Январь\26\22 СР

      Утро началось в спешке, как и большинство таких в последнее время. Будильник прозвенел в семь, и я выключила его с такой решимостью, будто от этого зависела вся моя жизнь. На самом деле, так оно и было — сегодняшний день был особенным, и я не могла позволить себе ничего испортить.       Первым делом — спорт. Я натянула спортивные штаны, накинула старую толстовку и вышла с Сэмми во двор. Воздух был холодным и колючим, но я привыкла. Пока Сэм выполнял свои собачьи дела, я делала разминку. Потом — пробежка по знакомому маршруту. И далее по списку: помыть лапы, накормить. Дальше — душ. У зеркала я превращалась в ту версию себя, которая должна была сегодня выйти в свет. Лёгкий макияж, чтобы скрыть синяки под глазами, но не слишком много — я не хотела выглядеть как на маскараде. Волосы, высушенные феном, уложенные не в пучок, как обычно, а в симпатичную укладку. Простая, но чистая одежда — тёмные джинсы, свитер, тёплая куртка. Всё должно было быть идеально. Или хотя бы близко к тому.       Утро было серым, но без дождя, и это уже благословение. И вот, я вышла на станции «Монро» и поднялась на поверхность.       Восток-Монро стрит.       Знакомая до боли улица. Воздух здесь пахнет иначе, чем в моём районе. Более дорого, более стерильно. Смесь кофе из соседних ресторанчиков, дорогих духов и вечной городской пыли. Я шла по тротуару, глядя на знакомые фасады, на витрины бутиков, в которых мы с отцом никогда не покупали ничего, но иногда заглядывали, просто чтобы посмотреть. Я с теплотой вспоминала нашу совместную рутину. Отец всегда вставал раньше меня и готовил завтрак. Его фирменный кофе — крепкий, почти горький, но с какой-то особенной ноткой, которую он так и не смог мне объяснить. И тосты с маслом и джемом. Мы сидели за кухонным столом, ели и планировали день. Вернее, он планировал, а я кивала, ещё не до конца проснувшись. А ещё наши редкие совместные обеды, когда он возвращался с работы пораньше. И частые ужины, когда мы заказывали пиццу или китайскую еду, забирались под одеяло в гостиной и смотрели фильмы. Он всегда выбирал старые комедии или боевики, а я делала вид, что мне не интересно, но к концу всегда смеялась или замирала от напряжения.       Монро… Я всегда обожала эту улицу. Её энергию, её шик, её безумный ритм. Но жить здесь, среди вечного шума, среди этих стеклянных громадин, которые подавляли своим величием, среди толп чужих людей, вечно куда-то спешащих — это было не для меня. Мне нужно было пространство. Воздух. Тишина, пусть и относительная. И свой, даже маленький, но свой, дворик для Сэмми. Но сейчас, идя по знакомому тротуару, я чувствую не подавленность, а лёгкую ностальгию. Здесь осталась часть моей жизни, часть меня — той, которая ещё верила, что всё может быть просто и хорошо.       Я подхожу к его дому. Высокое, современное здание с зеркальными окнами, и моё сердце начинает биться чуть быстрее. Я с улыбкой от предвкушения поднимаю голову, глядя на верхние этажи. Где-то там он ждёт. С его фирменным кофе, наверное. И с тем особым выражением лица — смесь беспокойства, гордости и бесконечной любви, которое появляется у него только когда он смотрит на меня. У парадной двери я провожу картой-ключом, которую оставила себе на всякий случай. Лёгкий щелчок, и тяжёлая дверь открывается, впуская меня в тихий, тёплый холл с запахом дорогой полировки и свежих цветов в вазе на столе. Захожу в лифт, нажимаю кнопку. Двери закрываются, и кабина плавно несёт меня наверх. К нему. К папе. К тому единственному человеку, ради улыбки которого я готова пережить все эти ранние подъёмы, всю эту суету, всю эту вечную гонку.       Лифт мягко останавливается. Двери разъезжаются в стороны. И я выхожу в знакомый коридор, уже слыша шаги за его дверью. Быстрые, нетерпеливые. Я глубоко вздыхаю, поправляю сумку на плече и улыбаюсь самой себе в отражение.       Я влетаю в его объятия, как будто мне снова десять лет, а не двадцать. Он пахнет так же, как всегда — свежей рубашкой, лёгкой ноткой одеколона и чем-то неуловимо родным, тёплым, что можно описать только словом «папа».       — Пааап! — выдыхаю я, зарываясь лицом в его плечо. — Как же я скучала!       — Ари, детка! — его голос звучит прямо над ухом, густой и радостный. Он отстраняется, держа меня за плечи, и внимательно, будто в первый раз, осмотривает с головы до ног. — Кажется, ты выросла!       — Ой, да брось, — смущённо смеюсь я, слегка толкая его. — А ты тогда что, постарел?       — Мне всего сорок! — возмущается он, но широко улыбается, и в уголках его глаз собираются лучики знакомых морщинок. — Ну проходи, не стой в дверях. Ты замёрзла?       Я переступаю порог, и меня окутывает тепло, свет и тот самый, ни с чем не сравнимый запах его дома. Идеальная чистота, пахнущая лимонным средством и свежим бельём. Смесь ароматов его духов, старых бумаг с работы и того самого кондиционера для белья, который он покупает с тех времён, когда я жила с ним. Ничего не изменилось. И в этой неизменности есть такая уютная, глубокая безопасность.       В прихожей, как и раньше, аккуратно стоит его пара туфель и рабочая сумка.       — Иди, иди, — отец мягко подталкивает меня в сторону гостиной. — Стол уже накрыт.       И правда, в небольшой, но светлой столовой, у окна, на барном столе, уже стоят две тарелки, чашки, и в центре красуется мой любимый чизкейк из «Старбакса» в фирменной коробочке. Рядом — кофейник, из которого веет терпким, знакомым ароматом его фирменного кофе. Он помнит. Помнит каждую мелочь.       Мы садимся друг напротив друга. На мгновение повисает пауза — та самая, наполненная не словами, а безмятежным счастьем просто быть рядом. Он наливает мне кофе, отодвинув сахарницу — он помнит, что я пью без сахара.       — Ну, — говорит он, откидываясь на спинку стула и глядя на меня тем самым любящим взглядом, от которого хочется и улыбаться, и плакать одновременно. — Рассказывай. Как ты? Как учёба? Работа?       И началось. Поток слов, смешанных со смехом, с паузами, с отводом глаз. Я рассказывала про университет, упуская подробности о миссис Кингсли, про работу в «Лодже», умалчивая о самых тяжёлых сменах и ночных побегах. Говорила о Сэмми, о своих пробежках, о том, что стала сильнее. Он кивал, задавал вопросы, иногда хмурился, когда я слишком уж откровенно зевала, но не давил. Он просто слушал. С тем вниманием, которого мне так не хватало в повседневной жизни. А сам делился своими новостями. О работе, которая «как всегда, но ничего, держимся». О новом проекте, который его увлёк. Мы смеялись, ели чизкейк, пили кофе, и время текло плавно, медленно, как мёд. Не было спешки, не было необходимости куда-то бежать, что-то скрывать. Было только здесь и сейчас. За этим столом. С ним.       И глядя на его улыбку, на его спокойные, уверенные движения, я ловила себя на мысли: вот оно. Тот самый островок. Тот самый якорь. Всё может рушиться за стенами этой квартиры, но здесь, в этих стенах, пахнущих кофе и чистотой, всё ещё существует мир, где я просто Ари. Его дочь. И этого на какое-то время было достаточно, чтобы дышать полной грудью.       Кофе в моей чашке остыл, но я этого даже не заметила. Тишина, повисшая после моего рассказа о паре с бух.учётом, была тёплой и уютной, как плед. Я смотрела на отца, на его спокойные, умелые руки, поправляющие салфетку, и думала, как сильно мне не хватало этих простых моментов. Без суеты, без необходимости быть кем-то, кроме себя.       — А как там Том? — спрашиваю я ни с того ни с сего, ловя себя на том, что мы почти не говорили о его жизни, о его друзьях.       Отец улыбается, и в его глазах мелькает знакомый огонёк — тот, что зажигается, когда речь заходит о деле или о чём-то важном.       — Работаем, всё отлично. Упорный, как всегда. Кстати, — он делает паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать, — слышал недавно, Стивен вернулся.       Сердце ёкает, предательски и глухо. Я чувствую, как пальцы сами сжимаются вокруг ручки чашки.       — Да, я тоже слышала, — произношу я как на духу, глядя в тёмную гладь кофе. Голос прозвучал ровно, почти безразлично. Вымуштрованная годами практика.       — Он молодец, — отец продолжает, и в его тоне звучит неподдельная гордость, словно речь идёт о близком родственнике. — Том его прям нахваливает. Смог организовать офис в Вашингтоне и даже раскрутил неплохую рекламу для нашей компании.       Слова «нашей компании» застревают у меня в сознании, как заноза. Я медленно поднимаю на него взгляд.       — Вашей компании? — удивляюсь я, откладывая ложку.       — Да! — возглашает он, и его лицо озаряется такой искренней, мальчишеской радостью, что моё сердце сжимается уже по другому поводу. — Хотел оставить эту новость на десерт, но раз уж начали…       Отец поднимается из-за стола, его стул мягко скрипит по паркету.       — Эй, ты куда? — спрашиваю я, инстинктивно поднимаясь вслед за ним.       — Вот, — с гордостью произносит он, уже возвращаясь из кабинета с плотной синей папкой в руках. Он вручает её мне, и его пальцы на мгновение смыкаются поверх моих, тёплые и уверенные.       — И что это? — вновь спрашиваю я, забирая папку. Она была тяжёлой, солидной.       — Ты посмотри, посмотри, — улыбается он, замирая рядом, словно ожидая фейерверка.       Я осторожно открываю её. Внутри лежат глянцевые листы, распечатки, схемы. Фотографии современного здания со стеклянным фасадом, интерьеров светлых кабинетов с панорамными окнами, логотип — стильный, строгий, составленный из инициалов «B&L».       — Так… — я листаю страницы, и осознание медленно, но верно начинает пробиваться сквозь туман удивления. — Это то, о чём я думаю?       — Всё верно, солнышко! — его голос звучит торжествующе. — Мы с Томом наконец-то решили открыть собственную компанию. «Bernad & Lewis Consulting». Финансовая аналитика и аудит для среднего и малого бизнеса. Всё, о чём мы так долго говорили!       «Солнышко». Слово снова обжигает, но на этот раз боль смешивается с чем-то другим. С гордостью за него. С той самой, чистой радостью, которую я почти забыла.       — Вот смотри, — он наклоняется, его палец легонько тыкает в фотографию главного входа. — Это наш офис. Арендовали целых два этажа. А тут, — палец перемещается на план открытого пространства, — будет сидеть отец. В роли одного из двух управляющих партнёров.       — Пап, — я смотрю на него, и чувствую, как губы сами растягиваются в широкой, искренней улыбке. В глазах, наверное, стоят слёзы, но сейчас это не имеет значения. — Поздравляю! Я так, правда, невероятно рада за тебя! Это же огромный шаг!       Он сияет, как ребёнок, получивший самый лучший подарок. И в этот момент он не уставший отец, переживающий за дочь. Он человек, осуществляющий мечту.       — Спасибо, детка. — в его взгляде появляется тот самый, хитрющий огонёк, который я знаю с детства. — А не хочешь поработать у нас? На подхвате? Или… может, в отделе по связям? Ты же общительная!       Предложение повисает в воздухе. Тёплое, заманчивое. Работать рядом с ним в красивом офисе. Без тяжёлых подносов, без вечно недовольной Хлои, без запаха жареного мяса, въедающегося в волосы.       И тут же, как ледяная волна, накатывают воспоминания. Итан. Его отец. Их «семейное дело», которое было ширмой для чего-то грязного и лживого. Мать, превратившая нашу квартиру в филиал своего PR-агентства, где каждый разговор был транзакцией, а улыбка — расчётливой уловкой. Все эти «семейные бизнесы», которые я видела изнутри, всегда казались мне красивой обёрткой на пустой конфете, но часто и откровенно гнилой. Выгода ради себя, прикрытая словами о доверии и родственных узах. Я не хотела этого. Не хотела даже тени возможности стать частью такого.       — Оу, нет! — смеюсь я, и смех звучит чуть более резко, чем нужно. Я стараюсь смягчить его, качая головой. — Увольте! Но работать с тобой — себе дороже.       — Да что ты! — он притворно хмурится, но в глазах играют весёлые искорки. — Разве я такой плохой босс?       — Нет, что ты, папуль, — я дотрагиваюсь до его руки, чтобы он понял — это не про него. — Просто работать с семьёй — самое сложное в мире. Смешивать личное и деловое… — я пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Да и к тому же, моё образование совсем в другой сфере. Я буду рядом с твоими финансовыми отчётами как рыба на асфальте.       Он смотрит на меня внимательно, и на секунду мне кажется, что он видит не просто мой отказ, а тот пласт страхов и опыта, что стоит за ним. Но он лишь вздыхает, по-доброму театрально.       — Ладно, ладно, — усмехается он, поднимая руки в знак капитуляции. — Не настаиваю. Знаю, ты у меня самостоятельная. Свою дорогу найдёшь.       — Вот и славненько, — выдыхаю я с облегчением, которое было наполовину искренним.

      Мы вернулись к столу, разговор снова пошёл по накатанной, мирной колее: о новых фильмах, о его соседке-кошатнице, о моих планах на финальный проект. Но где-то на задворках сознания, под слоем этой уютной беседы, тикал крошечный, назойливый моторчик. Стивен. Вашингтон. Успех. Их компания. Он был частью этого нового мира моего отца. Ясного, успешного, далёкого от дымных баров, поножовщины в подпольных клубах и украденных мотоциклов. Он двигался вперёд. А я…       Я делаю глоток кофе и заставляю себя улыбнуться в ответ на очередную шутку отца. Я здесь. С ним. Он говорит с такой увлечённостью, с таким молодым задором, что я не могу не улыбаться. Мой папа, всегда такой сдержанный, прагматичный, вдруг превратился в мечтателя с планами и чертежами. Это странно, но безумно мило.       — А как насчёт… — колеблюсь я, пытаясь подобрать слова. — Ну, рисков? Всё-таки своё дело. И с Томом… Вы же давние друзья, но такой бизнес…       — Думаешь, ругаться будем? — заканчивает он за меня, усмехнувшись. — Будем. Обязательно будем. Мы уже поспорили насчёт цвета стен в переговорной. Он хотел «морскую пену», а я — тёплый серый. В итоге остановились на светло-бежевом. Компромисс. — он делает глоток кофе, и его взгляд становится серьёзнее. — Но мы всё продумали, Ари. Контракты, устав, разделение обязанностей. Мы не дети. И мы слишком много потеряли, чтобы потерять ещё и дружбу из-за глупостей.       Он сказал это с такой твёрдой уверенностью, что мне на мгновение захотелось ему поверить. Поверить, что бывает иначе. Что семейный бизнес — или бизнес друзей — может быть честным, чистым делом, а не полем для интриг и предательства, каким он всегда был в мире моей матери.       — Я рада, — повторяю я снова, уже более искренне. — Правда. Ты заслуживаешь этого. Ты всегда так много работал.       — Спасибо, солнышко, — он тянется через стол и сжимает мою руку. Его ладонь тёплая и шершавая от возраста. — А теперь хватит обо мне. Расскажи-ка лучше, что там с твоими… ребятами? Как они? Чарли, Зик… Харлей, кажется?       Я чувствую, как внутри что-то ёкает. Информационный мост между моими мирами — этим, светлым, пахнущим кофе, и тем, ночным, пахнущим сигаретами и бензином — всегда кажется шатким и опасным.       — Да нормально, — говорю я, пожимая плечами и отводя взгляд к окну. — Всё как всегда. Работают, ходим в спортзал вместе, иногда гуляем…       — Они тебя не обижают? — спрашивает отец, и в его голосе звучит та самая, знакомая с детства нота беспокойства.       — Пап, да нет же, — я закатываю глаза, но улыбка не сходит с лица. — Они меня скорее от всего обидного оберегают. Слишком оберегают, порой. Надоедливые.       Он смотрит на меня пристально, как будто пытается прочесть между строк. Я выдерживаю его взгляд, сохраняя лёгкую, беззаботную улыбку. Маска держится крепко. Он, кажется, удовлетворён и кивает.       — Ладно. Главное, чтобы ты была счастлива. И в безопасности.       «Счастлива». Слово отдаётся в груди глухим, незнакомым эхом. Но я киваю.       — Всё отлично, пап. Честно.              После долгого, душевного завтрака, где мы обсудили всё — от моих успехов в колледже до его новых проектов на работе, — у меня оставалась ещё куча времени до начала пар. И я решила провести почти весь день дома с отцом. Он специально взял выходной, чтобы мы побольше побыли вместе, ведь виделись мы действительно не так уж часто — в последний раз я была у него в гостях ещё перед Рождеством.       Мы сходили в магазин, прогулялись по району, болтали, шутили и иногда спорили о жизненных укладах — он всё пытался намекнуть, что мне стоит «больше спать и меньше нервничать», а я в ответ парировала, что «жизнь сама не разложится по полочкам». Эти споры были лёгкими, почти домашними, без той горечи, что иногда проскальзывает, когда говоришь о чём-то важном.       И вот, время уже близится к пяти вечера, а мы, довольные и слегка уставшие, валяемся на мягком диване в гостиной, смотря телевизор. Мирное, уютное молчание иногда прерывается комментариями к новостям или рекламе. Я почти забываю, что сегодня ещё предстоит учёба, — настолько хорошо просто быть здесь, в тепле, под отцовским крылом.       — Милая, — обращается ко мне отец, переключая канал на что-то более спокойное. — А тебе ко скольки на пары?       — В шесть начало, — спокойно отвечаю я, не отрывая взгляда от экрана. — Я всё необходимое взяла с собой, да и от тебя всего десять минут пешком. Ещё немного можно посидеть.       — Ну хорошо, — кивает он. — Дать тебе с собой снеков? У меня есть парочка злаковых батончиков, а в холодильнике твоя любимая комбуча с асаи.       — Звучит невероятно, пап! — я поворачиваюсь к нему, и на лице сама собой расцветает улыбка.       — Всё для тебя, родная.       — Спасибочки! — искренне благодарю я, уже представляя, как буду пить эту комбучу поздно вечером, после пар.       И тут звонит телефон, лежащий на журнальном столике. Я машинально тянусь к нему. На экране высвечивается номер Остина. Чего я совсем не ожидала.       Я спокойно поднимаю трубку.       — Алло?       — Привет, Ария! — радостный голос слышится по ту сторону. Звучит он так, будто он уже выпил пару кружек пива.       — Что-то случилось? Не ожидала звонка от тебя, — произношу я, стараясь, чтобы голос не выдал лёгкой настороженности.       — Да нет же, почему сразу «случилось»? — смеётся он. — Я просто хотел позвать тебя сегодня в бар. Что думаешь?       — Даже не знаю… — задумываюсь я, переглядываясь с отцом. Он смотрит на меня с мягким любопытством. — А что за повод?       — Ну, как сказать… день рождения.       — Ох, точно! Прости! — я прижимаю ладонь ко лбу, чувствуя, как краснею. — С днём рождения, Остин! Я совсем забыла.       — Да всё в порядке, не парься. Так что, ты придёшь?       — Ну, я сегодня на парах до девяти вечера… Если только после заскочу, ненадолго.       — Вот и отлично! — обрадовался он. — Я скину адрес в смс, буду ждать!       — Хорошо, — улыбаюсь я, уже чувствуя лёгкое беспокойство где-то под ложечкой. — До встречи.       Положив телефон, я вздыхаю и смотрю на отца. Он ждёт, пока я закончу разговор.       — Что такое? — интересуется он мягко.       — Друг звонил… — мешкаюсь я, отводя глаза. — Друг Стиви… У него день рождения, и вот…       — Пойдешь туда?       — Ага, я уже пообещала.       — Вот и умница, — одобрительно кивает он. — Нужно видеться и с другими людьми. Развеяться немного.       — Да, — соглашаюсь я быстро, лишь бы он не завёл тему о Стивене.       «Стивен» так и висит в воздухе, прозрачное и хрупкое, как стекло. Я застываю, глядя на отца, ожидая вопроса, уточнения, хоть какого-то намёка. Но он лишь кивает, его взгляд на секунду становится задумчивым, а затем снова мягким.       — Хорошо, что поддерживаешь связи, — говорит он просто и, кажется, совершенно искренне. — Остин, говоришь? Хороший парень?       Я киваю, чувствуя неловкое облегчение от того, что он не стал копать глубже.       — Да, он… он теперь учитель физкультуры, — добавляю я, чтобы заполнить паузу. — Встретила его случайно недавно.       — Видимо, судьба, — отец улыбается, и в его улыбке нет подвоха, только лёгкая, отеческая радость за то, что у меня есть «нормальный» друг. Это щемит, но по-доброму. Он всегда хотел для меня какой-то другой, более безопасной жизни. И звонок Остина, наверное, кажется ему её частью.       — Наверное, — соглашаюсь я, поднимаясь с дивана. Пришло время собираться. Эта мирная, тёплая передышка подходит к концу. Реальность в лице вечерних пар и ночного бара мягко, но настойчиво стучится в дверь.       Отец, как и обещал, снабдил меня злаковыми батончиками и бутылочкой комбучи, которые он аккуратно уложил в мою сумку рядом с конспектами.       — Только не забудь поужинать как следует, а не на этих батончиках, — проворчал он, застёгивая мне молнию на куртке. — И позвони, когда доберёшься до дома. В любое время. Я буду ждать.       — Пап, мне двадцать, — вздохнула я, но улыбка не сходила с лица. — Я не потеряюсь.       — Для меня тебе всегда будет двенадцать, — ответил он серьёзно и поцеловал меня в лоб. Этот жест, старый как мир, вдруг вернул всё на свои места. Каким бы ни был мир снаружи, здесь я навсегда оставалась его маленькой девочкой.       — Спасибо за сегодня, — прошептала я, обнимая его на прощание. — Это было идеально.       — Приезжай чаще, солнышко. Дверь всегда открыта.       Я вышла на улицу, и вечерний холодный воздух резко контрастировал с теплом квартиры. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Остина с адресом. Бар на западной Таун. Недалеко. Я посмотрела на экран, потом вверх, на освещённые окна отцовской квартиры. Два мира. Два графика. Одну жизнь как-то нужно было умещать между ними. Мысль о том, что придётся идти в бар, где может быть шумно, тесно и неловко, вызывала лёгкую тошноту. Но я уже сказала «да». И Остин ждал. И где-то в глубине души я понимала, что, возможно, это даже к лучшему — выйти куда-то, кроме работы и учёбы. Хотя бы ненадолго.       Пары сегодня тянулись нудно и скучно, будто время решило замереть специально, чтобы помучить меня. Управление мероприятиями и планирование закупок — два предмета, которые могли усыпить кого угодно. Я, как всегда, сидела одна, у окна, изредка поднимая руку, чтобы ответить на вопрос преподавателя, но в основном просто смотрела на серые тучи за стеклом. Мысли то и дело уплывали в сторону вечера, к тому самому звонку от Остина, к обещанию, которое я дала так легко и так необдуманно.       Последние двадцать минут я сидела как на иголках. Карандаш нервно постукивал по краю тетради, нога подрагивала под партой. Внутри бушевала странная, смешанная буря чувств — с одной стороны, кураж от предстоящей встречи с той самой душевной компанией, с Остином, с Домиником, с разговорами про тачки, байки и всю ту ерунду, которую я до сих пор тайно обожала. Это была такая простая, мужская, бесхитростная вселенная, где не нужно было думать о счетах, о будущем, о Стиве… Но с другой стороны — страх. Глухой, холодный страх, что я снова увижу его. Хотя разум тут же возражал: не факт, что он вообще будет. Теперь он, наверное, такой занятой, важный. Он вряд ли станет тратить время на день рождения Остина в каком-то чикагском баре.       Я даже придумала тысячу отговорок, чтобы не идти. «Устала», «завтра рано», «неудобно», «вдруг опозорюсь». Но каждую из них я тут же отметала. Потому что под всем этим страхом и тревогой пряталось простое, настырное желание — вырваться. Хоть на пару часов. Хоть в шум, в свет, в чужой смех. Хоть куда-то, где я не буду Арией-официанткой, Арией-студенткой, Арией-призраком из прошлого. Просто Арией. Другом. Своей в компании тех, кто знал меня до того, как всё сломалось.       И вот, к половине десятого, я уже стояла у входа в «Black Hole Bar». Вывеска мигала неоновым синим, отбрасывая призрачное свечение на мокрый тротуар. Внутри, судя по доносящимся звукам, было людно и громко. Я сжала в руке телефон, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а пальцы предательски дрожат. Сделала глубокий вдох, пахнущий морозом, пивом и чужими сигаретами.       — Просто зайди, — сказала я себе тихо. — Поздравишь, выпьешь один бокал и свалишь. Как взрослая.       Ещё один вдох. Ещё одна попытка успокоить дрожь в коленях.       Дверь захлопывается за мной, поглощая уличный холод и впуская меня в мир густого тепла, смеха и музыки. «Black Hole Bar» оказывается не таким, как я ожидала — не подпольной дырой вроде «Бункера», а скорее уютным, слегка потёртым пабом с низкими сводчатыми потолками, кирпичными стенами, увешанными винтажными вывесками пивных брендов, и мягким светом медных ламп над каждой стойкой. Воздух густой от запаха жареной картошки, хмеля и древесного воска. Народу достаточно, чтобы создать оживлённый гул, но не столько, чтобы приходилось кричать. Музыка — что-то блюзовое, негромкое — льётся из колонок, создавая расслабленную, почти домашнюю атмосферу.       Мне даже не приходится искать Остина. Он замечает меня сразу, едва я делаю пару шагов от входа, и тут же подскакивает, широко улыбаясь.       — Ари! — возглашает он, раздвигая толпу.       — Привет! — я крепко, по-дружески обнимаю его, чувствуя, как часть напряжения уходит с этим знакомым, тёплым приветствием. — С днём рождения!       — Спасибо, спасибо! — он помогает мне снять куртку, вежливо забирая её, чтобы повесить на перегруженную вешалку у стены. — Ну пойдём, Доминик уже тут. Он наверняка забыл, как ты выглядишь вообще.       — Даже не знаю, к лучшему ли это! — усмехаюсь я.       — Прекрати, — улыбается он, кладя руку мне на плечо и направляя вглубь зала. — Ты стала ещё краше.       — Спасибо, — неловко произношу я, чувствуя, как теплеют щёки. — И много кого ты позвал? — спрашиваю я, пока мы пробирались между столиками.       — Нет, всего пару человек, так что тебе предстоит познакомиться с некоторыми.       — Ну что ж, вперёд.       Мы подходим к столику в самом дальнем углу, укутанному полумраком и ощущением уединения. За ним уже сидят Доминик, рядом с ним — белокурая девушка с мягкими чертами лица, и ещё один парень, которого я не знаю. Остин начинает представлять:       — Это Крис, — указывает он на парня. Симпатичный, в очках, с добрым, немного застенчивым взглядом. — Мы с ним работаем в одной школе.       — Рада познакомиться, — любезно произношу я.       — А это, — встревает Доминик, обняв девушку за плечи, — Элен, моя девушка.       — Поздравляю вас, — радостно отвечаю я, искренне улыбаясь. — Вы хорошо смотритесь вместе.       — Благодарю! — застенчиво произносит Элен, а её глаза влюблённо искрятся. — Я рада, что буду тут не единственной девчонкой.       — Что ж, — улыбаюсь я, садясь на свободный стул рядом с ней, — я тебя в этом поддерживаю.       Мы сделали заказ. Я выбрала шампанское — лёгкое, игристое, чтобы не грузить голову, — и овощные рулеты на закуску. Остальные заказали пиво и что-то покрепче. И началась та самая, милая, спокойная беседа, которой мне так не хватало в последнее время. Незнакомая, но приятная. Необременительная.       — Если бы не Крис, — говорил Остин, поднимая бокал в сторону коллеги, — я бы в той школе с ума сошёл. Ты представляешь? Мы как инопланетяне.       — О, да ладно, — смущённо отмахнулся Крис, поправляя очки. — Просто у нас окна совпадают. И тишина в спортзале после уроков — редкая роскошь. Мы там иногда в настольный футбол играем.       — И он меня постоянно обыгрывает, — фыркнул Остин. — Говорит, что это из-за знания физики траектории мяча.       — Ну а что? Работает, — Крис улыбнулся, и в его улыбке было что-то по-настоящему тёплое.       Доминик тем временем рассказывал историю знакомства с Элен.       — Мы буквально столкнулись в кофейне. Я нёс три стакана с эспрессо для механиков, она — книгу и огромную сумку. Всё полетело, конечно.       — И вместо извинений он предложил мне ужин, — с лёгким смехом добавила Элен, беря его за руку. — Самый наглый способ познакомиться, который я только видела.       — Зато сработало, — Доминик улыбался так, как я редко у него видела — без тени усталости или цинизма. — Через месяц мы уже были не разлей вода.       Элен оказалась милой, очень женственной и живой. Она работала дизайнером, любила старые фильмы и, как выяснилось, неплохо разбиралась в моторах — Доминик явно её чему-то научил. Слушая их, я чувствовала спокойную, почти завистливую нежность. Им действительно повезло друг с другом.       И самое главное — за весь час разговора никто не произнёс имя Стива. Ни намёком, ни случайно. О нём словно забыли. Или просто не хотели будить прошлое в такой вечер. А внутри у меня потихоньку таял тот ледяной ком, что сжимал грудь с самого утра.              Я просидела там около часа, выпив всего два бокала, и мне было непривычно, но безумно приятно. Это была та самая «нормальность», о которой я иногда забывала — лёгкая, бесцельная, тёплая. Как глоток воздуха после долгого ныряния. И когда я поймала себя на том, что смеюсь над какой-то глупой шуткой Криса про школьную столовую, я поняла — может, не всё ещё потеряно. Может, где-то среди этого хаоса ещё остаются вот такие островки. Тихие. Светлые. Без прошлого. Но всё не могло идти так хорошо. Не в моей жизни.              Решив отлучиться в дамскую комнату, я пробралась между столиками, стараясь не привлекать внимания. И вот, проходя мимо бара, я увидела его. То самое лицо, которое и надеялась, и боялась увидеть. В дверях стоял Стив. Всё такой же, до мурашек знакомый. Его волосы, чуть длиннее, чем я помнила, были собраны в тот самый небрежный пучок, из которого всегда выбивалась прядь. На шее, над воротником чёрной рубашки, красовалась та самая татуировка —иероглифы, линии которые когда-то были для меня картой самого безопасного места в мире. Он помогал девушке снять пальто — бережно, с той лёгкой, автоматической галантностью, которая была в нём всегда. У неё были каштановые волосы, собранные в элегантный пучок, и смеющийся профиль.       Моё сердце не просто ёкнуло — оно упало куда-то в пустоту, ударившись о рёбра на обратном пути с такой болью, что перехватило дыхание. Я резко отвернулась и почти побежала к туалету, не думая и не видя ничего вокруг.              В уборной было тихо, только гул баса доносился сквозь стены. Я ополоснула руки ледяной водой, потом снова, и снова, пытаясь смыть не тепло, а дрожь. Подняла глаза на своё отражение в зеркале. Усталые глаза, искусно, но всё равно заметно подмазанные консилером. Лицо, обрамлённое маской из косметики, за которой пряталась бледность. Волосы, уложенные с утра, уже потеряли форму. Я машинально поправила прядь, потом ещё одну, но это не помогало. Я сравнивала. Не могла не сравнивать. Та девушка… Она выглядела свежо. Естественно. Как будто только что проснулась и решила, что сегодня — хороший день. Я тяжело вздохнула, закрыла глаза на секунду, собрала всё, что осталось от спокойствия, и вышла обратно.              Стив уже сидит за нашим столом. Рядом с Остином. И, что хуже всего, на стуле рядом с моим, где до этого сидела я. Он оборачивается, и наши взгляды встречаются ещё до того, как я делаю шаг в их сторону. Время словно замедляется. Шум бара отступает, превращаясь в далёкий гул.              — Привет, Ари, — говорит он. Его голос слегка хриплый, до боли родной. Такой же, как звучал по утрам, когда мы просыпались вместе. Такой же, как он шептал что-то на ухо в темноте.       — Привет, Стив, — выдавливаю я, стараясь звучать обычно. Без дрожи. Без той истерической нотки, что звенит где-то внутри. Словно мы просто друзья. Словно последние два года не разорвали между нами всё на куски.       — Прекрасно выглядишь, — улыбается он. Улыбка была тёплой, но в его глазах — а я не смогла не посмотреть — плавает какая-то сложная смесь: удивление, осторожность, что-то ещё, что я не могу назвать. Он встаёт, чтобы помочь мне подвинуть стул. Как всегда, галантный. Как всегда, внимательный. От этого жеста что-то в груди сжимается ещё туже.       — Это взаимно, — тихо шепчу я, опускаясь на стул и стараясь не смотреть на него прямо. Если я посмотрю в его глаза слишком долго, моё сердце не выдержит. Оно просто треснет, и все увидят.              За столом повисает натянутая пауза. Остин смотрит то на меня, то на Стива, с выражением человека, который случайно поджёг фитиль и теперь не знает, куда отпрыгнуть. Доминик прикрывает рот рукой, делая вид, что вытирает салфеткой остатки соуса, но его взгляд кажется слишком осмысленным. Он всё знает. Они оба знают. Значимость этого момента — первой встречи за два года — висит в воздухе густым, невысказанным облаком.              Официант подходит как раз вовремя, ставя передо мной и перед Стивом по бокалу красного вина.              — Но я не заказывала, — удивляюсь я, глядя на тёмно-рубиновую жидкость.       — Это я заказал, — вмешивается Остин, слишком бодро. — Ну, знаешь… за компанию.       — Я посижу тут ещё минут десять, и мне нужно уже бежать, — быстро говорю я Остину, цепляясь за этот предлог как за спасательный круг.       — Хорошо, как скажешь, — улыбается он, но в его улыбке облегчение. Он переводит взгляд на Стива, а я лишь киваю, направляя взгляд на свой бокал.       — Уже нужно бежать? — неожиданно спрашивает Стив. Его голос спокойный, но в нём сквозит лёгкая… не то чтобы обида. Что-то вроде понимания. Как будто он и ожидал этого.       — Да, мне завтра на работу, а ещё есть дела, — лгу я, ощущая, как горит лицо.       — Как скажешь, — просто отвечает он, откидываясь на спинку стула. Не настаивает. Не пытается удержать. И от этого становится ещё больнее.              Эти десять минут, пока я допивала свой бокал, были самыми странными в моей жизни. Я старалась выглядеть вовлечённой — кивала на истории Доминика о новой машине, улыбалась шутке Криса. Но все мои мысли испарились. Тело было скованно неловким, почти болезненным напряжением. Я чувствовала каждое его движение рядом — как он поправлял рукав, как брал бокал, как его колено в тёмных джинсах на миллиметр оказывалось слишком близко к моему. Воздух между нами казался густым, заряженным невысказанными словами.              Я украдкой наблюдала за девушкой, с которой он пришёл. Она сидела рядом с Крисом, оживлённо болтая с ним и Элен. Со Стивом она почти не общалась. Странно. Но, может, я просто выдумывала. Ведь я видела, как они смотрели друг на друга у входа. Как он бережно помогал ей. Эта картинка врезалась в мозг ярким, обжигающим слайдом.              Когда я наконец поднимаюсь, чтобы уйти, Стив тоже встаёт.       — Проводить? — спрашивает он тихо, так, чтобы слышала только я.       — Не стоит, — говорю я слишком быстро. Потом смягчаю: — Спасибо. И так уже поздно.              Он лишь кивает. Но в его глазах, в тот миг, когда они встретились с моими, промелькнуло что-то старое. Что-то знакомое и глубокое. Не любовь — это было бы слишком громко. Но… привязанность? Ностальгия? Боль? Что-то, что не умерло за эти два года. Что-то, что просто уснуло, и теперь наш взгляд его разбудил.              — Береги себя, Ари, — просит он, и в его голосе не было ни капли фальши.       — И ты, — шепчу я и разворачиваясь к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину.              Я не оборачиваюсь. Просто выхожу на холодную улицу, жадно вдыхаю полной грудью ледяной воздух и иду, куда глаза глядят, ощущая, как внутри всё дрожит — не от холода, а от того странного, невыносимого электричества, что только что пронеслось между нами. Как будто кто-то вскрыл старый шрам, и под ним оказалась не сухая ткань, а всё та же, живая, пульсирующая рана.       Я свернула на менее оживлённую улицу, ведущую в сторону моего района. Фонари здесь горели тускло, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Дыхание сбивалось, в горле стоял ком, и я знала — если сейчас остановлюсь, всё нахлынет. Нельзя. Не сейчас. Достала из кармана пачку «Мальборо», одной дрожащей рукой прикурила, другой набрала номер. Сигаретный дым смешался с паром от дыхания, создавая в холодном воздухе призрачные клубы.       — Привет, — сказала я, когда на том конце взяли трубку.       — Привет, Ри-Ри, — ехидно отозвался Зик. На фоне слышались знакомые звуки меню PlayStation и чьё-то возмущение. — Выжила?       — Чем занят? — спросила я, выдыхая дым и пытаясь сделать голос обычным.       — Да ничего, сидим, в плойку рубимся. Харлей уже третью катку проиграл, орёт как резаный.       — Понятно, — протянула я, чувствуя, как какое-то напряжение потихоньку отпускало плечи. Там, в их шумном, тесном мире, всё было просто. Никаких сложных взглядов, никакого прошлого, врывающегося в настоящее.       — А что такое? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая настороженность. Он всегда слышал больше, чем я говорила.       — Да ничего. Скучно просто, — соврала я, затягиваясь так глубоко, что в глазах потемнело. — Можно к вам? В плойку поиграть?       — Конечно, — рассмеялся он, и в его смехе было облегчение — не пришлось выпытывать. — Ты ещё спрашиваешь. Дверь, как всегда, не заперта.       — Скоро буду, — коротко ответила я и сбросила.       Вызвала такси. Всю дорогу молча смотрела в окно на мелькающие огни, пытаясь не думать. Не думать о его взгляде. О том, как его колено почти коснулось моего. О том, как он сказал «Береги себя» тем же тоном, что и раньше.       Через час я уже была у них. Знакомый хаос: приглушённый свет настольной лампы, пустые банки из-под пива на полу, экран телевизора, подсвеченный яркой анимацией гоночной трассы. Я скинула куртку и сапоги, прошла в гостиную босиком, как своя.       — А, гостья прибыла! — крикнул Харлей, не отрываясь от экрана. — Сейчас я тебе покажу, как надо проходить этот поворот!       — Мечтай, — фыркнула я, плюхаясь на диван рядом с Чарли. Он сидел, слегка скособочившись, чтобы не давить на перевязанное плечо. Нас накрыли одним старым, потертым пледом в крупную клетку. Его нога под пледом оказалась рядом с моей — тёплое, твёрдое присутствие.       — Держи, — Зик протянул мне открытую банку какого-то крафтового пива — За твой проигрыш. Предоплата.       — Ой, иди ты, — я приняла пиво, сделала глоток. Горьковатая прохлада разлилась внутри, смывая остатки того липкого, сладкого вина.       Мы рубились в гонки. Я выбрала самый быстрый и неустойчивый автомобиль, как всегда. Чарли, управляя одной рукой, всё равно обгонял меня на поворотах, но каждый резкий бросок джойстика заставлял его слегка морщиться.       — Всё ещё болит? — спросила я тихо, пока Харлей и Зик спорили о выборе трассы.       — Пустяки, — буркнул он, но уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки, когда он задел рану, пытаясь дотянуться до чипсов. — Просто напоминает, чтобы я не выёживался.       Харлей, развалившись на соседнем диванчике, хохотал над моими попытками вписаться в очередной вираж.       — Да сдайся уже, Ри-Ри! Твоя тачка ведёт себя как пьяная корова на льду!       — Заткнись и не отвлекай! — огрызнулась я, но сама не могла сдержать смеха, когда моя машина в очередной раз перевернулась, подброшенная невидимой кочкой.       Зик сидел в кресле, попивая пиво и время от времени выдавая саркастичные комментарии, но в основном болел за меня. «Левее, левее! Тормози! А теперь газ в пол!» Его спокойный, уверенный голос был как якорь.       Я не говорила им о баре. О дне рождения Остина. О встрече. Я словно отгородила тот кусок вечера толстой, звуконепроницаемой стеной и оставила его снаружи, на холодной улице. Здесь, под шершавым пледом, в свете экрана, среди смеха и ворчания, не было места Стиву. Не было его улыбки, его голоса, той невыносимой близости, от которой до сих пор дрожали руки.       Я растворялась в этом веселье. В простой, почти детской радости от соревнования. В тёплом весе Харлея, в спокойной поддержке Зика, в молчаливом, но прочном присутствии Чарли рядом. Их дружба была как плотная, грубая ткань — она могла выдержать вес. Могла укрыть. И сейчас я закутывалась в неё с головой, пытаясь согреться.       — Да! — вдруг выкрикнула я, когда наконец-то обогнала призрака на последнем круге. — Вот так-то, ублюдки!       Чарли фыркнул, Харлей закатил глаза, но ухмылялся. Зик поднялся с кресла, потянувшись так, что хрустнула спина. Он прихватил почти пустую бутылку пива и бросил на меня взгляд, полный того самого, тихого понимания, от которого иногда хотелось спрятаться.       — Покурим? — просто спросил он.       — Пойдем, — согласилась я, зная, что отговорки не сработают.       Мы натягивает куртки и выбираемся на узкую пожарную лестницу, что ведёт с их окна в ночную пустоту. Чикаго лежит внизу тёмным, усыпанным огнями полотном. Холодный ветер мгновенно пробирается сквозь ткань. Зик достаёт пачку, выбивает из неё две сигареты, одну суёт мне в пальцы, другую берёт в зубы. Зажигалка щёлкает один раз, два — моя сигарета не зажигается от ветра. Он прикрывает ладонью пламя, подносит ко мне. На секунду его лицо освещается оранжевым светом — серьёзное, внимательное. Я затягиваюсь, и дым смешивается с паром от дыхания.       — Ну, что случилось? — спрашивает он спокойно, прислоняясь к холодным перилам.       — Что? — я делаю вид, что не понимаю, смотря куда-то в сторону соседней крыши. — О чем ты?       — Да ну брось, — усмехается он беззвучно, только уголки губ дёргаются. — Я же не дурак. Тебя насквозь вижу.       — Прекрати, — я толкаю его плечом, стараясь, чтобы это выглядело как шутка. — Всё нормально.       — Не думаю, Ария. — он поворачивается ко мне, и его взгляд уже не был дружески-рассеянным. Он был сфокусированным, как луч фонарика. — Из тебя всё клещами вытаскивать что ли?       В этом весь Зик. За маской беззаботного весельчака и заводилы скрывается невероятно внимательный, почти интуитивный наблюдатель. Он — мозг нашей банды, тот, кто всегда видит больше, чем показывают. Для меня он как старший брат, а иногда — как отец. Именно с ним я всегда могу быть начистоту, без прикрас, зная, что не встречу осуждения, а получу честный, прямой ответ и поддержку, какую дают только кровные. Но сегодня… сегодня я не хочу этой честности. Я хочу, чтобы всё, что творилось внутри — этот клубок страха, ностальгии и боли — осталось запертым там, в глубине.       — Ну давай же, — повторяет он тише, но настойчивее.       — Я не знаю, Зик, — вздыхаю я, наконец сдаваясь под его взглядом. — Правда. Всё нормально.       — Нормально это когда ты не звонишь, а просто приезжаешь. Когда говоришь прямо, а не отнекиваешься. С тобой в последнее время что-то происходит.       — О чем ты? — я пытаюсь снова уйти в глухую оборону.       — Да даже на той неделе, когда ты набрала Чарли ни с того ни с сего, посреди рабочей ночи. Ты думаешь, мы не поняли, что что-то не так?       Я нарочито вздыхаю, отводя взгляд куда-то в темноту над городом, в немое, чёрное небо. Говорить было невыносимо, но молчать под его взглядом — ещё хуже.       — Дела сердечные? — уточняет он мягко, и от этих слов у меня на секунду перехватывает дыхание. Как будто он тихонько тыкает пальцем в самый свежий синяк. — Да, угадал, — довольно, но без злорадства, констатирует он.       — Возможно, — наконец выдаю я, сама того не желая, подтверждая его догадку.       — Слушай, Ари, — его голос становится чётче, ниже, таким, каким он говорит только о самом важном. — Прошло много лет…       — Два года, — перебиваю я, словно защищаясь этой цифрой.       — Два года — это уже много, — не отступает он. — Тебе нужно двигаться дальше, понимаешь?       — Наверное, — соглашаюсь я просто потому, что это было то, чего от меня ждали. То, что говорили все.       — Ты закрылась от личных дел, я это вижу. — он делает глоток из бутылки. — Но ведь ты молода. Какие твои годы? Найдёшь ты ещё того самого.       — Зик… — я тихо пытаюсь остановить его.       — Я не говорю — забудь этого твоего, как его там…       — Стива, — вставляю я, и имя обжигает губы, как крепкий алкоголь.       — Вот, его. Это был опыт, что поделать. Ничто не вечно. Но и не можешь же ты всю оставшуюся жизнь страдать. Ты сама подумай.       — Я не страдаю, Зик, — утвердительно говорю я.       И это правда. Я не лежала в слезах по ночам уже давно. Я забила свою жизнь под завязку — работой, учебой, беготнёй. Страдать некогда. То решение, хоть и подкосило меня тогда, но я приняла это как неизбежность. Как хирургический разрез, без которого было бы только хуже.       — Ведь есть те, кто любит тебя, — продолжает он, и в его голосе звучит нежность, которую он так редко показывает.       — Я тоже вас люблю, — улыбаюсь я, делая глоток ледяного пива.       — Присмотрись к Чарли.       От этих слов я буквально опешила. Пиво застревает комом в горле.       — Что? — выдавиливаю я.       — Неужели ты не замечаешь, как он к тебе относится?       Я замираю. В голове проносится тысячи мелочей: его тяжёлая, тёплая рука на моём плече, то, как он всегда рядом в самые чёрные ночи, как молча принимает моё любое состояние, как смотрит на меня иногда, когда думает, что я не вижу. Я замечала. Но я складывала это в папку с пометкой «дружба» и старалась не перечитывать.       — Зик, я не хочу портить дружбу, — наконец говорю я, и голос звучит слабее, чем я хотела.       — Я не заставляю. Просто говорю тебе, что вижу.       Я молчу, затягиваясь так, что сигарета потрёскивает. Ветер воет в переулке внизу.       — Ты просто задумайся над тем, что тебе стоит двигаться дальше, — заканчивает он, не настаивая больше.       — Хорошо, — вздыхаю я, поняв, что заткнуть его не получится. — Но я не нуждаюсь в отношениях сейчас.       — Время покажет, — улыбается он, уже по-доброму, по-дружески. Он раздавливает окурок о металлическую балку и кивком показывает на выход. — Ладно, замерзли уже. Пора к идиотам обратно.       Мы возвращаемся в тепло, шум и гам. Смех, свет экрана — всё обрушивается на меня с новой силой. Я подхожу к дивану, сажусь на свое место. Чарли, уткнувшийся в телефон, поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Всего на секунду. Но этой секунды хватает, чтобы в голове прозвучали слова Зика. И чтобы внутри что-то едва уловимо, но необратимо — дрогнуло.