя отдельные образы без связи: лицо Джинни, искажённое попыткой вырваться. Чёрные ветви над головой, каменный герб Розье, перевёрнутый под странным углом, собственные ноги, которые волочились по траве и больше не казались частью тела. Гермиона продолжала твердить, что должна сражаться. Но тело больше не принимало приказов. Боль заняла всё доступное пространство, вытеснив страх и даже надежду, и постепенно стала теплее, предлагая если не спасение, то хотя бы отсутствие ощущений. Последним, что Гермиона увидела ясно, было лицо Яксли, оказавшееся совсем близко. Она ещё успела подумать, что не должна закрывать глаза, потому что стоит закрыть — и они проиграли. Но веки опустились сами, а мир, который она столько лет удерживала усилием воли, наконец выскользнул из её рук. Тем августом Гермиона Грейнджер сдалась.