Тоже Моргот

Тьма в тронном зале сгущалась к углам, уползая от тусклого пламени факелов, которые едва разгоняли сырость и запах серы. Феанаро пришел в себя от дергающей, пульсирующей боли в затылке. Тяжелая голова клонилась вниз, во рту явственно ощущался металлический привкус крови. Он попытался порывисто вскинуть руки, чтобы коснуться раны, но суставы отозвались глухим, зловещим скрежетом железа. Короткие звенья цепей намертво стягивали запястья, не позволяя развести руки даже на ладонь. При малейшем движении кандалы на лодыжках, наглухо вбитые кольцами прямо в каменные плиты пола, натягивались и безжалостно впивались в кожу. На нем не осталось ни единой пластины привычного доспеха, у него отобрали верный меч, но, на удивление, плотная ткань нижней туники была цела, а на теле не обнаружилось ни одной новой раны, кроме той, что оставил оглушающий удар. Его не рвали бичами, не волочили по острым камням, а доставили сюда с какой-то избыточной, пугающей бережностью. Феанаро превозмог тошноту и поднял взгляд. На массивном престоле из темного камня восседал владыка этой твердыни. Вопреки ожиданиям эльда, перед ним не высилась исполинская, сокрушающая гора из черного дыма и ярости. Фигура на троне едва превышала два метра ростом, казалась поджарой и почти эльдарской. Голову незнакомца венчала тяжелая железная корона, в зубцах которой тускло, но грозно мерцали три первозданных алмаза, чье сияние теперь казалось плененным и оскверненным. Черный силуэт шевельнулся. Тонкая, обтянутая темной кожей рука медленно поднялась и сделала едва заметный, ленивый жест в сторону замерших у входа огромных теней. Балроги, еще мгновение назад дышавшие жаром и серой, послушно попятились. По залу разнесся тяжелый, глухой гул — огромные кованые створки дверей со скрипом сошлись, отрезая пленника и его тюремщика от остального мира. В наступившей тишине отчетливо слышалось лишь неровное дыхание нолдорского короля. Феанаро всматривался в полумрак, и с каждым мгновением его ярость уступала место глубочайшему недоумению. От фигуры на троне не исходило той удушающей, парализующей волю ауры первобытного страха, о которой твердили Валар. Это не был дух, способный сокрушать горы одним своим присутствием. Более того, позади сидения, где по всем преданиям должен был покоиться Гронд, страшный молот преисподней, из густой тени выступали очертания чего-то совершенно чуждого — угловатого, собранного из лакированного дерева и металлических колков предмета с натянутыми струнами. Нолдо резко дернул цепи, заставив их жалобно звякнуть о гранит. Его глаза, привыкшие к полумраку, сощурились, ловя искажения света на лице сидящего. — Ты не Моргот! — выплюнул Феанаро, и его голос, хоть и охрипший, прозвучал под сводами зала подобно удару меча. — Ты кто вообще? Сидящий на троне тяжело вздохнул, и этот звук был на удивление будничным, лишенным всякого величия или злобы. Он поправил сползающую на лоб железную корону, которая явно была ему велика и натирала уши. — Да Моргот я, — отозвался он глуховатым, слегка простуженным голосом, в котором слышались нотки крайней степени утомления. — Никнейм такой. Знал бы, как вляпаюсь, в жизни бы такой псевдоним не брал. Феанаро замер, не зная, верить ли своим ушам. Пленник ожидал услышать громовой раскат или издевательский хохот, но никак не эти вялые, полные разочарования слова. Он попытался податься вперед, насколько позволяли ножные кандалы. — Вашего паучиха съела, — продолжал тем временем странный незнакомец, устраиваясь поудобнее на неудобном каменном сиденье. — А меня сюда на его место затянуло. А вообще я музыкант. Блэкметаллюга. С этими словами он наклонился, потянулся к тени за троном и аккуратно вытащил на свет свой странный инструмент. Это была тяжелая шестиструнная электрогитара непривычной, хищной формы с острыми углами. Чужак перекинул широкий ремень через плечо, щелкнул каким-то тумблером на незаметном доселе ящике у подножия трона, и по залу разнеслось низкое, утробное гудение. Он стянул перчатки и бросил на пол, а затем резко ударил по струнам. Вместо чистой мелодии из инструмента вырвался дикий, скрежещущий диссонанс, замешанный на плотном, грязном перегрузе. Звук был настолько неестественным, что у Феанаро мгновенно заныли зубы, а в ушах возник болезненный звон. Стены Ангбанда словно задрожали от этого чужеродного, ломаного ритма. Нолдорский король зажмурился, перетерпливая звуковую атаку, но не отвел взгляда от гитариста. Когда эхо последнего аккорда наконец затихло под потолком, Феанаро медленно процедил сквозь зубы: — Ты таки тоже Моргот. Музыкант бережно опустил гриф гитары, коснулся ладонью струн, заглушая остаточный гул, и криво усмехнулся. — Ну, в каком-то смысле да, — согласился он, поправляя тяжелое кольцо на пальце. — Но здешнюю мясорубку я манал. Потом страдальчески поморщился и потянул обеими руками вверх тяжелый железный обруч. Корона поддалась неохотно, зацепившись зубцами за растрепанные волосы, отчего тот тихо и непечатно выругался. Избавляясь от давящего груза, он ухватился ладонью прямо за сверкающие Сильмариллы, чтобы удержать массивное украшение от падения, и совершенно будничным, небрежным движением водрузил его на острый каменный отрог спинки трона. На бледной коже его ладони не осталось ни единого следа. Не было ни шипения обжигаемой плоти, ни черного дыма, ни яростных судорог, которые должны были покарать воплощение Зла, посмевшее коснуться творений эльдарского мастера. Камни продолжали ровно и чисто сиять, словно признавая в этом странном пришельце нечто, не подлежащее их предвечному суду. Феанаро оцепенел, и весь его гнев на мгновение захлебнулся этой невозможной картиной. Глаза эльда расширились, а зрачки сузились до крошечных черных точек, приковывая взгляд к безупречно гладкой, неповрежденной коже чужака. В груди творца Сильмариллов заклокотало глухое, прерывистое рычание, в котором смешались дикое изумление, уязвленная гордость и полное непонимание законов, по которым теперь жил этот зал. — Камни... — хрипло, почти шепотом вытолкнул из себя Феанаро, и цепи на его запястьях бешено задергались, когда он попытался рвануться вперед, совершенно забыв про сковывающее железо. — Ты коснулся их! Они не сожгли тебя. Как это возможно? Ни одно злое существо... ни один раб Тьмы не может взять их наглой рукой и не обратиться в пепел! Они освящены! Он тяжело задышал, переводя дикий, горящий взгляд с безупречной руки музыканта на сияющие в полумраке алмазы, а затем снова на лицо сидящего перед ним существа. Ноги эльда подогнулись от яростного бессилия, и он едва не рухнул на колени, удерживаемый лишь жесткой хваткой кандалов. В его сознании, выстроенном на незыблемых истинах Арды, только что образовалась зияющая, абсурдная брешь. Музыкант между тем равнодушно посмотрел на свои пальцы, покрутил ладонью перед носом и пожал плечами, словно речь шла о совершенно обыденной вещи. — Ну не обожгли и не обожгли, — буркнул он, потирая натертые короной виски. — А чего им меня жечь-то? Он покосился на тяжело дышащего эльда, затем перевел взгляд на сияющий в полумраке обруч и равнодушно хмыкнул. Он протянул руку, преспокойно снял корону с отрога трона и, подавшись вперед, протянул ее пленнику прямо в скованные руки, словно отдавал забытую в прихожей вещь. — Камни эти... твои что ль? — буднично проговорил он, протягивая железный оборуч. — Ну на, мне-то они зачем. Феанаро, ослепленный внезапной близостью своего утерянного сокровища, рванулся вперед, насколько позволяла короткая цепь. Его скованные, дрожащие пальцы судорожно сомкнулись вокруг чистейших кристаллов. В то же мгновение по залу разнесся страшный, шипящий звук, будто раскаленное железо опустили в ледяную воду. Белое, яростное пламя Сильмариллов мгновенно отозвалось на прикосновение создателя. Из-под ладоней Феанаро повалил густой, едкий дым, пахнущий паленой плотью. Нестерпимая, испепеляющая боль прошила руки нолдо до самого плеча — предвечное благословение Варды, запечатанное в Камнях, не знало пощады к тому, чьи руки уже были запятнаны кровью братьев в Альквалонде и пеплом сожженных кораблей в Лосгаре. Вскрикнув от неожиданности и дикой судороги, Феанаро разжал обожженные пальцы. Тяжелая корона с глухим звяком рухнула на каменные плиты пола, покатившись к подножию трона. Величайший из нолдор тяжело повалился навзничь, насколько позволяли ножные кандалы, прижимая покалеченные, дымящиеся ладони к груди. Его лицо исказилось от невыносимой муки, но еще сильнее, чем физическая боль, его жгла экзистенциальная, сводящая с ума несправедливость: этому чужаку, этому непонятному искаженцу, сидевшему напротив, было хоть бы что! На его бледной коже не осталось даже покраснения! Парень на троне лишь покачал головой, глядя на этот перформанс, вздохнул и снова потянулся к своей гитаре. Он покрутил ручку громкости на ящике-усилителе и принялся тихо, перебором, наигрывать какую-то потустороннюю, мрачную жуть. Струны под его пальцами рождали непривычные, зловещие интервалы, которые эхо разносило по углам темного зала Ангбанда, создавая гнетущую атмосферу безысходности. Немного поиграв, музыкант лениво наклонился, снова подхватил корону с пола — опять совершенно спокойно ухватившись пальцами прямо за Сильмариллы — и небрежно водрузил ее на грубо вытесанный каменный стол сбоку от престола. Камни под его рукой светились все так же чисто и ровно, полностью игнорируя присутствие иноверца. Феанаро смотрел на это округлившимися, дикими глазами. Все, во что он верил, вся его гордыня, его праведный гнев и великая Клятва только что рассыпались в прах перед этим абсурдом. Собственные творения отвергли его, сочтя недостойным, но при этом ластились к какому-то пришельцу ниоткуда с поющей палкой. Нолдо несколько мгновений просто беззвучно открывал и закрывал рот, переводя безумный взгляд со своих почерневших, покрытых волдырями пальцев на небрежно брошенную на столик корону. Внутри него все горело и рушилось с гораздо большей силой, чем тогда, в Лосгаре, когда факелы летели на борта прекрасных лебединых кораблей. Его затрясло мелкой, унизительной дрожью, а из горла наконец вырвался хриплый, надрывный звук, средний между смехом и рыданием. — Мои Камни... — прошептал он, и в этом шепоте сквозило настоящее, неподдельное безумие. — Я вложил в них свет Древ. Я выстроил их грани из чистой мысли и непорочной субстанции. Они — это я! Мое сердце, моя плоть! А они... они жгут меня, как последнего прихвостня Бауглира! Он резко вскинул голову, и его спутанные черные волосы взметнулись, обнажая дикое, искаженное лицо с горящими глазами. Нолдо рванулся вперед с такой нечеловеческой силой, что железные кольца в полу жалобно звякнули, а кандалы глубоко врезались в кожу щиколоток, пуская струйки алой крови по его ногам. — А ты! — закричал Феанаро, брызжа слюной и полностью теряя свое королевское величие. — Ты — тварь из чужого кошмара! В тебе нет ни капли благословения Амана. Ты поешь песни, от которых дохнут крысы в подземельях! Почему они подчиняются тебе?! Почему этот мир ломается перед тобой, словно гнилая ветка?! Проклятие... проклятие на этот зал, на эти стены и на твою поганую поющую палку! Он изнемог, бессильно опустив голову на грудь, и его тяжелое, прерывистое дыхание эхом разносилось по притихшему залу. Обожженные ладони продолжали невыносимо пульсировать болью, но Феанаро упрямо не прятал их, глядя на уродливые ожоги с какой-то яростной, извращенной гордостью побежденного творца. Музыкант перестал перебирать струны, заглушил ладонью гриф и с искренним сожалением посмотрел на бьющегося в истерике пленника. Он потянулся к карману своих темных штанов, вытащил оттуда пачку сигарет, чиркнул простецкой пластиковой зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская колечко сизого дыма в сторону вековых сводов Ангбанда. — Да ладно тебе орать-то, — негромко сказал он, стряхивая пепел прямо на гладкий каменный пол. — У тебя вон руки дымятся, а ты мне тут про гнилые песни задвигаешь. Парень выпустил еще одну струйку дыма, лениво проследил взглядом за ее полетом и со вздохом кивнул на тяжелые звенья, сковывавшие эльда. — Я, кстати, местным говорил, что не надо этих железяк, — он указал кончиком сигареты на цепи. — А они сказали, что ты бешеный и на всех бросаешься. Смотрю на тебя, вроде лицо умное, а твари местные не соврали. Чистый псих. Он затянулся, покрутил в руках медиатор и перевел взгляд на дымящиеся пальцы эльдарского владыки, качая головой с искренним недоумением. — И как мне мозгами не потечь в этом вашем дурдоме? — негромко продолжил пришелец, потирая лоб свободной рукой. — И с этой твоей глубокой прожаркой... Тут у них даже аптечки нормальной нет. И нахиба ты их вообще хватал, если они тебя жгут? Ну не псих, а? Знал же небось, что больно будет, но все равно полез. Феанаро от таких речей захлебнулся воздухом, не зная, что на это ответить. На лице музыканта вдруг отразилось слабое подобие озарения, и он щелкнул пальцами. — О, — сказал он, подавшись вперед на каменном сиденье. — Вспомнил. На ожоги поссать можно. Знакомые байкера говорили, помогает, если о горячий глушитель приложишься. Ну, а чо делать? За неимением лучшего... Феанаро от этих слов оцепенел, и на его бледном лице отразился такой неописуемый, кристальный шок, какого он не испытывал даже во время гибели Древ. Он порывисто отшатнулся назад, насколько позволяли натянувшиеся до звона ножные кандалы, и прижал покалеченные руки к груди, словно защищая их от самого страшного осквернения в истории Арды. — Нет! — истошно, сорвавшись на высокий фальцет, выкрикнул король нолдор, дико сверкая глазами. — Владыка Тьмы... или кем бы ты ни был! Отринь эту безумную мысль! Мои руки создали величайшие сокровища мира, они касались благословенного света Валинора! Я скорее позволю им сгнить и отвалиться до самых локтей, чем подвергну их подобному... подобному нечестивому глумлению! Не смей ко мне приближаться с этими твоими... методами! Он тяжело дышал, с ужасом глядя на чужака, словно тот уже собирался приводить свою угрозу в исполнение прямо посреди тронного зала Ангбанда. В сознании Перворожденного рушились последние остатки представлений о величии и падении, уступая место кромешному абсурду. Музыкант разочарованно махнул рукой и поудобнее перехватил гриф гитары. — Да ладно, я ж не знал, что ты брезгливый, — буркнул он, пустив еще колечко дыма. — Харэ психовать уже. Лучше расскажи, что тут за замес на сегодня. Я так-то легенды читал, из них и погоняло взял. Но в сказках-то звиздежа всегда немерено, а ты мне расскажи, что тут взаправду за срань творится. Феанаро медленно перевел дыхание, чувствуя, как безумный ужас перед уринотерапией уступает место глубокому, выматывающему изумлению. Он сидел на холодном полу, баюкая обожженные пальцы, и пытался осознать услышанное. Перед ним сидел чужак, который искренне считал всю трагедию его народа, Клятву, гибель отца и Исход нолдор просто какими-то старыми байками, в которых «звиздежа немерено». — Срань... — эхом повторил нолдо, пробуя на вкус это странное, грубое слово, которое на удивление точно описывало все происходящее с ним в последние дни. — Ты называешь величайшую битву эпох «замесом»? Он пошевелил скованными ногами, и цепь глухо звякнула о гранитные плиты пола. Гордость и гнев все еще клокотали в груди создателя Сильмариллов, но абсурдность ситуации и полное отсутствие у собеседника привычного пафоса темных владык заставили его заговорить иначе — без высоких стихов и проклятий, просто и мрачно. — Тот, чье имя ты носишь, убил моего отца, верховного короля нолдор, прямо на пороге нашего дома, — негромко, но отчетливо заговорил Феанаро, глядя на темный силуэт музыканта сквозь пелену дыма. — Он украл Камни из моей сокровищницы, уничтожил Древа, дающие свет всему миру, и сбежал сюда, в эту выгребную яму. Мой народ бросил благословенные земли Валар. Мы пролили кровь братьев, чтобы забрать корабли, и мы сожгли их тут, на берегу, чтобы никто не повернул назад. Мы пришли мстить. Эльда поднял свои покалеченные, почерневшие руки, показывая их чужаку. — Я вел свое воинство к этим стенам, чтобы стереть Ангбанд с лица земли. Мои сыновья поклялись, как и я сам, именем Эру Илуватара, что не успокоятся, пока Камни не вернутся к нам. И теперь я здесь, скованный, мои Камни жгут меня, а на троне врага сидит... блэкметаллюга, которому корона с моими Камнями... натирает уши. Вот тебе вся правда без сказок. Музыкант выслушал эту тираду, не меняя выражения лица, лишь лениво стряхнул пепел с сигареты на гранитные плиты. Он задумчиво покивал своим мыслям, словно сверял услышанное со старыми записями в каком-то блокноте. — А, ну примерно так и писали, — равнодушно протянул он, поправляя ремень гитары. — Ну, тот хер, что твоего батю зажмурил, уже сам фсьо. Говорю ж — паук его сожрал. Не поделили они там что-то по дороге, ну туша эта многоглазая его и прихомячила под шумок. Так что предъявлять тебе тут некому, точка невозврата пройдена. Он повернул голову в сторону стола, где в полумраке ровно и чисто сияли три первозданных алмаза, и снова перевел взгляд на скованного, тяжело дышащего эльфийского короля. На лице парня отразилось искреннее, глубокое непонимание всей этой высокопарной драмы. — Камни твои вот, — музыкант кивнул на столик. — Только чо ты с ними делать собрался, если они тебе чуть пальцы по самые яйца не поотжигали — я одуплить не могу никак. Вот реально. Ну заберешь ты их, допустим. И как понесешь? В тряпочку завернешь или на веревочку на шею повесишь, чтоб грудак до костей прожгло? Они ж тебя теперь за своего не считают, сам видел. Феанаро от такой грубой, приземленной логики на мгновение лишился дара речи. В его прекрасных, выверенных планах мести и триумфального возвращения сокровищ никогда не было пункта о том, что святая сила Варды обернется против его собственного обжигающего гнева. Нолдо долго молчал, уставившись мертвым взглядом в пространство. Слова чужака, произнесенные без капли почтения или злобы, ударили по его гордыне сильнее, чем весь грохот наковален Ангбанда. Истина, простая и уродливая, выползала наружу: его великий поход, его жертвы и сожженные корабли потеряли всякий смысл еще до того, как первый нолдо ступил на эту проклятую землю. — Паук... — наконец выдавил он, и его голос сорвался на сухой, безжизненный шепот. — Моринготто мертв. Самый страшный враг этого мира погиб в безвестности, сожранный ненасытной хтонической тварью... А мы... мы шли через кровь и пламя, мы убивали единокровных братьев ради мести покойнику. Он медленно поднял голову, и в его глазах, где раньше горело яростное пламя Древ, теперь отражалась лишь бесконечная, выжигающая душу пустота. Эльда посмотрел на сияющие Сильмариллы, чье безупречное белое сияние теперь казалось ему издевкой, насмешкой самих Валар над его упрямством. — Ты спрашиваешь, как я их понесу? — Феанаро криво, мучительно усмехнулся, и эта усмешка больше походила на судорогу. — Я не знаю. Я не думал об этом. Я думал лишь о том, как вырву их из железной короны врага. Я думал, что они узнают своего творца. Я забыл... забыл, что рок Нолдор уже лег на нас черной тенью. Они отвергли меня, потому что моя Клятва замешана на крови. Он бессильно откинулся назад, упершись затылком в шершавые камни пола, к которому были прикованы его цепи. Металл звякнул, отзываясь тупой болью в обожженных ладонях. — Пускай жгут, — вдруг с какой-то яростной отрешенностью произнес он, глядя прямо в глаза музыканту. — Пускай сожгут до самых костей, если такова воля Илуватара. Мои сыновья все равно придут сюда. Они связаны той же Клятвой, что и я. И им будет плевать, Моргот ты или пришелец из чужого кошмара. Они разнесут эти стены, даже если Камни обратят их в пепел. Этот замес, как ты его называешь, уже не остановить ни тебе, ни мне. Музыкант искренне, по-настоящему недоумевающе округлил глаза, перестал наигрывать свой мрачный перебор и даже сигарету изо рта чуть не выронил от такой вопиющей несправедливости. — Так а стены вам чем помешали? — спросил он, переводя взгляд на вековые, сложенные из исполинских блоков своды Ангбанда. — Не, ну эти рожи, что тут тусуются, их понятно зачем. Орки — те еще упыри, сам их порой прибить готов, когда они под дверью тупят. Но хату прикольную зачем ломать? Тут такой флэт забацать можно! Сейшены делать, барчик замутить с блекджеком и девочками. Он обвел гитарным грифом просторные, мрачные чертоги, которые веками служили цитаделью страха и ужаса для всего Белерианда. В его глазах это место явно обладало колоссальным тусовочным потенциалом, который эти суровые эльдар со своими клятвами хотели пустить под откос. — Ты прикинь, какая тут акустика, — увлеченно продолжал парень, полностью проигнорировав трагический пафос про клятву и рок Нолдор. — Стены толстенные, соседей за тридевять земель нету, копы не приедут за нарушение тишины в три часа ночи. Басуху выкручивай хоть на всю катушку — только летучие мыши обосрутся. Эхо вообще чумовое. А твои пацаны придут и все раскатают под ноль ради каких-то трех лампочек, которые даже в руки взять не смогут. Ну тупо же, разрази меня... да тот Моргот, который не я, а Он! Феанаро судорожно сглотнул, пытаясь удержать ускользающую реальность за хвост. Из всего потока чужеродных слов и диких планов на цитадель зла он ухватился за самое логичное звено, которое никак не стыковалось в его голове. — Но если ты не он... — эльф запнулся, подбирая понятные слова. — Если ты не Моргот Бауглир, почему они тебя слушаются? И орки, и балроги. Твари преисподней не склоняются перед кем попало. Они чуют силу и волю своего господина. Музыкант весело хмыкнул, туша окурок о каменный подлокотник трона, и поправил сползающий на плечо ремень гитары. — А, да они думают, что меня после местной дурки поплавило, — махнул он рукой с легким смешком. — Как ее там... Пандус... Не, Мандус. Он хитро прищурился и снова тронул струны, заставив гитару издать низкий, вибрирующий рык, от которого по полу прошла ощутимая дрожь. — Зато от музла моего тащатся аж хвостами трясут, — с гордостью добавил парень, подмигнув ошалелому пленнику. — Я как первый раз им тяжелый рифф подгрузил, у балрогов аж огонь ярче полыхнул. Орки, конечно, туповаты, но под хороший бластбит отрываются, как докеры в Глазго. Феанаро закрыл глаза, чувствуя, как у него начинает дергаться веко. Мысль о том, что древний ужас Арды, первородные духи огня и майар Тьмы, и прочие твари Врага, за компанию, теперь дружно фанатеют от концертов странного пришельца, окончательно добила его королевское величие.