Январь\19\22 СР

      Мы сидим в самом углу «Бункера», забившись за массивным столом, сколоченным из старого кабельного барабана. Ребята вовсю трещат, перекрикивая грохочущую музыку.       — Говорю же, надо брать абонемент в ту новую качалку на Фалтон, — Харлей жестикулирует так, что чуть не опрокидывает чью-то кружку. — Там бассейн есть!       — Ага, мне бы не помешало, — Зик потягивается, слышно хрустнув шеей. — Для спины и шеи полезно. Надоело как варёный овощ после смен себя чувствовать.       13-й, Чарли, тут же вставляет своё, перекрикивая грохот басов:       — Что, возраст уже даёт о себе знать? Шея не та?       Зик фыркает и швыряет в него бумажной салфеткой.       — Мне всего двадцать шесть, старик, не сорок!       Они засмеялись, звонко стукнулись бутылками. Я же сижу, прижавшись к Зику, и механически улыбаюсь их шуткам. В ответ на прямые вопросы бросаю «ага» или «нормально», но в общий поток болтовни не вливаюсь. Мысли, которые я так хотела бы оставить за этими стенами, упрямо ползут назад, как назойливые мухи. Я пыталась гнать их прочь, сосредоточившись на мерцании свечи в бутылке, на липкой поверхности стола, на чём угодно.       «Бункер» находится в Пилсене, далековато от привычного нам центра. Снаружи это ничем не примечательная дверь в глухом переулке, но внутри — огромное помещение с голыми кирпичными стенами, уходящими в темноту под высокими потолками. Где-то там, вверху, висит ржавая кран-балка, призрак индустриального прошлого. Основной свет исходит от неоновых вывесок старых пивных брендов, которые, казалось, никто не включал с 70-х, и дешевых гирлянд, опутавших балки. Воздух густой и сладковатым — коктейль из табачного и травяного дыма, пота и старого дерева. Музыка — давящий нойз-рок — бьётся в стены и отзывается вибрацией в полу, заставляя дрожать стакан на столе.       Мы торчим здесь уже часа два. Ребята, раскачавшиеся, вовсю уничтожают пятую кружку пива на каждого, их лица раскраснелись от смеха и шума. А я… я медленно потягиваю свой второй за вечер коктейль — что-то сладкое и фруктовое, почти безвкусное, с минимальной долей алкоголя. Он стоит передо мной почти полный, конденсат стекает по стеклу, как слёзы. Расслабиться не получается. Внутри всё так же холодно и напряжённо, будто я одна, сижу в тихой, звуконепроницаемой капсуле, а весь этот оглушительный хаос происходит где-то далеко, за толстым стеклом.       — А ты что думаешь? — Харлей тыкает в меня пальцем, перебивая спор о тренажёрах.       Видимо, моя отрешённость стала слишком заметной даже на фоне всеобщего веселья. Я вздрагиваю, отрываясь от созерцания, плавающего в моем коктейле кусочка ананаса.       — Мне и старый нравится, — пожимаю плечами, заставляя себя встряхнуться. — «Леблон» привычнее. И не так далеко от меня.       — Вот! — Зик с торжеством смотрит на Харлея. — Привычка — вторая натура. А в «Фултон Фитхаусе» бассейн на два метра длиннее! И сауна есть. Представляешь, после тренировки растянуться, шею прогреть…       — О, опять он про свою шею! — закатывает глаза Чарли, но в его взгляде мелькает усмешка.       — А то! — не сдаётся Зик. — После вчерашней разгрузки «товара» у меня не шея, а тестовый полигон для новых видов боли. Бассейн — это легальный и социально одобряемый способ не сломаться к тридцати.       Я пытаюсь втянуться в дискуссию, отогнать навязчивые мысли прочь этим бытовым, почти нормальным разговором.       — В «Леблоне» тоже сауна есть, — возражаю я. — И народ попроще. Не то что в твоём гламурном «Фитхаусе», куда все инстаграмные фитоняшки тусоваться ходят.       — Да всем плевать, кто где тусуется! — Харлей фыркает. — Главное — железо. А в «Фултоне» новые гантели привезли, хромовые, блестят так, что в них зубы чистить можно!       Ирония ситуации вдруг накрывает меня с новой силой. Вот мы сидим в подпольном баре, в дыму, под грохот такой музыки, от которой у нормального человека через полчаса загнётся психика. Мы — те, кто по ночам носится по городу, нарушая все возможные правила, у кого в карманах вместо водительских прав часто валяется пачка налички от сомнительных сделок. А спорим мы о длине бассейна и блеске гантелей. Днём мы — вполне респектабельные, хоть и небогатые, молодые люди, которые ходят на работу, на учебу и в спортзал, чтобы «прогреть шею» и не сломаться. Две жизни, разделённые временем суток, смешались в этом прокуренном бункере, и от этого голова идёт кругом.       — Ладно, ладно, — сдаётся Зик, поднимая руки. — Уговорили. Остаёмся в «Леблоне». Но в следующий раз, когда у меня заболит спина после того, как я таскал эти чертовы ящики, я вам всем напомню про бассейн в «Фитхаусе»!       Мы с Харлеем переглядываемся и усмехаемся. Чарли просто покачал головой, допивая свою кружку пива. На секунду воцаряется подобие мирной, бытовой атмосферы. Я даже сделала глоток своего безвкусного коктейля, почувствовав, как жидкость обжигает горло. Может, ещё не всё потеряно? Может, сегодняшний вечер и правда поможет забыться?       Но это хрупкое ощущение нормальности длится недолго. Потому что следом из гущи толпы, рассекая дым, на нас выходят двое. И по тому, как мгновенно застыли лица Зика и Чарли, я понимаю — наше маленькое перемирие с реальностью подошло к концу.       Первый — Рик, как я потом узнала — крупный, с бычьей шеей, в потрёпанной косухе. Его глаза, спокойные и пронзительные, буравят пространство перед собой. Второй, Финн, — худой, нервный, его движения резкие, колючие. Они подходят к нашему столику и замирают на границе света, отбрасываемого нашей свечой. Воцаряется пауза, тяжёлая и густая, которую не может заглушить даже грохот басов. Узнавание.       — Ну надо же, — Рик усмехается, его взгляд скользит по Зику и Чарли. — Думал, вас ветром с того пустыря сдуло. А вы, я смотрю, в тёплых компаниях теперь ходите.              Зик лишь коротко кивает. Напряжение в его теле, прижатом ко мне, стало ощутимым, как натянутая струна.       — Рик. Давно не виделись. Не думал, что наши пути снова пересекутся.       Чарли не сказал ни слова. Он просто медленно, с тихим стуком, ставит свой стакан на дерево. Его взгляд, всегда настороженный, становится тяжёлым, свинцовым, предупреждающим. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       — А мы с Финном развлекаемся вот, — Рик жестом указывает на меня и Харлея. — А это… ваши новые друзья?       — Ария. Харлей, — сухо отрезает Зик, без рукопожатий, без улыбок.       Я попыталась выжать из себя что-то похожее на улыбку, чувствуя себя полной дурой. Харлей оценивающе их оглядывает, его обычная бесшабашность на мгновение сменилась холодной внимательностью.       Финн, не выдерживая паузы, встревает в разговор, обращаясь к Чарли.       — Слышал, у вас тогда под Мэйвудом дела пошли вразнос. Говорят, ты один против пятерых отбивался. Правда, что ли?       — Слухи преувеличивают, — Чарли отводит взгляд, уставившись в свою выпивку.       — Да уж, весёлые были деньки, — Рик с мрачным взглядом качает головой. — Помнишь, как мы с тобой на том складе…       И он понёсся. История о кражах, о погонях, о каких-то разборках с чужими ребятами с Юга. Полная намёков на нелегальщину, опасность и старые, не зажившие обиды. Я слушаю, и мне становится физически не по себе. Я вижу, как лица Зика и Чарли превращаются в каменные маски. Это прошлое, о котором они мне рассказывали обрывками, которое я знала лишь по шрамам на их телах и редким кошмарам, вдруг ожило. Оно материализуется в метре от меня, пахнет дешёвым пивом и агрессией. Я чувствую себя залётной пташкой, случайно оказавшейся на чужой войне.       —…а этот ублюдок, помнишь, Зик, — Рик поворачивается к нему, — тот, что держал тебя на прицеле, пока ты поджигал дверь? Ты тогда чуть весь тот жилой дом не спалил, пытаясь выбраться.       — Я не поджигал ничего, — голос Зика тихий, но стальной. — И у меня не было выбора. Пистолет у виска — сильный аргумент.       — Ну, мы им тогда выбор предоставили, — хрипло рассмеялся Рик. — Помнишь, Чарльз? Как мы их потом…       Я не выдерживаю. Это прошлое было не просто опасным, оно было грязным, тёмным, полным боли и безысходности. Оно тянуло их на дно, и я, сидя рядом, чувствую, как тоже начинаю тонуть. Я наклоняюсь к Зику, губы почти касаются его уха, и шепчу, едва слышно даже для себя:       — Я пойду… найду туалет.       Он отрывается от разговора, и его взгляд, на секунду становясь ясным, встречается с моим. В нём было понимание. И лёгкая тревога. Он коротко кивает.       Я встаю, стараясь не смотреть на остальных, и шагаю прочь от стола, вглубь зала. Густой дым и толпа сомкнулись за моей спиной, поглощая меня, скрывая от их глаз. Я оставила позади не просто столик, а нарастающее напряжение, старых демонов и вопросы, от которых сжался в узел мой собственный, никуда не девшийся комок в горле.       Пробираться сквозь толпу как плыть против течения в мутной, шумной реке. Локти, спины, чужие взгляды, скользящие по мне без интереса. Чем ближе я подхожу к бару, тем больше понимаю — место это не просто «нелегальное» по духу, тут и правда творится что-то незаконное. А значит, точно есть то, что мне сейчас отчаянно хочется. Не алкоголь, нет. Что-то более действенное.       Барная стойка представляет собой длинную, грубо сколоченную конструкцию из потемневшего от времени дерева, всю в наплывах воска от сотен сгоревших свечей. За ней стоит бармен — мужчина с лицом уставшего алхимика, который уже видел всё и ко всему потерял интерес.       — Мне нужно… что-то особенное, — говорю я, почти теряя голос в грохоте басов. — Не просто напиток.       Он оценивающе скользит по мне взглядом, задерживается на моих глазах, в которых, наверное, читается всё отчаяние сегодняшнего вечера. Он не стал переспрашивать. Его губы шевельнулись, и я прочитала по ним:       — Формат?       — Лёгкое, — выдыхаю я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Чтобы быстро… и чтобы не бросалось в глаза. Чтобы просто отпустило.       Он коротко кивает. Никакой театральности, никаких лишних движений. Одним точным жестом он наливает в стакан со льдом прозрачную жидкость из неподписанной бутылки, сверху — сплеш тоника.       — Понял. По-чикагски. Семь баксов.        Я сую ему смятую десяточку, оставив сдачу на чай. Беру стакан. Ничего особенного, выглядит как самый дешёвый джин-тоник. Делаю большой глоток. На вкус — просто газировка с лёгкой горчинкой. Я притулилась у стойки, стараясь дышать ровнее, и какое-то время просто бессмысленно болтаю с барменом о погоде или о музыке — уже не помню. Просто чтобы занять рот, пока нечто внутри не начинает работать. Потом, почувствовав первый прилив неестественного тепла в животе, я отпихиваюсь от стойки и иду в сторону, где, по моим догадкам, должен быть туалет.       Грязная, исписанная граффити кабинка. Резкий запах дезинфектора, не перебивающий смрад старых сигарет. Я щёлкаю затворку, прислоняюсь лбом к прохладной, липкой стене. Приглушённый, искажённый бас бьётся о дверь, отдаваясь в моих висках. И тут оно накатывает. Сначала волна тепла, приятной и расслабляющей. А потом… потом мир резко переменяется, как через объектив фотоаппарата. Звуки снаружи становятся чётче — я могу различить отдельные голоса в общем гуле. Тусклый свет лампочки над дверью становится болезненно ярким, режущим глаза.       — Чёрт, — шепчу я, чувствуя, как учащается сердцебиение. — Дура.       Я же поклялась себе. Поклялась после всего того кошмара в школьные годы. Казалось, я завязала. Но два года назад, с разрыва… с того самого дня… я сорвалась. С тех пор — только изредка. Только с ребятами. Только под их присмотром и с их «проверенным» дерьмом. Всё же куда реже, чем в шестнадцать. Это был контроль. Или его иллюзия. Но сегодня… сегодня тумблер в голове переключился сам. Я, не управляя собственными эмоциями, прибегла к неизвестному зелью от незнакомого бармена в подпольной дыре. Почему? Почему я вообще решила ему довериться? Он мог подмешать что угодно и в каких угодно количествах. Тело отзывается на эту мысль лёгкой дрожью, но волна химической эйфории сильнее. И мысли, от которых я бежала, нахлынули с утроенной силой, обострённые действием коктейля. Стив. Его лицо на экране телефона. Я снова вижу ту фотографию. Снова слышу его голос в трубке, вчерашний, живой: «Алло?»       — Дура! — кричит что-то внутри. — Сказала бы «с днем рождения»! Просто слова! Нет… Нельзя. Ни слова. А почему? Потому что одно слово, одно-единственное слово, и я снова там, в этой ловушке из надежд, боли и несбывшихся обещаний… А этот звонок… он ведь понял, что это я? Он же слышал моё дыхание… Должен был услышать.       Я лихорадочно открываю его соц.сети, хотя знаю, что это самоистязание. Эффект коктейля делает каждую фотографию уколом боли. Вот он с друзьями, улыбается. Вот калифорнийский закат. Всё без меня. Его жизнь, яркая и полная, идёт своим чередом. А я тут, в вонючей кабинке подпольного бара, травлю себя неизвестной дрянью, чтобы забыть звук его голоса.       Меня начинает слегка подташнивать. Тепло сменяется липким жаром. Я споласкиваю руки ледяной водой из крана, но это не помогает. Нужно двигаться. Заглушить это. Заглушить всё.       Я выхожу из туалета, и мои движения становятся более плавными, развязанными, но внутри бушует настоящий хаос. Я уже не думаю о том, чтобы вернуться к столику. Вместо этого я целенаправленно пробираюсь на танцпол, в самую гущу толпы. Мне нужно забыться. Раствориться в музыке и телесной реакции, заглушить внутренний голос, который ясно и четко, сквозь химический туман, твердит мне, что я совершаю новую ошибку.              Стробоскоп выхватывает из темноты обрывки лиц, руки, изгибы тел. Я закрываю глаза и просто двигаюсь, отдаваясь на волю безумного бита. Но полностью отключиться не получается. Периодически я открываю глаза, и мой взгляд, острый и обостренный, через мельтешащую толпу находит того самого бармена. Он стоит за своей стойкой, смотрит прямо на меня. Не с сочувствием, нет. С холодным, знающим пониманием. Его взгляд будто говорит: «Да, оно работает. Как и всегда.» Этот взгляд и моё обострённое состояние создавали странную, тревожную связь. Он был тем, кто дал мне ключ от этой ловушки. И он наблюдает, как я в ней захлопываюсь.       Музыка оглушительная, бит пульсирует в такт моему учащённому сердцебиению. Я почти достигаю того состояния пустоты, к которому так отчаянно стремлюсь — мыслей нет, только вибрации, пронизывающие тело. И вдруг… что-то идёт не так. Сквозь грохот и шум, пробивается не просто крик, а визгливый, истеричный вопль, который резанул по нервам даже сквозь наркотический туман. А следом — глухой, мокрый удар, от которого содрогается что-то деревянное, наверное, тот самый стол-бочка.       И музыка резко обрывается.       Тишина, наступившая после оглушающего грохота, страшнее любого шума. Она длится всего секунду, а потом её разрывают: «Бей их!». Люди вокруг меня замирают в странных позах, как в игре «красный свет, зелёный свет». Кто-то уже падает на пол, прикрывая голову руками. Другие, наоборот, с дикими глазами бросаются вперёд — посмотреть, поучаствовать, добить. Паника, холодная и липкая, тут же сжимает мне горло. Я замираю посреди дезориентированной толпы, бешено вожу глазами по залу, пытаясь разглядеть сквозь мельтешение тел, что происходит. Где они? Драка? Это из-за них? Где Зик? Где Чарли? Почему я не вижу их в этой мешанине тел?       Меня отталкивают так сильно, что я чуть не падаю. Какой-то мужик с окровавленным лицом роется в карманах, и я до ужаса ясно понимаю — он ищет не телефон, а нож. Его взгляд пустой и смертельно опасный.       — Ари! — сильная рука хватает меня за локоть — так грубо, что боль пронзает онемевшую руку. Я инстинктивно рванулась, но хватка стальная.       Это Харлей. Его весёлая, бесшабашная маска исчезла без следа. Взгляд стал острым, собранным, голос — низким и властным, не терпящим возражений. В нём нет и тени паники, только холодная, железная решимость.       — Молчи и иди за мной. Быстро, — он говорит прямо в ухо, почти не шевеля губами. — Не оглядывайся.       Он не тащит, а буквально таранит меня сквозь толпу, используя своё тело как щит. Кто-то толкает его в спину, он даже не пошатнулся, лишь резко отталкивает человека локтем, не замедляя шага. Мы двигаемся не к главному выходу — там уже началась давка. Харлей уверенно ведёт меня в сторону, к неприметной двери с аварийной табличкой, мимо которой все бегут, не замечая.       — Где… где они? — выдавливаю я, чувствуя, как слезы подступают от ужаса и беспомощности.       — Помолчи! — отрезает он, не глядя на меня. Его глаза сканируют пространство с убийственной концентрацией. — Двигайся.       Через несколько секунд мы вываливаемся на улицу через какой-то чёрный ход, оказавшись на тёмной, заваленной хламом парковке. Ледяной воздух обжёг лёгкие, заставив вздрогнуть. Харлей, не выпуская моей руки, скидывает с себя своё худи и грубо натягивает её мне через голову поверх моей футболки.       — Ты в норме? — его голос резкий, а взгляд осматривает мое лицо, будто ища следы крови или шока.       — Да… я… — я сама не понимаю, в норме ли. Тревога и страх сжимают горло так, что я не могу говорить.       — Прости, что нагрубил, — выдыхает он.       — Всё в порядке, — я едва натягиваю улыбку, — Что произошло?       — Об этом потом, Ри-Ри, — он бросает взгляд на дверь, из которой уже начинают выскакивать другие люди. — Нужно валить.       Харлей не отпускает мою руку, почти волоча меня за собой через грязную парковку, заваленную битым стеклом и пустыми бутылками. Он уверенно ведёт меня в самый тёмный угол, где в тени высокого забора притаился мотоцикл — «Хонда Ребел 300», сверкающий хромом и чёрной краской. Он выглядит здесь абсолютно чужеродно, как инопланетный корабль, приземлившийся на городской свалке.       — Какой идиот катается в январе, когда снег ещё не сошёл? — вырывается у меня на автомате, старая привычка шутить в самые неподходящие моменты.       Харлей коротко, беззвучно усмехается.       — Мы! — и он достаёт из кармана джинсов связку ключей с дурацким брелоком-черепом и протягивает мне. — Садись.       Я замираю, смотря то на ключ, то на него, с нарастающим ужасом. В голове проносится: "Он не мог его купить".       — Это… чей байк? — голос мой становится тихим и хриплым. — Ты что, украл ключи?        — Так вышло, — говорит он, не глядя на меня. — Теперь нам нужно свалить отсюда, пока не приехали копы. Поможешь?       — Харлей, нет! — паника, до этого дремавшая где-то глубоко, вырывается наружу, заставляя голос срываться. — Я не могу… Я не уверена, что смогу это сделать!       Управлять байком — это лишь верхушка айсберга. Правда глубже и страшнее: я в шоке от драки, от наркотиков, от всего этого вечера. Я боюсь последствий. Боюсь, что мои руки дрожат, а в глазах плывет. Я не готова к такому уровню хаоса, к угону, к погоне, к тому, чтобы снова взять на себя ответственность за чужую жизнь.       Харлей оборачивается. Его лицо в тени, но голос звучит странно спокойно и убедительно, словно он читает мои мысли.       — Слушай, там сейчас дерутся, — он кивком указывает на дверь бара, из которой доносятся приглушённые крики и звуки бьющегося стекла. — И, возможно, уже стреляют. Нас тут быть не должно. Зик и 13-й — большие мальчики, они сами о себе позаботятся. А нам надо быть подальше. Это сейчас главное. И только ты можешь управлять байком.       Молчание повисает между нами, густое и тяжёлое. Я смотрю на ключ в моей руке, потом на дверь, за которой творится ад. Внутри бушует борьба: леденящий душу страх и голос разума кричат «нет», но под ними клокочет животное, примитивное желание бежать, скрыться, довериться ему, как я доверяю всегда. Я медленно, почти против своей воли, протягиваю руку и беру ключ. Металл холодный. Я сажусь за управление, обхватывая рукоятки так крепко, что костяшки пальцев белеют.       Мы выезжаем с парковки, и Чикаго проносится мимо нас — тёмные, скользкие улицы, резкий, обжигающий лицо ветер, неоновые вывески, мелькающие как размытые пятна в навернувшихся слезах. Мои мысли путаются, наскакивая друг на друга: Нас поймают. Это угон. Нас посадят. А если те двое с пистолетом? А Зик? А Чарли? Где они? Что с ними? Грызущая, тошная тревога за них была хуже страха перед полицией. Мы мчимся в ночь, оставляя за спиной хаос, но он прочно поселился внутри меня, и теперь нёсся с нами, притаившись в сердце.       Харлей не берёт управление на себя, он лишь помогает мне ориентироваться в этом ночном безумии. Его голос доносится сквозь шум ветра, коротко и чётко указывая направление: «Налево на мост!», «Держись правее!», «Следующий поворот — резкий!». Я слушаюсь механически, всё моё существо сосредоточено на дороге, на вибрации руля, на необходимости просто дышать и не упасть.       И всего через двадцать минут мы оказываемся по ту сторону небоскрёбов, по ту сторону города и всего того ужаса. Дорога сужается до гравийной колеи, и впереди, чернее ночи, лежит озеро Мичиган. Я заглушаю мотор, и нас окутывает тишина, нарушаемая лишь воем ветра и далёким, едва слышным шёпотом волн.       Я ставлю байк на подножку. Кругом кромешная тьма, ни единого фонаря, ни души. Только мы двое, ядовитый холод, пробирающий до костей, и бескрайняя чёрная вода впереди.       Харлей подходит к самому краю берега, его силуэт едва угадывается на фоне чуть более светлого неба.       — Гляди, — говорит он, указывая куда-то вдаль. — Где-то там уже Индиана!       —Что? — я удивленно моргаю, подходя к нему. Ноги ватные. —Мы почти на границе с другим штатом?       — Ага, — кивает он, поворачиваясь ко мне. Его лицо в темноте было бледным пятном.       — Никогда тут не была.       — Я тоже, — он смеётся, и это странный, срывающийся смех, полный сброшенного напряжения. Словно это была самая смешная шутка в его жизни. Я понимаю, что это нервное, и сама невольно подхватываю эту заразу, издав какой-то сдавленный, хриплый звук.       Потом я крепко обнимаю его, прижавшись лицом к холодной ткани его футболки. То ли от холода, то ли от благодарности, что он вытащил меня оттуда, что он был рядом, когда всё рухнуло. Чувствую, как предательские слёзы наворачиваются на глаза, горячие и соленые.       — С ними всё будет нормально? — тихо спрашиваю я, голос дрожит.       — Конечно, — Харлей осторожно обнимает меня в ответ, похлопывая по спине так, как это делают мужчины, не привыкшие к нежностям, но все же пытающиеся утешить. — 13-й вытащит их, не переживай. Он всегда вытаскивает.       Я глубоко вздыхаю, пытаясь взять себя в руки, и отступаю на шаг, вытирая лицо рукавом худи.       — У тебя есть сигареты? — спрашиваю я, голос стал уже более твердым.       — Конечно, обижаешь, — он усмехается, доставая из кармана помятую пачку «Парламента» и зажигалку.       Мы встаём спиной к ветру, прикрывая друг друга, пока он прикуривает. Первая затяжка ощущается горькой и безумно желанной. Дым смешивается с паром от дыхания, и мы молча смотрим на невидимую границу, за которой начинается другая жизнь, куда нам с ним сейчас пути нет.       — Никогда не любила «Парламент», — проговариваю я, чтобы разбавить тягостное молчание.       — Слишком горькие? — спрашивает Харлей, не глядя на меня, его взгляд устремлён в темноту над озером.       — Ага, — усмехаюсь я, и дым вырывается клубами в ледяной воздух.       Молчание вновь накрывает нас. Сигарета дрожит в моих пальцах, и я не уверена, от холода ли это или от остаточного напряжения.       — Слушай, Ари… — он замешкался, переступая с ноги на ногу.— Мм?       — Ты в норме?       — О чём ты?       — Я про… — он тяжело вздыхает, словно подбирая слова, — то, что ты в себе растворила. Всё окей? Не трясёт?       На мгновение я опешила. Откуда он…?       — Ты следил за мной? — вырывается мой нервный, сдавленный смешок.       — Не то чтобы следил. Просто ситуация была напряжённой с теми типами, и я решил присмотреть за тобой, на всякий случай. Ну и… сама понимаешь.       Я смотрю на его профиль, освещённый лишь тлеющим кончиком сигареты. В его голосе нет упрёка, только плохо скрываемая забота.       — Спасибо, Харлей, — улыбаюсь я, и на этот раз улыбка выходит почти искренней. — Всё нормально, знаешь. Уже почти всё выветрилось.       — Ну и хорошо, — он коротко, по-дружески хлопает меня по плечу. — А то ребята бы мне голову оторвали.       — Да об этом… — я смотрю на него пристально. — Не говори им, пожалуйста.       — Переживаешь, что 13-й не одобрит?       — При чём тут он… — я махаю рукой, отгоняя назойливую мысль. — Просто не хочу, чтобы… Да и ты чтобы знал — не хотелось. Но ты глазастый оказался.       — Я не специально, — он тихо смеётся, и в этом смехе было что-то облегчённое.       Он всегда куда более внимательный и заботливый, чем кажется на первый взгляд. Он заметил мой уход к бармену, понял, что я приняла что-то не то, и всё это время, даже посреди начавшегося хаоса, следил за моим состоянием. Эта мысль одновременно и тревожна, и до странности утешительна.       — И как ты вообще умудрился угнать байк? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.       Губы Харлея расплываются в усмешке и он рассказывает, как вышел покурить и столкнулся с владельцем «Хонды». Попросил у него сигаретку, а пока тот ковырялся в кармане, ловко стащил ключи из его не застёгнутой мотоциклетной куртки.       — Да, это было опасно и рисково, — признаётся он, пожимая плечами. — Но это был едва ли не единственный шанс быстро убраться. Потом я его заболтал, отвлёк, всё вроде в норме. А сам байк потом модернизирую, перекрашу, всё такое, и продам.       — За сколько? — интересуюсь я.       — Пока не знаю, — он задумывается. — Но Харлей запомнил это, — добавляет он с намёком на будущую аферу.       Мы докуриваем, и я раздавливаю окурок о промёрзшую землю. Адреналин окончательно ушёл, а с ним и остатки химической эйфории. Остаётся только усталость и тяжёлый груз.       — Прости, — неожиданно для себя начинаю я, глядя на тёмную воду. — Это я виновата в том, что произошло. Я втянула вас всех в это дерьмо.       Харлей резко поворачивается ко мне. Его лицо серьёзное.       — Слушай, Ари. Мы не «вы». Мы — одна банда. И Зик, и 13-й, и я, и ты. — он тыкает мне пальцем в грудную клетку, но уже не грубо, а скорее для настойчивости слов. — Мы вместе тонем и вместе всплываем. Других вариантов нет.       В его словах нет и тени сомнения. Это его абсолютная, безоговорочная лояльность. Для него они семья, единственная опора в этом жестоком мире, и это единственное правило, которое он не нарушает никогда. И, глядя на него, я почти, почти поверила, что так оно и есть.       — Это я позвала вас сегодня «тусить», и вот чем всё обернулось… — тихо говорю я, глядя на окурок.       — Ты не виновата, уж точно. — Харлей резко дергает головой, отбрасывая чёлку со лба. — Знаешь, в чём прикол? Я ненавижу хаос. Ненавижу, когда всё летит к чертям. Поэтому я предпочитаю создавать его сам. Если ты сам поджёг дом, то ты хоть знаешь, в какую сторону бежать. Понимаешь?       — Кажется, да, — киваю я, вдумываясь в его слова. Эта философия насквозь пропитана им самим — взрывоопасной смесью отчаяния и контроля.       — Но ты не подумай, что в собственно созданном аду я не спасу тех, кто мне дорог. — его голос становится тише, но твёрже. — Я пожертвую всем, и даже собой, в вашу пользу, Ри-Ри, но не дам вас в обиду. Особенно тебя.       Что-то ёкает внутри. От этих слов становится и тепло, и горько одновременно.       — Это взаимно, Харлей, — я приобнимаю друга, чувствуя, как холодный ветер бьёт в спину. — Абсолютно взаимно.       — В детстве… — он достаёт пачку, и мы закуриваем вторую сигарету за последние десять минут, — меня все ненавидели.       — Тебя нельзя ненавидеть, — отмахиваюсь я, хотя знаю, что это неправда. Его можно обожать или бояться, но равнодушным он не оставлял.       — Ты просто не росла со мной, — рассмеялся он, но в смехе нет веселья. — Я был безумно шумной шпаной. Бабушка вечно пыталась меня успокоить, усмирить мой характер. Заставляла ходить на эти дурацкие кружки, а особенно я ненавидел шахматы. Там надо было думать и сидеть на жопе ровно. Это было убийственно.       — Ха-ха, я представляю, как тебе было трудно, — я кидаю на него взгляд, пытаясь представить Харлея за шахматной доской, смиренно передвигающего фигуры. Картинка не складывается.       — Ладно, хоть деньги она на это не тратила. Всегда искала бесплатное либо устраивалась уборщицей в развивающие центры, лишь бы пристроить меня.       — Она любит тебя.       — Я знаю… — он вздыхает с лёгкой ностальгией. — Я тоже её люблю, правда.       — А твои…? — с осторожностью спрашиваю я, уже предчувствуя ответ.       — Мама умерла при родах, а отец… он бросил маму, когда узнал о её беременности.       — Прости, я не знала.       — Всё в норме, Ари. Я сам не особо часто об этом вспоминаю, а уж тем более говорю.       Впервые за столько лет крепкой дружбы мы остались с ним один на один, без Зика или Чарли под боком, и говорили по душам. Я его безумно люблю — его взрывной характер, его энергетику. С ним всегда весело, и с ним ты забываешь о проблемах, о плохом. Харлей кажется весельчаком, любителем лезть в драку и махать кулаками, но я всегда понимала, что это лишь оболочка. Я всегда видела, что Харлей — безумно эмпатичный человек, безумно эмоциональный. Вспомнить только, как он плакал на похоронах Мэтта. Он чувствует боль других и умеет поддержать без лишних слов, — просто находясь рядом. Я всегда думала, что он слишком хорош для жестокого мира, в котором он варится, и, возможно, я не ошиблась.       — Зато у тебя есть бабуля, — поддерживаю я его. — Которая старалась вырастить из тебя хорошего человека.       — Жаль, что я подвёл её, — погрустнел он.       — Это не так, Харлей, точно не так. Ты ведь и вправду хороший парень. Поверь, я знаю тебя уже четыре года.       — Что ж, спасибо, — приобнимает он меня крепче. — Это льстит мне. Но давай посмотрим правде в глаза: я постоянно лезу на рожон.       — Ты всегда стараешься помочь тем, кто слаб, или ставишь на место какого-то долбаёба. Не каждый способен на такое. Ты всегда хочешь добиться справедливости, просто другими способами, — парирую я.       — Я доставлял кучу неудобств с самого детства. Да даже мама…       — Она пожертвовала собой, чтобы ты жил, — произношу я, надеясь, что не обижу его этими словами. — Мы похожи в чём-то. Но это не делает тебя плохим.       — Ри-Ри! — он повышает голос, но не со злостью, а с отчаянием. — Я с семнадцати лет торгую наркотой и частенько делаю то, чего не делают хорошие люди.       — Откуда ты знаешь, что делают на самом деле те, кого ты считаешь хорошими?       — Ты только представь, на сколько статей я уже натворил? А бабушка? Она думает, что я учусь и работаю в офисе какой-то крутой компании.       — Все мы стараемся огородить родителей от пугающей истины.       — Это правда, — соглашается он, и в его голосе впервые за весь разговор звучит облегчение.       — Когда ты последний раз бывал у неё? — спрашиваю я, чувствуя, как ветер леденит разгорячённые щёки.       — Ну… — задумывается он, затягиваясь. — Заезжал на день рождения её.       — Это было когда?       — В мае, — коротко отвечает он, избегая моего взгляда.       — Ахуеть… — вырывается у меня. Полгода. Целых полгода.       — Я не знаю, Ри-Ри, — вздыхает он, и в его голосе слышится та самая тщательно скрываемая горечь. — Мне стыдно смотреть ей в глаза.       — Харлей, тебе же не заставляют хвастаться невероятными успехами. Я уверена, что ей будет приятно просто видеть тебя. Без всяких понтов и прочего.       — Может, ты и права, — нехотя соглашается он.       — Определённо, — утвердительно киваю я.       Я кидаю взгляд на тёмную воду, и в голову начинают лезть свои, не самые приятные воспоминания.       — Моя бабушка… она ждала меня каждое лето, каждые каникулы, ждала моих звонков, но…       — Но? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.       — Я сторчалась, — горько рассмеиваюсь я. — И совсем забывала про родственные связи. А потом… когда она заболела… я так и не приехала к ней.       — Ты не виновата, Ари.       — Но я ведь могла звонить ей чаще… — голос дрогнул. Я с ненавистью ловлю себя на этой ноющей ноте самооправдания. — К чему я это вообще? Ах да, к тому, что пока твоя бабуля жива и здорова, ты не забывай про неё. Она ведь любит тебя, и, наверное, ты единственный, кто у неё остался.       — Да… — тихо соглашается Харлей. Он швыряет окурок в темноту, и я слежу за его короткой алой дугой. — Ты знала, что ты прекрасный собеседник?       — Правда? — рассмеиваюсь я, на этот раз уже искренне. — Вот спасибо!       — Тебе спасибо, Лэвис.       — Фуу, ты что, назвал меня по фамилии? — я фальшиво возмущаюсь, толкнув его плечом.       — Ещё как! — он толкает меня в ответ, и мы заливаемся хохотом одновременно, наш смех пронёсся над чёрной водой, разрывая тяжёлую, давящую тишину. В этом смехе есть всё: и боль, и вина, и облегчение, и та самая, непоколебимая уверенность, что мы есть друг у друга.       На этом холоде за душевными разговорами мы с Харлеем провели около получаса, пока не дождались звонка ребят. Вибрация телефона в кармане Харлея прозвучала как выстрел в ночной тишине.       Я вижу, как он хмурится, глядя на экран.       — Зик, — коротко бросает он мне и принимает вызов.       Но вместо того, чтобы включить громкую связь или остаться рядом, он отходит на несколько шагов в сторону, к самому краю берега, отвернувшись. Его спина становится непроницаемой стеной, а низкий, неразборчивый гул его голоса уносится ветром. Сердце у меня ёкает, а потом начинает биться с тревожной частотой. Ледяные пальцы страха сжимают горло. Вдруг с ним или с Чарли что-то случилось? Что-то серьёзное, что нельзя говорить при мне?       Я стою, кутаюсь в его худи и кусаю губы, пытаясь уловить хоть слово, но слышу только обрывки: «…ясно…», «…сможете?..». Наконец, он завершает звонок, суёт телефон в карман и медленно возвращается ко мне. Лицо его напряжённое, но не паническое. Скорее, сосредоточенное.       — Всё в порядке, — говорит он прежде, чем я успеваю спросить. — Они целы. Но… — он потёр переносицу, — ситуация там ещё не улеглась. Полиция могла нагрянуть. Им тоже нужно слинять.       Он смотрит на меня прямым, вопрошающим взглядом.       — Можно нам всем, мне, Зику и 13-му, переночевать у тебя? — спрашивает он, и в его голосе впервые за вечер звучит не привычная бесшабашность, а просьба. — Сказал, ничего серьёзного, но лучше бы нам всем поскорее добраться до дома и не светиться. Твоя квартира — самое безопасное, что пришло в голову.       «Дом». Это слово странно звучит в его устах. Но кивнуть я смогла почти сразу.       — Конечно. Без вопросов.       Он слабо улыбается, и напряжение в его плечах немного спадает.       — Отлично. Тогда поехали. Ты — за руль.       Я вновь сажусь за руль байка, и какая-то истерическая мысль пронзает мозг: Ох, видел бы меня сейчас Стив. Он бы ругался. Мало того, что я приняла бог знает что у сомнительного бармена, так ещё и села за управление опасным транспортом вне сезон. Середина января в Чикаго. На дорогах ещё лежит снег, пусть и не много, но растаявший и снова подмёрзший местами в скользкую корку. Я чувствую дрожь в руках — уже не от химии, а от чистой усталости.       Харлей садится сзади, крепко обхватив меня за талию, и тепло его тела на мгновение отгоняет ледяной ветер.       — Спокойно, Ри-Ри, — его голос доносится прямо у уха, приглушённый шлемом. — Ты справишься. Просто вези нас домой.       Я киваю, больше себе, чем ему, вдыхаю полной грудью колючий воздух и трогаюсь. «Хонда» рыкнула, выбросив клубы пара, и мы понеслись в ночь, оставляя за спиной чёрное озеро и тяжёлые откровения.       Дорога обратно кажется короче. Возможно, потому что я уже знаю путь, а может, потому что мозг переключился: сцепление, газ, поворот, не упасть. Неоновые огни города снова мелькают, слепя и размазываясь в слезах, которые наворачиваются от ветра. Харлей молчит, лишь изредка коротко подсказывая направление.       И вот он — 119 Делевер Плейс. Не самый шикарный район, но лишь по мнению глупых людей, для меня же он стал родным. Я глушу мотор у знакомого подъезда, и наступившая тишина снова оглушает. Ноги дрожат, когда я слезаю с байка. Харлей быстро снимает шлем, оглядывается по сторонам — привычным, сканирующим взглядом.       — Загоним во двор, за мусорки, — решает он. — Меньше шансов, что заметят.       Мы вдвоём закатываем мотоцикл в узкий проход между домами, накрываем его каким-то старым брезентом, валявшимся тут же. Это выглядит жалко и ненадёжно, но лучшее решение в три часа ночи придумать было сложно.       Поднимаясь по скрипучей лестнице на мой второй этаж, я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время я не просто возвращаюсь домой одна. Я достаю ключи, и щелчок замка звучит громко, как приговор. Приговор ночи — конец. Или только начало того, что будет после.       Почти сразу приезжают и ребята. Звонок в домофон звучит как набат. Я бросаюсь открывать. В проёме двери стоит Зик, почти волоча под руку Чарли. Даже в тусклом свете коридорной лампочки видно тёмное, мокрое пятно на плече 13-го, проступившее сквозь толстую серую толстовку. Внутри всё сжимается и бушует паника, но я прекрасно понимаю — сейчас это ни к чему. Поэтому лицо моё остаётся спокойным, аналитическим. Маской, под которой колотится сердце. Зик выглядит не лучше. Его лицо «приукрашено» синеватыми тонами. Левый глаз уже заплывает, губа разбита с запёкшейся коркой крови. Он молча кивает, проходя мимо, его взгляд тяжёлый и усталый.       — Ванная, — коротко бросаю я, уже отступая вглубь прихожей.       Харлей, не теряя времени, подхватывает Чарли с другой стороны, и они вдвоём с Зиком почти несут его по коридору. Я в это время уже роюсь в шкафу, вытаскивая старую, но надёжную аптечку-контейнер.       В ванной тесно. Харлей и Зик помогают усадить Чарли на бортик ванны, а потом молча выходят, оставляя нас вдвоём — видимо, пространства действительно не хватает, да и моим действиям они, кажется, доверяют больше, чем своим неумелым рукам.       — Ну, рассказывай, — начинаю я, открывая аптечку и сгребая в кучу необходимое. — Это поможет отвлечься от боли.       — Мне не больно, малышка, — говорит он уверенно, но тут же чуть заметно морщится, когда пытается приподнять руку.       — Прекрати, — я слегка понижаю тон, доставая флакон с хлоргексидином и стерильные салфетки. — Я же вижу, что не так уж и приятно.       Рана оказывается серьёзнее, чем я ожидала. Длинный, неглубокий, но зловеще тёмный порез на плече, уже переставший обильно кровоточить, но всё ещё влажный и воспалённый. Я принимаюсь промывать её физраствором, стараясь делать это как можно аккуратнее.       — Что произошло? — спрашиваю я, не отрываясь от работы.       — Ну, мягко говоря, мы повздорили, и меня пырнули ножом. Благо, я увернулся.       — Действительно, мягко говоря, — тараторю я, меняя салфетку. — Кто они были?       — Люди из моего прошлого, — коротко и без эмоций отвечает он, глядя в стену поверх моей головы.       — А Зик откуда их знает?       — Я втянул его в одну авантюру с ними… о чём теперь жалею, — он шикает, когда я начинаю наносить антисептическую мазь. Его мышцы напрягаются под моими пальцами.       — Жить будешь, потерпи немного.       — Всё так серьёзно? — он пытается усмехнуться, но получается криво.       — Не то чтобы, но рана довольно большая и не поверхностная. Мазь необходима.       Затем я прикладываю нелипкую салфетку и принимаюсь бинтовать, стараясь не перетянуть.       — А это — для надёжности, — я попыталась улыбнуться, завязывая аккуратный узел.       — Спасибо, ты просто чудо.       — Я знаю, — парирую я, собирая использованные материалы. — А ещё я знаю, что больше не следует тебе лезть в эти «авантюры».       Чарли только вздыхает, но не спорит. Хоть он и не раскрывал всех своих секретов, я понимала, да и всегда чувствовала, что всё не так просто в его жизни. Да, он кажется похуистом, весельчаком и любителем отрываться, но во всём этом была и другая, тёмная сторона медали. Чарли пару раз обронил что-то о своём прошлом — про смерть мамы, про непростое детство, — но никогда не вдавался в подробности. Впрочем, я могу его понять. Никто не хочет говорить о своих ошибках, о своей боли и переживаниях.       — Ну всё, — я выпрямляюсь и мою руки. — Пойдём осматривать Зика.       — Спасибо ещё раз! — он улыбается мне, и в этой улыбке та искренняя, почти детская благодарность, словно я только что провела сложнейшую операцию, а не просто перевязала рану.       Мы выходим из ванной. В гостиной, на диване, сидит Зик, откинув голову на спинку и прикрыв здоровый глаз. Харлей расхаживает по комнате, как тигр в клетке. Наши взгляды встречаются.       — Твоя очередь, боец, — говорю я Зику, указывая на стул. — Рассказывай, пока я буду приводить в порядок твою карту мира.       Зик послушно садится на стул, подставляя мне своё разбитое лицо. Я смачиваю ватку раствором, стараясь быть максимально осторожной.       — Когда ты отошла, ситуация стала чуть напряжённой, — начинает он, прищуриваясь от света лампы. — Тот тип, что такой хилый, поняла?       — Ага, — киваю я, аккуратно промокая засохшую кровь возле скулы.       — Он начал говорить про мать Чарли, про…       Чарли, сидящий на диване, громко кашляет. Зик замолкает, и мы оба понимаем — дальше говорить не стоит. Лишнего знать мне не нужно. Или они просто хотят меня уберечь.       — Ну, в общем, это была явная провокация, — продолжает Зик, сменяя тему. — А Харлей не может держать язык за зубами.       Он морщится, когда я дотрагиваюсь ваткой до места над бровью. Под слоем запёкшейся крови открылась свежая ссадина, из которой снова проступила алая капля.       — Я сказал ему пойти посмотреть, где ты, — продолжает Зик, стискивая зубы. — И как только он ушёл…       — Подожди минутку, — перебиваю я его, — мне нужно протереть тебе губу. Зубы-то целы?       — Угу, — процеживает он сквозь сжатые губы, пока я обрабатываю разбитый уголок рта.       — Так и что дальше? — спрашиваю я, закончив с губами и принимаясь за бровь.       — Не знаю как и откуда у него взялся нож, но 13-й быстро среагировал, увернулся. А потом началась драка. Я вьебал с локтя этому тощему, а его дружок разбил бутылку и попытался налететь на меня. Но его остановил Чарли.       — Какой кошмар, — шепчу я, слушая его и попутно нанося ту же заживляющую мазь, что и Чарли. Мои пальцы дрожат, но я стараюсь, чтобы этого не было заметно. — Как вам удалось слинять?       — Приехали копы, — подхватывает Чарли, не вставая с дивана. — Правда, к тому моменту там уже царил хаос. В таких местах, если началась одна драка, то и остальные подтянутся.       — Пиздец, — вырывается у меня почти беззвучно.       — Ладно, давайте не будем об этом, — резко вклинивается Харлей. Он стоит у окна, спиной к нам, его плечи напряжены. — Ари не стоит слушать про такие ужасные вещи.       — Действительно, — с сарказмом произношу я, откладывая вату. — Я ведь нежное создание, которое никогда не видело драк.       — И всё же, это не для твоих ушей, — тихо говорит Чарли, подходя ближе. В его голосе нет снисходительности, скорее — усталая защита.       — И всё же, — вздыхаю я, убирая остатки медицинского мусора в пакет, — я бы предпочла, чтобы вы не ввязывались в такое.       Ответа не следует. Тишина становится тяжёлой, но не неловкой. Просто все слишком вымотаны, чтобы спорить.       — Ладно, я пойду выкину всё это и помою руки, — объявляю я, поднимаясь. — А ты, Чарли, можешь взять себе новую кофту в шкафу, на верхней полке.       Я удаляюсь на кухню, оставляя их в полумраке гостиной. Шум воды из-под крана заглушает приглушённый гул их голосов за стеной. Я смотрю, как розовая вода — смесь крови, антисептика и грязи — стекает в раковину, и чувствую странное, леденящее спокойствие. Сегодняшняя ночь закончилась. Но что она оставила после себя — кроме шрамов, страха и украденного мотоцикла — пока неясно.       Ночь сменилась утром, бледным и нерешительным, пробивающимся сквозь грязные стекла моих окон. Мы все ещё не спим. Адреналин давно схлынул, оставив после себя пустую, звенящую усталость, но засыпать почему-то не хотелось. Словно боялись, что сон принесёт с собой кошмары вчерашнего ада.       Собравшись в тесной гостиной возле выключенного телевизора, мы пьём пиво — то самое, что я берегла в холодильнике «на чёрный день». Сегодняшняя ночь, определённо, подходит под это описание.       Харлей, развалившись на полу у дивана, с оживлением в голосе уже рассказывает про свою гениальную, с его точки зрения, идею с угнанным байком.       — Представляете, ребят, — жестикулирует он бутылкой, — мы его не просто продадим. Мы его… кастомизируем! Перекрасим в матовый чёрный, на бак — вот ту эмблему, помните? Которую на стене в гараже рисовали? Сделаем его неузнаваемым, а потом — хоп! И в руки какому-нибудь богатенькому пацану, который мечтает выглядеть круто, но мозгов чтобы самому собрать — ноль.       Зик, сидящий на кресле с холодной банкой, хрипло усмехается.       — Только тебе его собирать, гений. А ты в прошлый раз, когда динамик в машине менял, чуть всю проводку не спалил.       — Эй, то был творческий эксперимент! — возмущается Харлей, но в его глазах мелькнула весёлая искорка.       И вот так, неспешно, разговор сам собой начинает крутиться вокруг вечера в «Бункере». Сначала осторожно, потом всё смелее. Уже шутим. Чарли, перебинтованный, но явно чувствующий себя лучше, саркастично замечает, что «тощий-то оказался крепким орешком». Зик, касаясь своей разбитой губы, процеживает: «Зато теперь у меня естественный брутальный грим, бесплатно». Даже я невольно фыркаю, слушая их. Я сижу, прижавшись к Чарли, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки, и смотрю на них. На Харлея, с азартом рисующего в воздухе контуры будущего «шедевра». На Чарли, чьё обычно напряжённое лицо сейчас расслаблено, с лёгкой усмешкой в уголках губ. На Зика, чей взгляд, поймав мой, на мгновение становится мягким и благодарным.       И я вдруг с удивлением понимаю, что забыла. Забыла о предстоящих днём делах — о учёбе, о счетах, которые нужно было оплатить, о всей той серой, давящей рутине, что ждёт за дверью этой квартиры. Всё это отступило, растворилось в сизой дымке утра и тихом потрескивании бутылочного пива. Сейчас, в этот хрупкий, неловкий, но такой настоящий момент, нет прошлой ночи со страхом, кровью и чужими голосами. Нет туманного будущего. Есть только «сейчас». И в этом «сейчас» мои парни рядом. Живые, целые, ну, почти, дышащие, смеющиеся. И этого, этого простого факта их присутствия, их неразлучной, грубой, безумной связи, оказывается достаточно, чтобы в груди расправлялось что-то сжатое и ледяное. Радость. Тихая, усталая, но настоящая. Радость от того, что мы пережили ещё одну ночь.