Глава 6 Исо

У меня есть только одно воспоминание об отце. Одно-единственное, как старая фотография, которую никто не показывал, но которая намертво врезалась в память. Светловолосый великан подхватывает меня под мышки и подкидывает вверх. Высоко. Так высоко, что мир переворачивается — небо становится землёй, земля — небом. Я смеюсь. Визжу от восторга. Его руки — большие, сильные — ловят меня на лету, прижимают к груди, и я чувствую тепло, запах (табак? море? что-то ещё, чего у меня никогда не было). Я не помню его лица. Сколько ни пытался — не могу. Только силуэт, только ощущение полёта. Иногда мне кажется, что я выдумал это воспоминание. Что его не было. Что мой мозг сам создал картинку из того, что рассказывали другие. Но смех — тот, детский, заливистый — я помню точно. Это мой смех. Значит, он был. Значит, папа был. А потом его не стало. Мне было три года, когда сказали. Я не понял. Я ходил по дому и спрашивал: —А где папа? Папа приедет? Папа купил мне машинку? Никто не отвечал. Мама плакала. Бабушка плакала. Я тогда не понимал, что значит «убили». Я думал, папа уехал на работу и скоро вернётся. Он не вернулся. Дядя Шериф появился в нашем доме, внезапно.  Я плохо его знал тогда. Просто большой мужчина, который стал приходить часто. Он разговаривал с мамой, что-то решал, что-то чинил, куда-то звонил. Он был молодым — всего двадцать один год. Я сейчас старше, чем он был тогда. Ему самому ещё нужен был отец, а он уже стал отцом для нас троих. Он не сказал: «Я ваш новый папа». Он просто делал то, что должен был делать мужчина. Научил ловить рыбу, ставить палатку, не бояться темноты.  Он ругал нас, когда мы дурачились, и хвалил, когда мы старались. Он приходил на наши школьные спектакли, на спортивные соревнования, на выпускные. Он всегда был рядом. И при этом я всегда чувствовал, что доставляю ему больше всех хлопот. Может, потому что на меня одну ругалась мама. Только на меня.  Фатих — молодец. Оруч — умница.  А Исо — вечно что-то делает не так. То упал, то сломал, то потерял. То чуть не утонул. То с дерева свалился. То мопед разбил. Мама кричала. Я молчал. Дядя Шериф потом подходил, садился рядом, клал руку на плечо. — Не обижайся на неё, Исо. Она боится. Просто не умеет это показывать иначе. Я не обижался. Я привык. Только бабушка молилась за меня по ночам. Я слышал — сквозь сон, сквозь стены — её тихий шёпот: «Господи, сохрани моего внука. Господи, убереги его. Господи, он хороший, просто непоседливый». Тётя Эсме забирала меня к себе. Когда мама закручивалась до такой степени, что я уже не мог дышать в доме, тётя Эсме говорила: «Зарифе, Исо поживёт у нас пару дней». И я уезжал в их особняк, где было спокойно, где маленькая Элени путалась под ногами, а дядя Шериф улыбался и спрашивал: «Ну что, парень, какой фильм будем смотреть?» Он называл меня «парень». Меня, пацана, который едва доставал ему до пояса. Потому что для него я всегда был равным. Техника. Я не помню момента, когда полюбил её. Кажется, она была всегда. Винтики, шестерёнки, провода, платы. Всё это имело смысл. Всё это подчинялось законам, которые я мог понять, изучить, предсказать. Люди — нет.  Нажми на кнопку — сработает. Поломалось — почини. Никакой лжи, никакой скрытой обиды. Когда мне было пятнадцать, я собрал свой первый компьютер. Сам. Нашёл старые запчасти — кто-то выбросил, кто-то отдал дёшево на барахолке. Материнская плата была с трещиной, я пропаял её сам. Блок питания гудел, как старый трактор, но работал. Корпус был из старого ящика, который я обклеил чёрной изолентой. Он включился. Экран засветился. Пошла загрузка. Я смотрел на этот уродливый, гудящий, сделанный из «говна и палок» компьютер и чувствовал, что могу всё. Мама зашла в комнату, посмотрела, вздохнула. — Опять ты со своими игрушками. — Это компьютер, мама. — Это игрушки, Исо. Когда ты уже займёшься чем-то серьёзным? Я не ответил. Я привык. Но тогда, в пятнадцать, это было больнее, чем обычно. Потому что я вложил в эту сборку два месяца. Два месяца поисков, пропайки, молитв, чтобы ничего не закоротило. А она назвала это игрушкой. Мама думала, что моё увлечение техникой — это несерьёзно. Что я не заработаю этим на жизнь. Что я буду «мастером по ремонту телевизоров». Она не знала. С семнадцати лет я настраивал конвейерные ленты на фабрике. Я с нуля создал сайт компании — тот самый, который до сих пор приносит заказы. Я работал фрилансером — писал коды для приложений, продавал их. К восемнадцати я зарабатывал больше, чем некоторые взрослые с высшим образованием. Я никому не говорил. Не потому, что стеснялся. А потому, что знал: мама всё равно не поверит. Скажет: «Это временно, это несерьёзно, вот закончишь университет — тогда посмотрим». Я закончил университет. С отличием. Она сказала: «Ну, это только начало». Я купил свою первую машину на свои деньги. BMW. Чёрную. Хотелось немного похвастаться перед девчонками — мне же двадцать один, я молодой, глупый, мне хочется, чтобы на меня смотрели с восхищением. Мама увидела BMW и чуть не разнесла особняк. — Что за блажь?! Шериф, это ты ему подарил? Ты с ума сошёл! Он молодой парень, ему такая машина не нужна! Это опасно! Это… Дядя Шериф молчал. Потом, когда мама ушла, спросил меня: — Мальчик мой, она что, не знает, что ты эту машину на свои купил? Я пожал плечами. — Я привык, что она вечно меня недооценивает. И засмеялся. Не обидно. Не горько. Просто — такова жизнь. Моя жизнь. Моя мама. Я люблю её. Она любит меня. Просто у нас разный язык. *** Я помню день, когда впервые увидел Фадиме Кочари. Мне было шестнадцать. Мы сидели на школьной площадке, потом народ разошёлся, остались только я и пара приятелей. Один из них ткнул меня локтем в бок и кивнул куда-то в сторону. — Смотри! Это Фадиме Кочари. Сестра того бандита. Фамилия ударила меня под дых. Кочари. Враг. Убийца. Человек, который разрушил нашу семью. Я обернулся, сжимая кулаки, готовый к чему-то мерзкому, злому, отвратительному. А увидел девчонку. Худенькую, невысокую, на год или два моложе меня. В её длинных волосах были заплетены тонкие косички, на концах что-то блестело — маленькие бусинки, наверное. Обычная девчонка. С огромными карими глазами, занимавшими пол-лица. Правда, сейчас эти глаза были очень злыми. Два парня из старших классов отобрали у неё сумку и перебрасывали друг другу, как мяч. Девчонка прыгала между ними, пыталась выхватить, а они смеялись. Один из них размахнулся — явно собрался закинуть сумку на крышу школьной столовой. Я не думал. Просто среагировал. Рост у меня был приличный, и я неплохо ловил мячи на баскетболе. Сумка описала дугу, я вытянул руку — и поймал её прямо перед носом обалдевшего старшеклассника. Потом я посмотрел на них. Не сказал ни слова. Просто посмотрел тем взглядом, который иногда сам себя пугает. Парни сдулись мгновенно. Честно, я даже не успел ничего сделать — они просто развернулись и свалили. На площадке стало тихо. Девчонка смотрела на меня волком. Я видел: она боится. Храбрится, пытается сделать вид, что ей всё равно, но плечи напряжены, а пальцы сжимаются в кулаки. Мне не понравилось это чувство. Чужой страх. Особенно — страх передо мной. Я протянул ей сумку. — Возьми. Это твоё? Она молчала, смотрела на меня, на мою руку, снова на меня. Выглядела так, словно в любой момент готова броситься наутёк. Тогда я поставил сумку на скамейку и сделал шаг назад. Девчонка метнулась к сумке, схватила её, прижала к груди так крепко, будто от этого зависела её жизнь. — Спасибо, Фуртуна, — сказала она тихо. Не поднимая глаз. — Пожалуйста, Кочари, — ответил я спокойно и уже повернулся, чтобы уйти. — Ты почему… — услышал я её голос. Напряжённый, звонкий. — Ты зачем помог мне, Фуртуна? Ведь я из Кочари. Я остановился. Обернулся. — И что? — Мы враги! — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Не припомню, чтобы ты мне что-то плохое делала, — ответил я равнодушно. Она растерялась. Смотрела на меня, открыв рот, и не знала, что сказать. Потом затараторила: — Но вы же… твой дед убил моего деда, а мой отец… — Не продолжай, — резко оборвал я её. — Я и без тебя помню, что сделал твой отец. Она замолчала. В её огромных глазах застыл вопрос. — Тогда почему? — прошептала она. Я подошёл к ней почти вплотную. Она замерла, не дыша. Наверное, думала, что я её ударю. Или что-то в этом роде. — Запомни, Кочари, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза. — На зло нельзя отвечать злом. Ненависть порождает ненависть. А я хочу разорвать этот порочный круг. Она смотрела на меня, не моргая. Я вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у девчонок начинали блестеть глаза, и которая появлялась у меня, когда я чувствовал себя живым. — Хорошего тебе дня, Полумафия. Я потрепал её по плечу — легонько, как маленькую — и ушёл. Спиной чувствовал её взгляд. Я не знал тогда, что эта девчонка перевернёт всю мою жизнь. Но чувствовал — что-то началось. Что-то, что не впишется ни в какие «порочные круги».