26. Люди, которые начинают принадлежать друг другу в мелочах

После этого вечера всё окончательно перестало быть осторожным. Теперь Намджун целовал её так, будто уже не пытался держать дистанцию. Елена оставляла у него вещи не «случайно», а потому что они действительно были нужны. Они начали спорить о музыке по утрам, делить кофе, засыпать в обнимку и одновременно тянуться к телефону, когда будильник звонил слишком рано. Это была уже не история о двух одиноких людях. Это были отношения. Настоящие. Взрослые. Слишком быстро ставшие важными. В тот вечер Намджун вернулся домой особенно поздно. Уставший. Раздражённый. С почти потухшим взглядом. Елена сидела на кухне в его футболке и резала фрукты, когда услышала, как хлопнула дверь. Через секунду он уже стоял в проёме. Смотрел на неё молча. Очень долго. И Господи. Она уже знала этот взгляд. Так он смотрел в дни, когда мир снаружи выматывал его до предела. — Иди сюда, — тихо сказала она. Намджун подошёл сразу. Без слов. Просто обнял её так крепко, будто держался весь день только ради этого момента. Елена почувствовала, как он тяжело выдыхает ей в волосы. — Очень плохо? — спросила она тихо. — Я сегодня хотел послать примерно сорок человек и уйти жить в лес. — Звучит как здоровая реакция. Он тихо рассмеялся ей в шею. И напряжение внутри него чуть ослабло. Они так и стояли посреди кухни. Медленно. Тихо. За окнами шумел вечерний Сеул, в квартире пахло кофе и дождём, а Намджун всё продолжал держать её так, будто без этого прикосновения снова начнёт разваливаться. Елена провела ладонью по его спине. И вдруг очень ясно поняла: ему физически необходимо чувствовать, что он не один. Не как айдолу. Не как лидеру. Как человеку. — Ты опять не ел нормально? — пробормотала она. Намджун не ответил. — Намджун. — Возможно. — Ты невозможен. — Ты всё равно меня любишь. Она фыркнула. — К сожалению. Он наконец поднял голову и посмотрел на неё с той тихой улыбкой, от которой у неё уже начинали отказывать внутренние органы. Позже они сидели на полу у дивана и ели лапшу из коробок, потому что сил на нормальный ужин не осталось ни у кого. Намджун рассказывал какие-то абсурдные истории со съёмок, а Елена смотрела на него и понимала: самые счастливые моменты почему-то всегда выглядят очень простыми. Не как в кино. Без пафоса. Просто человек смеётся рядом с тобой на кухне — и внутри вдруг становится спокойно. — Что? — спросил Намджун, заметив её взгляд. Елена чуть улыбнулась. — Ничего. Просто думаю, что ты очень красивый, когда перестаёшь быть RM. Он тихо усмехнулся. Потом вдруг придвинулся ближе. Слишком близко. — А сейчас я кто? Господи. Вот зачем он делает голос таким тихим? Елена почувствовала, как внутри снова начинает медленно плавиться всё здравомыслие. Она коснулась пальцами его шеи. — Сейчас ты человек, который смотрит на меня так, будто я твоя любимая песня. Намджун замер. Полностью. А потом выдохнул так тяжело, будто эти слова попали прямо в сердце. — Ты вообще понимаешь, что делаешь со мной? — Нет. Но мне начинает нравиться эксперимент. Он рассмеялся и поцеловал её — медленно, тепло, с этой уже знакомой почти болезненной нежностью. И Елена снова почувствовала: чем сильнее они влюблялись, тем более интимными становились даже самые простые вещи. Не только секс. Не только поцелуи. А то, как он поправляет ей волосы. Как накрывает пледом, когда она засыпает на диване. Как бессознательно ищет её руку во сне. Это было намного глубже физического желания. Это было ощущение: «я больше не хочу жить без тебя в своей повседневности». Ночью дождь снова пошёл над Сеулом. Елена лежала у Намджуна на груди, слушая его дыхание и шум города за окнами. Он лениво перебирал её пальцы, явно уже засыпая. — Намджун? — Мм? — Ты счастлив? Тишина. Он открыл глаза и посмотрел на неё так спокойно, что внутри сразу стало тепло. — Настолько, что мне иногда страшно спать. Елена нахмурилась. — Почему? Намджун чуть улыбнулся. Очень устало. Очень честно. — Потому что раньше лучшие моменты моей жизни обычно быстро заканчивались. И вот тогда она поняла: часть него всё ещё ждёт, что счастье однажды исчезнет. Просто потому, что он слишком привык к этому страху.