В пламени гнева

Маглор только открыл было рот, собираясь расспросить чужака о таинственной природе ломаных звуков и о невиданном инструменте, как его слова потонули в тяжелом гуле. В тронный зал, тяжело дыша и гремя чернеными доспехами, ворвался дозорный вестник. — Второй Дом идет! — выкрикнул он, и его голос сорвался от волнения под мрачными сводами. — Со стороны льдов... Дозорные на Тангородриме заметили их авангард. Финголфин перешел Хэлкараксэ! Феанаро в то же мгновение буквально окаменел. Самокрутка выпала из его обожженных пальцев, оставляя крошечный след тлеющего угля на гранитном полу. Внутри великого мастера все заледенело. Те, кого он бросил на пустынном берегу Амана, лишив кораблей, не повернули назад к Валар. Они сами, упрямо и яростно, полезли во льды Хэлкараксэ. Они выжили, прошли через ад вечной мерзлоты и теперь шли сюда, к этим самым воротам — ожесточенные, потерявшие половину близких, ведомые жаждой справедливости и страшной, обоснованной обидой. Весь его красивый заговор, весь железный занавес и тайный союз с Ангбандом могли рухнуть под натиском этой обманутой и выжившей родни. Парень на троне медленно перевел кристально ясный, понимающий взгляд на застывшего короля Нолдор. Вся расслабленность и поволока сладкой дури мгновенно сошли с его лица. Он крепче перехватил гриф гитары, ударил по струнам, извлекая глухой, пульсирующий, как удары набата, ритм, и запел — низко, яростно и пронзительно, глядя Феанаро прямо в глаза: — Факел твоего гнева! Бич впивается в тело. Гнев сжигает дотла! Черный или белый, злобный или смелый — гнев сжигает сердца. Разницы нет — тьма или свет, остается лишь пепел! Проклят или свят, паруса горят — ты за все ответил у железных врат! В пламени общего гнева, ты справа или слева — выбери свой ад! Ярость — вечный яд, на твоих губах алая пена. Каждое слово этой песни эхом отдавалось от вековых стен, безжалостно обнажая суть лосгарского пепелища. Гитара стонала и скрежетала, выплескивая зловещую партию, которая больше не казалась просто шумом. В этом бешеном, рваном ритме и ревущем пламени аккордов внезапно проступило страшное, неотвратимое тождество — слепая ярость факела, поднятого собственной рукой, звенела в один унисон с огненным бичом, терзающим плоть. Рожденное в гордыне пламя и карающий огонь бездны оказались сотканы из одного и того же первородного вещества, и эта жгучая, неразрывная связь теперь безмолвно скалилась на творца из каждого темного угла цитадели. Маглор сидел бледный как полотно, понимая, что этот чужак только что вытащил наружу всю изнанку их похода. Саурон на ступенях престола медленно поднял голову, перестав улыбаться, а Феанаро продолжал стоять неподвижно, слушая, как рваные аккорды бьют по его уязвленной, проклятой гордости. — Ты не менее жесток, чем Моргот, — белыми губами прошептал Феанаро, и этот тихий звук далеко разнесся в наступившей тишине зала. — Но это жестокость не зла, но правды. Великий мастер медленно опустил голову, словно этот короткий, рваный блэк-метал рифф придавил его к гранитному полу сильнее всех железных цепей Ангбанда. Вся его гордыня, вся его пылающая праведность, которой он годами прикрывал сожженные корабли и кровь на пристанях, рассыпалась под прямым взглядом чужака. Впервые за долгие эпохи кто-то посмел показать ему истинную цену его ярости — не обвиняя, не проклиная, а просто вывернув наизнанку саму природу его ослепляющего огня. Парень на троне молча коснулся ладонью струн, заглушая остаточный гул гитары, и тяжело вздохнул. В его глазах не было торжества или издевки, лишь утомленная, вековая скука человека, который слишком хорошо знал, чем заканчиваются песни, спетые в угаре слепой ненависти. — Да какая там жестокость, — негромко отозвался музыкант, потянувшись к деревянному ларцу за новой самокруткой. — Просто когда ты долго орешь в микрофон про всякий ад, начинаешь немного понимать, как эта срань работает изнутри. Ладно, харэ рефлексировать, у нас там под окнами твоя обманутая родня со льдов подтягивается. Самое время решать, как мы этот замес разводить будем, пока они нам всю акустику не попортили. Саурон на ступенях престола шевельнулся, переводя хмурый, деловой взгляд с застывшего Феанаро на Майтимо. Время красивых легенд и спокойного курения травы стремительно заканчивалось. — Финьо… — прошептал Маэдрос, и его бледные губы задрожали, а в глазах отразился леденящий, первобытный ужас. — Я никогда не подниму меч на Финьо. Перед мысленным взором рыжего принца мгновенно развернулась страшная, кровавая картина: два дома Нолдор, уцелевшие в ледяном аду и преодолевшие море, сходятся в безумной, братоубийственной драке прямо у этих проклятых стен. Фингон, его самый близкий, преданный друг, идет там, в авангарде, ведя за собой израненных, ожесточенных эльфов, готовых мстить за обман в Амане. Мысль о том, что им придется скрестить клинки, резанула Майтимо сильнее, чем недавний ожог от Сильмарилла. — Финьо? Твой друг из тех, кто там? — блеснул глазами музыкант, мгновенно уловив смену настроения принца. Парень решительно отставил гитару в сторону, подался вперед и оперся локтями о колени, сбросив последние остатки ленивой задумчивости. В его голове, привыкшей к неожиданным поворотам на бурных сейшенах, тут же выстроился новый, абсолютно дикий, но по-своему гениальный план спасения ситуации. — Тогда так, — твердо отчеканил гитарист, переводя взгляд с Майтимо на Саурона. — Ворота наглухо закроем, их фиг кто сходу сломает, даже если они всей толпой навалятся. Май, напускаем черного дыму из всех труб, врубаем полную иллюминацию и уходим в глухую несознанку. Пускай думают, что Ангбанд запечатан и готовится к осаде. А ты, рыжий, идешь один. Втихаря, через потайные лазы, чтоб твои братья не просекли. Вытаскивай друга на поговорить. Прощения проси, на колени падай, и так далее. Если он сам-то тебя простит, будете вместе мирить остальных. Без этого никак. Саурон согласно кивнул, оценив тактический маневр, и уже мысленно отдавал приказы оркам разжигать подземные печи ради создания плотной дымовой завесы. Маэдрос медленно поднял голову, глядя на музыканта с робкой, отчаянной надеждой. * * * Встреча произошла в глухой предрассветной тени каменистого ущелья, куда Фингон пришел на условленный знак, все еще не веря, что старший сын Феанаро осмелится явиться один. Стоило Майтимо сделать шаг вперед из полумрака, как Фингон, бледный, осунувшийся, с обветренным до крови лицом, уставился на него взглядом, полным ярости и невыносимой боли. — Вы бросили нас! — тяжело дыша, выплюнул Фингон, и его голос сорвался на крик под холодным небом севера. — Ты клялся мне в верности! Ты обещал! Эленвэ… Эленвэ погибла во льдах! Первый удар пришелся Маэдросу точно в челюсть, заставив его пошатнуться. Рыжий принц даже не поднял рук для защиты. Он лишь глухо хрипел, принимая удар за ударом. Фингон бил исступленно, со всей накопленной во льдах Хэлкараксэ болью, выплескивая в эти удары крики замерзающих, треск ломающихся торосов и бесконечную полярную ночь. Услышав о страшной гибели прекрасной Эленвэ, Маэдрос словно сломался изнутри. Леденящий ужас и раскаяние затопили его сердце, лишая всякого желания сопротивляться. Он сам, нарочно, пододвинулся ближе, поудобнее подставляя лицо под кулаки друга, и совершенно не думал защищаться, безмолвно принимая эту кару как самую малую часть того, что он заслужил. Из рассеченной бровью кожи и разбитых губ принца на серые камни Белерианда капала темная кровь, но он лишь упрямо смотрел на Фингона полными слез глазами. Наконец Фингон утих. Руки его задрожали, силы окончательно покинули измученное тело, и он бессильно опустил кулаки, тяжело привалившись спиной к шершавой скале. Он смотрел на окровавленного, безропотно стоящего перед ним Майтимо, и ярость в его душе медленно уступала место выжигающей изнутри скорби. — Почему ты не защищался, Руссандол? — хрипло, почти шепотом спросил Фингон, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Майтимо тяжело сглотнул, сплюнул кровь на камни и сделал робкий шаг вперед, протягивая к другу свои покалеченные, покрытые уродливыми ожогами пальцы. — Потому что я заслужил худшего, Финьо, — тихо, но твердо ответил он. — Если бы моя смерть могла вернуть Эленвэ или облегчить ваш путь через этот проклятый лед, я бы сам лег под твой меч. Мы совершили страшное. Отец… отец ослеп от своего гнева, а мы пошли за ним, как безумные. Но выслушай меня. Моргота больше нет. Фингон резко вскинул голову, его глаза округлились от изумления. — Но кто обороняет черную крепость? — Фингон нахмурился, вглядываясь в предрассветный туман в стороне Тангородрима. — И где спрятан ваш лагерь? Мы не встретили ваших дозоров на равнине. Майтимо устало опустился на соседний валун, аккуратно укладывая сожженную ладонь на колено. — Мы в крепости, — негромко ответил он. На обветренном лице Фингона отразился глубокий шок, который почти мгновенно сменился безумным, искренним восхищением. Он подался вперед, хватая Руссандола за плечи. — Вы взяли Ангбанд?! — выдохнул он, едва веря собственным ушам. — Сами, без нас? Раскатали воинство Врага? Но как... — Все совсем иначе, Финьо, — Майтимо криво усмехнулся, осторожно убирая его руки со своих плеч. — Никто никого не штурмовал. Врага сожрала паучиха на полпути к Белерианду. А на его троне теперь сидит... подменыш. Чужеземец из иного мира, музыкант. Свой путь он зовет черным металлом. Он играет такую дикую, ломаную музыку, что перед ней преклонились даже балроги, а орков подчинили силой, чтобы они у нас в кузнях уголь таскали. Фингон замер с открытым ртом, переводя взгляд с разбитого лица друга на темнеющие вдали зубцы Тангородрима, над которыми лениво поднимался черный дым. — Музыкант? — хрипло переспросил он. — На троне Владыки Тьмы? Вы одурманены там чем-то в своих подземельях, Руссандол? — Мы испробовали дивное зелье, — абсолютно серьезно кивнул Майтимо. — Особую сухую траву, от дыма которой вся былая спесь напрочь проходит. Но послушай главное. Камни... Сильмариллы не жгут только этого чужака. Нас с отцом они чуть до костей не испепелили прямо в тронном зале. Свет Варды нас отверг, Финьо. Кровь Альквалонде на нас. И если длинные руки Валар дотянутся до этого места, если они прознают, что Ангбанд пуст и Мелькора больше нет, они придут со всем воинством Амана. На готовое пепелище. Они заберут Сильмариллы обратно в Валинор, пустят их на украшение своих садов, а нас навсегда закроют в своих сияющих клетках или сошлют в Пустоту за неисполненную Клятву. Он приблизил лицо к другу, понизив голос до заговорщического шепота: — Нам нельзя выдавать тайну. Чужеземец предложил замысел: бунт против песен по нотам. Мы официально объявим, что Моргот склонил Первый Дом во Тьму. Мы поднимем черные разбойничьи стяги, перекуем доспехи в темный цвет и закроем северные земли непроницаемой завесой. Владыки Амана в своем сиянии ужаснутся перед нашим мнимым падением и никогда сюда не полезут. А мы будем спокойно жить в этой огромной твердыне, устраивать свои пиры и ковать оружие в глубоких кузнях. Твой отец, Финголфин, не должен повести Второй Дом на штурм. Вы должны присоединиться к нашей легенде. Фингон долго молчал, вглядываясь в серые скалы ущелья, пока в его глазах не блеснула слабая искра понимания. Он покачал головой, и на его измученном лице проступила горькая, но вполне отчетливая усмешка воина, который начинает понимать правила этой безумной игры. — В падение Второго Дома точно никто не поверит, — твердо произнес Фингон, поднимаясь с валуна и отряхивая дорожный плащ от налипшей ледяной крошки. — Мой отец слишком упрям, а наши люди слишком долго шли сквозь лед, чтобы в один день обменять свое сияние на темную гарь. Если мы все разом поднимем черные стяги, Валар за морем сразу почуют неладное. Слишком это будет просто и складно для Тьмы. Он сделал шаг к Майтимо, и в его голосе прозвучали нотки былой полководческой уверенности: — Мы имитируем осаду и сражения. Будем устраивать учебные поединки под видом яростных битв прямо у этих стен. Мой отец обоснует лагерь напротив Тангородрима, ваши люди закроются внутри. Мы станем выходить на каменистую равнину, греметь щитами, ломать копья и поднимать тучи пыли, разыгрывая непримиримую войну. Это не удивит Валар, когда Манвэ взорам орлов будет подсматривать за нами из своего Амана. Для них все будет выглядеть привычно: Нолдор бьются с Ангбандом, кровь льется, осада идет своим чередом. А за кулисами, втайне от соглядатаев, мы сможем делить эту крепость, ковать оружие и слушать музыку твоего чужеземца. Майтимо удивленно поднял взгляд на названого брата, и на его разбитых губах впервые за это утро появилась настоящая, живая улыбка. План Фингона идеально встраивался в общую мистификацию, превращая весь Белерианд в огромный театр для одного зрителя за морем. — Финголфин согласится на такое? — тихо спросил Руссандол, всматриваясь в лицо друга. — Он ведь шел сюда карать и мстить. — Если я объясню ему, что это единственный способ уберечь уцелевших от новой резни и сохранить Камни в руках нолдор — он согласится, — уверенно ответил Фингон. — Он не захочет терять сыновей и воинов в бессмысленной бойне у закрытых ворот. Нам просто нужно сойтись на этой равнине в первом мнимом бою, чтобы орлы Манвэ принесли в Валинор благую весть о нашей верности общему долгу. * * * Когда Майтимо переступил порог тронного зала Ангбанда, Саурон, сидевший на ступенях престола, понимающе хмыкнул, а парень на троне отложил гитару и уважительно присвистнул. Лицо рыжего принца представляло собой сплошное месиво из багровых кровоподтеков, рассеченная бровь едва перестала сочиться алой влагой, а губа подозрительно распухла. Несмотря на уродливые фингалы, Руссандол шел твердо, и в его протрезвевшем взгляде больше не было того леденящего отчаяния, с которым он уходил в ущелье. — Ну ни хера себе тебя отметелили, — благодушно прокомментировал музыкант, разглядывая новые украшения на лице эльфа. — Я, конечно, говорил «прощения проси», но твой кореш, похоже, подошел к процессу с огоньком. Живой хоть? Майтимо устало кивнул, аккуратно опустился на кованый стул и осторожно коснулся пальцами ноющей челюсти. — Живой, — хрипло отозвался он, криво усмехнувшись разбитыми губами. — И у нас есть договоренность. В падение Второго Дома за морем никто не поверит, Финголфин слишком упрям для черных знамен. Если мы все разом наденем темные доспехи, Валар почуют неладное. Потому Финьо предложил другой маневр. Мы имитируем осаду и сражения. Феанаро, доселе молча сидевший в углу, резко поднял голову, ловя каждое слово старшего сына. — Мы будем устраивать учебные поединки под видом яростных битв прямо у стен крепости, — продолжил Майтимо, переводя взгляд на притихшего Саурона. — Второй Дом разобьет лагерь напротив Тангородрима. Мы станем регулярно выходить на каменистую равнину, греметь щитами, ломать копья и поднимать тучи пыли, разыгрывая непримиримую войну. Это не удивит Валар, когда Манвэ взорам орлов будет подсматривать за нами. Для небесных владык все останется привычным: Нолдор ведут бесконечную осаду, штурмуют Ангбанд, кровь льется, враг не сдается. А за закрытыми дверями мы сможем спокойно делить эту твердыню, ковать твое железо и слушать твою музыку. Парень на троне от таких перспектив довольно заулыбался, поправил на затылке тяжелый обруч короны и одобрительно хлопнул ладонью по колену. — О, военно-полевой театр, — восхитился гитарист, потягиваясь к резному ларцу с сухой травой. — Чисто постановочные замесы для прессы. Гениально. И волки сыты, и орлы при деле. Май, сообрази нашему каскадеру самокрутку для анестезии. — А те, кто решит подраться не понарошку, получат по жопе от балрогов, — коварно усмехнулся Саурон, лениво потирая подбородок. — А то с обеих сторон могут найтись... увлекающиеся натуры. Демоны выйдут на поле под видом яростной атаки, а сами просто аккуратно раскидают самых буйных по углам. Идея использовать огненных бичей преисподней в качестве судей на поле боя была настолько свежей и неожиданной, что в зале на мгновение воцарилось молчание. Феанаро, который совсем недавно на собственном опыте познал тяжесть ударов этих тварей у ворот цитадели, болезненно поморщился и со скрипом сжал зубы. Воспоминание о том, как его валяли в грязи, все еще жгло королевскую гордость, но здравый смысл мастера заставил его признать правоту темного майа. — Да, — нехотя процедил сквозь зубы создатель Сильмариллов, отводя взгляд в темный угол, где мерцали багровые угли демонических глаз. — Эти разнимут. Против их веса и жара даже самые отчаянные из моих воинов не полезут. Но учтите сразу: я с братом подерюсь точно не понарошку. Финголфин слишком долго копил ко мне претензии из-за кораблей, а я слишком долго ждал возможности высказать ему все, что думаю о его праведности. У нас с ним свой счет, и там все будет всерьез. Музыкант на троне хмыкнул, выпустив аккуратную струйку сладкого сизого дыма, и смерил сурового эльфийского короля оценивающим взглядом. — Только на кулаках, а не этими вашими железками деритесь, — авторитетно заявил гитарист, лениво указав кончиком самокрутки на побитое лицо старшего принца. — Будете оба вон как он. Зато живые. Помашете руками, пар выпустите, синяками обменяетесь — и ладушки. Это намного лучше, чем если вы друг друга в виде мелконарезанного фарша на этой равнине оставите. Нам тут только семейных трупов на съемочной площадке не хватало. Маэдрос, осторожно ощупав наливающийся багровым цветом фингал под глазом, лишь согласно кивнул. * * * Финголфин стоял у края походного шатра, вглядываясь в серую, сокрытую дымом панораму Тангородрима, когда Фингон вошел внутрь. Верховный король Второго Дома выглядел постаревшим на сотню лет — лед Хэлкараксэ оставил на его лице глубокие морщины, а в глазах застыла суровая, непреклонная решимость довести этот поход до конца. — Ты нашел их лагерь, сын мой? — тихо, но властно спросил Финголфин, не оборачиваясь. — Где прячется Феанаро со своими сыновьями? Надеюсь, они не ударят нам в спину, когда мы будем штурмовать Ангбанд. Мои воины готовы выступить. Мы разобьем врага и отомстим ему за гибель моего отца, чего бы нам это ни стоило. Фингон молча подошел ближе, мягко опустил руку на закованное в сталь плечо отца и заставил его повернуться. — Отец, выслушай меня, — негромко, но предельно серьезно произнес он. — Нам нельзя идти на штурм. Все совсем иначе, чем мы думали. Настоящего Моргота больше нет — его сожрала паучиха на полпути к Белерианду. А на его престоле сидит чужеземец из иного мира. Музыкант. Он не несет в себе зла, и Сильмариллы не жгут его рук. Финголфин замер, его лицо сделалось бледным, как лед торосов, сквозь которые они шли. Он открыл было рот, но Фингон предупреждающе поднял руку, продолжая говорить быстро и убедительно: — Феанаро в крепости. Он изображает, что якобы Моргот в силе и склонил Первый Дом во Тьму. Он пошел на это, чтобы Валар, прознав о том, что Моргот больше не угроза, не пришли за его Камнями, которые он готов защищать от всего мира. Но я говорил с Майтимо. Они не хотят братоубийства. Мы не будем убивать друг друга во имя зла, которого на самом деле нет. Но Валар мы покажем иное. Мы имитируем сражения. Он перевел дыхание, твердо глядя отцу прямо в глаза: — Мы разобьем лагерь напротив Тангородрима и станем регулярно выходить на равнину, греметь щитами, ломать копья и поднимать тучи пыли, разыгрывая непримиримую войну. Взоры орлов Манвэ увидят лишь то, что Нолдор ведут яростный штурм цитадели. А за закрытыми дверями мы сможем спокойно делить эту твердыню, ковать железо в глубоких кузнях и беречь наши жизни. Ты сможешь лично высказать Феанаро все свои обиды, но только на кулаках, без оружия. Мы провернем величайший обман в истории Арды. Финголфин долго молчал, тяжело дыша и сжимая рукоять своего сияющего меча. Он вспомнил бесконечную полярную ночь, треск ломающегося льда и погибших сородичей. Мысль о том, что вся эта трагедия может закончиться постановочным театром ради спасения от гнева Валар, казалась безумием, но в ней была пугающая, спасительная логика. * * * Огромные кованые створки врат Ангбанда со скрежетом поползли в стороны, и на каменистую равнину Анфауглит стройными рядами выкатилось мрачное, покрытое гарью черное воинство Первого Дома. Навстречу им, сверкая начищенной сталью и серебром, грозной лавиной разворачивались светлые витязи Второго Дома. Издалека этот маневр выглядел как начало самой кровопролитной битвы в истории Арды: звенели щиты, поднимались исполинские тучи серой пыли, а воины с обеих сторон яростно кричали, разыгрывая непримиримую вражду для невидимых соглядатаев Манвэ. Когда пылевая завеса полностью скрыла обзор от небесных орлов, армии застыли живой стеной, образовав плотный защитный круг. Посреди этого круга, сбросив мечи и тяжелые латы прямо на камни, один на один сошлись два брата-короля. Финголфин шел вперед тяжело, чеканя шаги, и в его глазах горел весь лед пережитого Хэлкараксэ. Феанаро ждал его, криво усмехаясь разбитыми губами и сжимая обожженные кулаки. Никаких высоких речей не было. Финголфин с глухим рыком нанес первый удар, вложив в него всю скорбь по убитому отцу и ярость за брошенные в Амане корабли. Творец Сильмариллов, пошатнувшись от мощного удара в челюсть, тут же ответил яростным хуком справа, и под вековыми сводами гор разнесся глухой, сочный треск ломающихся костей. Это был бой не на жизнь, а на смерть, но строго по правилам — без холодного железа. Спустя полчаса показательное сражение завершилось так же внезапно, как и началось. Черные стяги Ангбанда начали медленно отходить назад под прикрытие цитадели, унося своих раненых. Из расселины ворот показались огромные огненные духи. Балроги, честно выполнившие роль рефери на поле боя, снова тащили бессознательного Феанаро в темные глубины Ангбанда. Великий мастер лежал на грубо сколоченных деревянных носилках, полностью отключившись от реальности — на этот раз он был наглухо вырублен и сильно бит своим младшим братом. Лицо создателя камней превратилось в сплошной синяк, а из разбитого носа все еще сочилась темная кровь, но багровые глаза демонов, несших носилки, светились явным, глубоким уважением к такой безумной эльдарской стойкости. С противоположной стороны равнины светлые воины Второго Дома бережно поднимали своего владыку. Финголфина, тоже невероятно сильно битого старшим братом, его соплеменники уносили в лагерь у озера Митрим на собственных руках. У короля Финголифина полностью заплыл левый глаз, ребра отзывались адской болью при каждом выдохе, а дыхание было хриплым, но на его разбитых губах блуждала мрачная, удовлетворенная улыбка. Пар был выпущен, вековой долг чести закрыт кулаками, а величайший обман перед взорами Валар был разыгран как по нотам. В тронном зале музыкант уже настраивал гитару, готовясь встретить помятого короля Нолдор свежим блэк-метал риффом под хорошую самокрутку Саурона. * * * Тяжелая, сокрытая вечным мраком дверь тронного зала бесшумно приоткрылась, пропуская Фингона внутрь. Он проскользнул в полумрак без оружия, укрытый простым походным плащом, и сразу замер у входа, чутко прислушиваясь к наполнившим зал звукам. Под вековыми сводами, где раньше рождался лишь гул приказов, сейчас царил живой, лихорадочный творческий поиск, полностью преобразивший суровые чертоги. Маглор вместе с музыкантом были увлечены процессом, бережно и настойчиво отыскивая новое, доселе невиданное в Арде звучание. Чужак сидел на ступенях пустого престола, перебирая лады своей хищной электрогитары и то и дело подкручивая ручки на гудящем черном ящике, из-за чего инструмент то исходил хриплым, грязным ревом, то вдруг выдавал чистый, пронзительный и звенящий аккорд. Сын Феанаро устроился напротив, прижимая к груди свою изящную лютню. Он пытался встроить мягкие серебряные переборы в рваный, тяжелый ритм пришельца, чутко ловя каждое искажение звука и пробуя новые, ломаные интервалы на вкус. Фингон тихо прошел вглубь зала и опустился на свободный кованый стул рядом с Майтимо. Рыжий, чье лицо все еще было покрыто багровыми фингалами и следами недавней братской драки у ворот, встретил друга слабой, но глубокой, искренней улыбкой. Два названых брата расслабленно откинулись на спинки сидений, погружаясь в мелодию и просто наслаждаясь возможностью побыть рядом в тишине и покое. Фингон осторожно коснулся плеча Руссандола, без слов выражая все то, что не успел сказать во время их тяжелой встречи в ущелье. Вся былая обида, боль разлуки и лед Хэлкараксэ словно таяли здесь, уступая место чистой, несломленной преданности друг другу. Музыкант на троне вдруг замер, поймал чистый, глубокий аккорд и посмотрел прямо на Маглора, кивнув ему головой. Сын Феанаро тронул струны лютни, подхватывая тягучую, величественную мелодию, и запел — его голос, безупречный и сильный, разнесся под сводами Ангбанда, сплетаясь с тяжелым звуком гитары в одно невероятное целое: — Дай руку, брат, сквозь тлен и дым, на нашей стали кровь и иней. А мы стоим, еще стоим — багровый стяг рвет ветер, ты поднимешь синий. Одним огнем — пусть в двух сердцах горят отвага и надежда. Сломаем мир, сожжем дотла, но между нами все как прежде. Последний аккорд долго вибрировал в воздухе, постепенно растворяясь в темноте углов цитадели, где безмолвно замерли багровые угли демонических глаз. Фингон сидел неподвижно, чувствуя, как слова песни прошивают сердце насквозь. Это была их общая правда. Правда про кровь на багровых стягах Первого Дома и лед на синих знаменах Второго. Про мир, который они уже безвозвратно изменили своим Исходом, и про верность, которая уцелела вопреки любым испытаниям судьбы. Они смотрели друг на друга сквозь полумрак тронного зала, и в этом взгляде было понимание, что их дружба — это самое прочное, что у них осталось во всем Белерианде. Парень на троне довольно оскалился, заглушил струны ладонью и перевел ясный, одобрительный взгляд на притихших братьев. — Ну вот, — ухмыльнулся музыкант. — А ты переживал, трубадур. Слышишь, как зашло? Настоящий блэк-метал с валинорским вокалом. Под такую вещь действительно можно и мир ломать, раз уж между вами все ок по жизни. Фингон протянул руку и крепко, до хруста суставов, сжал ладонь Майтимо, и на их разбитых лицах светились одинаковые, спокойные и уверенные улыбки тех, кто наконец-то вернули друг друга. Величайший обман эпох был запущен, черные стяги развевались над Тангородримом, а в кузнях и тронном зале цитадели уже ковалось совершенно иное, свободное будущее, где песни пелись мимо нот, а дружба оставалась крепче любого железа.