Глава 2

***

      Дружба Сираиси и Цусимы была интересной. Совершенно не такой, как у детей их возраста.       Поначалу они сидели на скамейке в парке. Никто не говорил ни слова. Сюдзи смотрел в небо, а Сэйко — на прохожих. Такие посиделки не казались Сэйко неловкими, даже наоборот, они её успокаивали. Не надо было ничего придумывать и говорить, поскольку можно было непринуждённо сидеть и смотреть по сторонам.       В те моменты лицо Цусимы было лишено всех масок. Но Сэйко понимала: он не доверял ей, показывая своё истинное «я». Сюдзи знал, что не было смысла скрывать это от неё — от той, кто всё равно никуда не уйдёт.       Молчали они не всегда. Сюдзи по-прежнему натягивал дурацкую улыбку и с насмешкой говорил о разном. А когда Сэйко в одном из непринуждённых споров отвечала по-детски наивно и глупо, он снисходительно улыбался, трепал её по волосам и причитал:       — Дурёха ты, Сэйко-чан.       Конечно, потом Цусиме прилетал профилактический подзатыльник, на который он всегда громко жаловался на её жестокость и бессердечность. А Сэйко, скрывая улыбку, отвечала, что на него сел комар, которого, конечно, не было и вовсе. У них это стало бессмысленной отговоркой, которую оба знали, но никто не разоблачал.       Рядом с Сюдзи Сэйко менялась. Первой это заметила Ая-сан, которая однажды вскользь сказала, что Сэйко стала больше шутить. Сираиси удивилась, но потом и сама засекла, что перенимает манеру Сюдзи: в разговорах стали чаще проскакивать ироничные комментарии или лёгкая насмешка над ситуацией. Плохо это или хорошо — она не знала. Впрочем, Сэйко надеялась, что это работало в обе стороны. Ей хотелось, чтобы Сюдзи хоть когда-нибудь почувствовал себя счастливым, а в его глазах появился блеск. Ведь однажды ей довелось рассмешить Цусиму по-настоящему.       Это случилось летом, на школьном фестивале. Сэйко нарядилась в нелепого тануки, и её шляпа съехала набок. Сюдзи смотрел на неё секунд пять, а потом издал короткий, хриплый смех — совсем не похожий на его обычный клоунский. Сэйко застыла, вслушиваясь в этот звук. Сюдзи тут же смутился и осёкся, но она успела запомнить. Сираиси тогда подумалось, что ей хотелось бы слышать его смех как можно чаще. Она не знала, получится ли снова, но решила попробовать.       Немного спустя около порта состоялся фейерверк, на который Сэйко потащила Сюдзи. Устроившись на газоне у набережной Ямаситы, Сираиси с восторгом указывала на разноцветные огни в небе и звонко смеялась. Сюдзи фейерверк совершенно не впечатлил, но он всё равно оставался рядом, потому что с Сэйко мир становился на самую малость краше и интереснее.       Но далеко не всё в их дружбе было так безмятежно и радужно. Пустота Сюдзи давала о себе знать.       Иногда, проходя мимо моста, он мог остановиться, опереться на перила и подолгу смотреть в тёмную воду. В один из таких разов Сэйко аккуратно заглянула в его глаза, и внутри всё оборвалось. Так же, как тогда, в пять.       Она почти не помнила дедушкиного лица. Только белые пальцы — они не сжимали верёвку, а просто свисали по бокам от неё, безвольные, как кисти куклы, у которой оборвали нитки. Маленькая Сэйко тогда не закричала. Просто стояла в дверях и смотрела. Ей казалось, что дедушка спит стоя, но она знала, что у спящих не бывает таких пустых глаз.       Потом прибежала мама и закрыла лицо Сэйко руками. Её голос дрожал.       — Не смотри. Пожалуйста, не  смотри.       Но Сэйко уже всё увидела. И навсегда запомнила: есть такой взгляд, когда человек уже ушёл, а тело ещё здесь.       Отец после этого перестал задерживаться дома. Ая-сан рассказала Сэйко всё только тогда, когда та, устроив байкот, настойчиво этого потребовала. Ая-сан объяснила, что после смерти бабушки Сэйко дедушка стал сам не свой. Пусть Ая-сан была ещё тогда подростком, но она чётко видела, как из него уходила жизнь. Когда всё это произошло, она дала обещание семье Сираиси никогда не рассказывать об этом посторонним. Потому что считалось, что тот, кто покончил с собой, позорит близких на долгие годы.       — Тебе здесь не нравится? — надломленно спросила Сэйко у неподвижного Цусимы.       Тот вздрогнул, но ничего не ответил. А внутри Сэйко всё кричало: «Не смей! Ты ещё живой!»       Тогда Сираиси подошла, взяла его за руку и просто стояла рядом, мысленно умоляя остаться. Иногда это занимало минуту, иногда — десять. Но он всегда уходил, а Сэйко оставалась с одним и тем же вопросом.       Почему?

***

      Сюдзи почти не рассказывал про свою семью. Он лишь упоминал, что его мать умерла, когда ему было всего несколько месяцев, поэтому он её не помнил и нежных чувств не испытывал. Отец со старшими детьми жил в другом городе, а за самим Сюдзи приглядывала нянечка и кормилица по имени Ота Киё. Когда Цусима говорил о тёте Киё — так он ласково называл эту женщину — то позволял на лице появляться тихому и искреннему подобию улыбки. Так Сираиси поняла, что Киё-сан была для него особенным человеком.       Наверное, Сэйко так и не встретила бы Киё, если бы она не прогуливалась с Сюдзи неподалёку от его дома. Сэйко дружила с Цусимой уже год, но так и не бывала у него в гостях. Однако в один из осенних дней, когда клёны приобрели необычайный ярко-красный цвет, Киё-сан вышла на балкон и заметила во дворе двух шумных детей. Опознав своего воспитанника,  Киё открыла окно и помахала рукой, зазывая в дом.       Тётя Киё была доброй и любящей женщиной. Это Сэйко увидела с первых секунд: от Киё-сан исходило спокойное, ровное тепло, которое приятно закутывало сознание в пушистое одеялко. Киё была искренне счастлива увидеть у Сюдзи подругу и нисколько не скрывала этого.        — Наконец-то ты с кем-то подружился, — с мягкой улыбкой сказала она, и в её голосе была радость за воспитанника.       Квартира оказалась просторной, но не пустой. Вдоль стен стояли старые деревянные шкафы с резными ручками, на подоконниках теснились горшки с травами, а полки ломились от безделушек: фарфоровые кошки, глиняные свистульки, стопка потрёпанных книг в пёстрых обложках. Повсюду пахло свежезаваренным чаем с жасмином и различными вкусностями, которые умело готовила тётя Киё. Сэйко невольно залюбовалась этой уютной атмосферой.       После этого Сэйко стала приходить сюда чуть ли не каждый день — Цусима не возражал, хоть поначалу и чувствовал себя неловко. Обычно он лежал на татами, распластавшись, словно морская звезда, и отдыхал после долгого учебного дня. В это время Сираиси нередко помогла Киё по хозяйству, даже несмотря на её протесты. Она не находила сложным протереть пыль с полок или помыть грязную посуду. Помогать этой женщине ей было абсолютно не в тягость.        Однажды Сюдзи простудился, и Киё с Сэйко держали пост над больным: следили, чтобы тот принимал лекарства без пропусков и никуда не сбегал. Когда Цусима засыпал, то Киё рассказывала различные истории из её молодости или раннего детства Сюдзи, которые Сэйко находила забавными. Естественно, она иногда могла подкалывать этим мальчика, на что Цусима закатывал глаза.       Но спустя ещё год, Киё поведала Сэйко тайну Сюдзи и упомянула его семью. Не то чтобы Сираиси сильно стремилась про это разузнать, но понять, почему её друг «такой», ей хотелось.         — У Сюдзи-куна было детство не из лёгких, — печально вздохнула Киё-сан, протирая донабэ из-под удона, — Его отец, Цусима-сан — очень суровый и деловой человек. После смерти жены, которая могла смягчить его холод, он стал ещё более отстранённым. Он любил, когда дома было все идеально и чётко. Так он и относился к детям — он вырастил их в строгости, а крики и слёзы презирал. — Глаза Киё-сан немного потухли. — Я помню, как Сюдзи — ему было года три — уронил вазу в гостиной. Он замер, побледнел, но даже не всхлипнул. Только сжал кулачки и смотрел в пол. А когда Цусима-сан пришёл на шум, то очень рассердился. Но не за разбитую вазу, нет… Цусима-сан — человек богатый, ему было неважно, сколько ваз разобьёт Сюдзи. Он упрекал его за то, что тот готов был заплакать… За то, что лицо стало испуганным.        — Неужели Цусима-сан так не любит Сюдзи? — сердце Сираиси болезненно сжалось. Как так можно поступать со свои сыном?       — О нет… — Киё-сан покачала головой, отложив миску, и присела на европейский диван, стоявший около чабудая. — Цусима-сан очень любит Сюдзи-куна. Поэтому и разрешил ему остаться здесь, в Йокогаме, а не ехать вместе со всеми в Токио. Ругая Сюдзи тогда, он пытался огородить его от трудностей в дальнейшем. Он хотел, чтобы сын не плакал по пустякам и был сдержаннее — тогда, думал Цусима-сан, ему будет проще жить среди людей, которые слёз не терпят и слабость не прощают. Сюдзи, пусть и самый младший в семье, но по-прежнему является наследником в какой-то степени.       — Но это всё равно неправильно, — нахмурилась Сэйко.       — Неправильно, — согласилась тётя Киё и, выждав паузу, продолжила, — Старших детей воспитали также. Поэтому они часто дразнили Сюдзи, когда он был маленький. Говорили, что он «как девчонка», если обижался, — женщина поджала губы, — И Сюдзи быстро научился не показывать, что ему больно. Я даже не помню, когда он плакал.       Киё-сан замолчала и не проронила больше ни слова за вечер. А Сэйко, прощаясь, задумчиво смотрела на спящего Сюдзи.       Может, он не просто научился не плакать. Может, он совсем забыл, как это делается. 

***

      Тадао и Ая-сан поженились. Для Сэйко это событие не стало чем-то неожиданным — она видела, как тянуло этих двоих друг к другу, словно два магнита, которым было неважно, какие преграды между ними.       Сэйко быстро привыкла к обществу Тадао, всегда смеялась над его шутками и считала его очень близким человеком — наравне с Аей-сан. К самой же Ае-сан она по-прежнему обращалась уважительно, но теперь в этом имени слышалась огромная, почти щемящая нежность.       Спустя некоторое время у них родился очаровательный сын Хикару, которого Сираиси обожала качать на ручках. Тот всегда ярко улыбался и почти не хныкал, поэтому Сэйко называла его маленьким солнышком.       Вскоре она привела Сюдзи посмотреть на ребёнка. Он долго стоял над кроваткой, глядя на крошечные пальцы Хикару, которые сжимали его мизинец.       — Странно, — сказал Цусима тихо, — Он ещё ничего не сделал, а его уже любят.       У Сираиси спёрло дыхание. Она догадалась, что Сюдзи в этих словах также подразумевал себя.       — А как же тётя Киё? Она тебя очень любит, — робко произнесла Сэйко, наблюдая за реакцией Сюдзи.       Сюдзи чуть развернулся. Его глаза расширились — в них мелькнуло что-то живое, почти испуганное, а губы неуверенно дрогнули. Словно он услышал то, во что никогда не верил, но очень хотел бы.       Это было правдой. Киё-сан принимала его таким, какой он есть, — но это не значило, что потакала ему во всех слабостях. Она не ругала за ошибки, но и не закрывала на них глаза. Скорее мягко направляла, показывала, где можно иначе. Сэйко вдруг подумалось: настоящая любовь — это не всепрощение. Это когда тебя не бросают, но и не дают превратиться в того, кем ты не должен становиться. Ведь если принимать в человеке всё подряд, то можно однажды не заметить, как хорошего совсем не осталось. Киё-сан это понимала.       А Сюдзи, сам того не осознавая, не умел благодарить за то, что никогда не просил. Ему просто хотелось быть рядом с Киё, как и с Сэйко, — потому что рядом с ними пустота внутри становилась чуть меньше. И это облегчение ему нравилось.       Ему не приходило в голову, что такое же чувство можно дарить и просто так. Например, в день, который ничего не значит, кроме цифры на календаре. Сэйко знала об этой дате давно, но всё это время ограничивалась поздравлениями и мелкими подарками — Сюдзи не видел смысла в большем. Однако в этом году Сираиси твёрдо решила: они отметят. Втроём, с тортом и глупыми свечками — как это делают на Западе. Сюдзи, услышав об этом, долго молчал, а потом спросил:       — Зачем?       Он правда не понимал. А Сэйко не стала объяснять и просто сказала:       — Увидишь.       В тот день, девятнадцатого июня две тысячи восьмого года, на четырнадцатилетие Сюдзи, Киё сделала много снимков. Где-то Цусима отстранённо смотрит на торт, а сбоку от него Сэйко негромко напевает английскую песню про день рождения, но сбивается на первом куплете, потому что не знает продолжения. Где-то Сираиси сгребает друга в охапку и задорно показывает язык в камеру. А где-то Сюдзи и сам начинает подыгрывать, и даже улыбается.       Наверное, то был один из последних дней, когда можно было вести себя столь беззаботно. Ибо вскоре тётя Киё умерла.

***

      Сэйко удивилась, когда не встретила Сюдзи ни по дороге в школу, ни в самом учебном заведении. Беспокойство начало грызть её изнутри, и едва отзвенел финальный звонок, она поспешила к дому Сюдзи, не ведая, что её ждёт.       Уже на подходе она заметила странности: у подъезда стояла машина скорой помощи, а чуть поодаль курили двое полицейских. Плохое предчувствие нарастало с каждым шагом. Какое-то тягостное, неясное чувство кричало о чём-то страшном — о том, чему она не решалась дать имя. А затем её ужас подтвердился.       Тёти Киё не стало. Инфаркт миокарда. Врачи что-то сказали про запущенный атеросклероз коронарных артерий. Болезнь развивалась годами, никак себя не проявляя, а когда дала о себе знать, то было уже поздно. Пусть Киё-сан следила за здоровьем, но эту коварную хворь было трудно предугадать. Иногда она жаловалась на усталость и одышку, но списывала их на возраст и заботы. Никто не думал, что сердце может остановиться так внезапно.       Сэйко же стояла, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось в холодный, липкий ком, а перед глазами стояло доброе, улыбчивое лицо — то, которое больше никогда не увидеть. Сэйко горько заплакала и отвернулась от закрытой двери квартиры, где ещё вчера пахло пряностями и свежим удоном.       Но полицейские пришли не из-за смерти Киё-сан. Они разыскивали Сюдзи. Он исчез, и никто не знал, куда и зачем. Сразу после того, как тело увезли, мальчик просто вышел за порог и не вернулся. Для Сэйко это стало вторым ударом.       Через день прибыл отец Сюдзи и организовал поиски. Но мальчик будто провалился сквозь землю.        Долгие месяцы Сэйко не могла сомкнуть глаз и всё думала о Сюдзи, о том, где он теперь. Сираиси стала прогуливать уроки. Вместо школы она ходила по городу, заглядывала в глухие переулки, бродила вдоль реки и тёмных стоков, когда мрачные мысли всё крепче забирались в голову.        Но его не было. А через полгода поиски закрыли. Похороны Сюдзи провели в Токио, куда Сэйко не смогла приехать — не только из-за денег. Она просто не верила, что Цусима погиб по-настоящему.       Сэйко его не забывала. И лишь через год, заглянув во двор, она вновь увидела странно знакомую фигуру.