Февраль\17\22 ЧТ

      Снег под ногами хрустел по-особому, как будто крошился сахарный лёд, а не городская слякоть. Я бежала по знакомому маршруту, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и размеренного топота лап рядом. Сэмми легко держал темп, его чёрная шерсть сливалась с грязью тротуара. Воздух был холодным и острым, он резал лёгкие, и я ловила каждый вдох с жадностью, словно пыталась наполниться чем-то более чистым, чем мысли.       Рутина. Она была моим щитом сегодня. Разминка во дворе — наклоны, вращения, потягивания. Тело двигалось на автомате, память мышц работала чётко, не требуя участия сознания. Потом пробежка. Сегодня три мили. Я не смотрела на часы, не слушала музыку. Только шаги, дыхание и Сэмми рядом. Без наушников. Без телефона. Без слов. Сегодня я не брала телефон в руки. Не включала его вовсе. Он лежал на тумбочке в прихожей, чёрный, немой кусок пластика и стекла, который не мог ничего изменить. Не было ни звонков, ни сообщений, которые имели бы сегодня смысл. Да и что могли сказать слова? Они были беспомощны, пусты, как эхо в заброшенном колодце.       Мы вернулись домой. Я помыла лапы Сэмми, вытерла его шерсть полотенцем, насыпала корм в миску. Он ел, глядя на меня преданными, тёмными глазами, и я положила руку ему на голову, почувствовав под пальцами твёрдый череп и тепло. Он был здесь. Он остался. Потом душ. Горячая вода, пар, запотевшее зеркало. Я не смотрела на своё отражение. Просто мылась, смывая пот и холод утра. Оделась в чёрное — простые тёплые спортивные штаны, чёрный худи, чёрная куртка. Цвета нет. Цвет тишины.       Я не произнесла ни слова с самого пробуждения. Даже Сэмми не услышал от меня привычного утреннего бормотания. Тишина внутри была настолько плотной и гулкой, что любое слово казалось бы кощунством, нарушением какого-то важного, незримого обета.       17 февраля. Календарная дата, которая ничего не значила для мира. Просто середина месяца. Простуда, слякоть, серое небо над Чикаго. Но для меня эта дата была другой точкой отсчёта. Жёсткой, неумолимой вехой.       1461 день.       Я не считала их сознательно. Это знание жило где-то в глубине, под рёбрами, как шрам, который болит при смене погоды. Четыре года. Четыре года, один месяц и… сколько там дней сверх того? Неважно. Главное — 1461. Один день, который разделил всё на «до» и «после», повторялся уже в сотый раз.       Ровно в 11 утра у меня должна была начаться смена. Но сегодня, как и каждое семнадцатое февраля за последние четыре года, я не вышла на работу. Я всегда заранее писала заявление на отпускной день. Никаких объяснений. Просто «личные обстоятельства». Хлои злилась, Даг кивал с пониманием, Мэгс присылала смс-ку с сердечком. Но сегодня даже Мэгги не писала. Она знала. Она помнила.       Я стою на кухне, пью чёрный кофе из термоса. Горячий, горький, без сахара. Как он любил. Нет, не так. Как он иногда пил, когда засиживался за работой допоздна, а я приносила ему кружку и садилась рядом, просто чтобы быть в одной комнате. Мои воспоминания становятся такими — осторожными, с оговорками. Не «он любил», а «он иногда». Чтобы не обжечься о абсолютное прошедшее время.       Я до сих пор помню тот день с неестественной, болезненной чёткостью. Не все детали, конечно. Что-то стёрлось, что-то спуталось. Но ощущения… Они врезаны в память на клеточном уровне. Холодный бетон под коленями. Гул голосов вокруг, который не складывался в слова. Резкий, химический запах подвала, смешанный с запахом страха. И тишина в собственной голове — оглушительная, абсолютная, как после взрыва. А потом долгие дни, недели, месяцы, когда мир потерял все цвета и звуки, превратившись в чёрно-белое немое кино, где я двигаюсь как манекен, выполняя какие-то действия, смысла которых не понимаю.       Я утыкаюсь лбом в прохладный металл термоса, пытаясь поймать в горьком пару кофе хоть крупицу утра, которое ещё не окончательно съедено этим днём. Воспоминания вьются плотным клубком, и я почти физически ощущаю тепло его плеча рядом, слыша тот особенный смешок, который он издавал, когда я говорила что-то особенно глупое.       И тут телефон на тумбочке взвыл.       Первый раз — резко, нагло, разрывая тишину, как стеклорез по стеклу. Я вздрагиваю всем телом, чуть ли не расплёскивая кофе. Сердце ударяет, не от испуга, а от раздражения. Кто? Не сейчас. Просто не сейчас.       Я не двигаюсь с места. Просто смотрю в стену, сжав челюсти. Пусть звонит. У меня сегодня нет на это сил. Нет ни на что, кроме тишины и этой тяжёлой, солёной печали, которая сидела во мне с самого утра, как камень.       Телефон умолкает. На пару секунд воцаряется благословенная тишина. Я выдыхаю, закрыв глаза. И он звонит снова. Тот же настырный, визгливый рингтон. Пронзительный, требовательный. Словно тот, кто звонит, знает, что я здесь, и злится, что я не подхожу.       — Иди ты, — шиплю я в пустоту кухни, всё ещё не двигаясь. Ладони становятся влажными. Это уже не просто раздражение, а начало знакомой, едкой злости, которая поднимается из желудка. Они не имеют права. Не имеют права сегодня.       Тишина. Короткая, обманчивая. И — третий звонок. Беспрерывный, истеричный. Он не умолкает. Просто вибрирует и вопит, вопит, вопит, заполняя собой всё пространство, вытесняя даже память. Этот звук становится пыткой. Каждая вибрация отзывается в висках тупой болью.       Я не выдерживаю.       С грохотом отодвигаю стул, так что он скрипит по полу. Подхожу к комоду, смотрю на экран. Имя вспыхивает, как сигнал тревоги: «Хлоя».       — Чёрт, — ругаюсь я вслух, громко, сдавленно. Это не слово, а выдох ярости. Сегодня. Из всех дней. Она.       Палец дёргается над экраном. Сбросить? Но это ничего не даст. Она будет звонить, пока не сдохнет батарейка у неё или у меня. Я глубоко, со свистом вдыхаю, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, и принимаю вызов.       — Слушаю, — мой голос звучит плоско, с металлическим оттенком, без интонаций.       — Где тебя носит?! — в трубку ударяет её голос. Не просто громкий, а писклявый, пронзительный, на самой грани истерики. Типичный голос Хлои, когда она считает, что её авторитет что-то значит. — Я уже полчаса как с ума схожу!       — Что? — я намеренно делаю паузу, давая своему недоумению прозвучать максимально искренне. — О чём ты?       — Я повторяю в последний раз! — она выкрикивает каждое слово, будто вбивая гвозди. — Какого хера ты не на смене? Все уже на местах, столы ломятся, а тебя, королевы, нет!       Внутри всё холодеет, а потом мгновенно раскаляется докрасна. Я сжимаю телефон так, что хрусит пластик корпуса.       — Я писала отпускной ещё неделю назад, Хлои, — произношу я медленно, чётко, как будто объясняю идиоту. — Каждый год я беру отпускной в этот день. Всё было согласовано.       С другой стороны трубки раздаётся короткий, саркастический выдох, почти смешок.       — Меня не волнует, что ты там писала, — её тон становится слащаво-ядовитым. — Ты свой отпускной уже отгуляла. В понедельник. Когда не явилась на работу, сославшись на «болезнь».       У меня в ушах начинает шуметь. Я ничего не поняла.       — Не понимаю тебя, — фыркаю я, и в голосе прорывается раздражение. — Если ты считаешь, что меня не было в понедельник — я ничего об этом не знаю. Я болела. Я звонила, предупреждала. У меня была температура.       — Мне до лампочки, что там у тебя было! — она кричит уже откровенно, не скрывая злорадства. — Я не подписала тебе сегодняшний отпускной. Твой больничный в понедельник — это и был твой запланированный отгул. Значит, сейчас ты обязана быть здесь! Примчаться и отрабатывать!       Это уже за гранью. Абсурд. Чистейшая, наглая подстава. Или чудовищный бардак с её стороны. Не важно. Важно, что она делала это сегодня.       — Я не могу, Хлои! — голос срывается, став выше, в нём звенит та самая истерика, которую я так ненавижу в себе. — Ты слышишь? Я не могу сегодня! Я уже всё сказала!       — А я тебе говорю, — её голос внезапно становится тише, но от этого в десять раз опаснее, — что у тебя есть тридцать минут. Чтобы твоя задница была здесь. И точка.       Щелчок. Гудки.       Я стою, прижав мёртвый телефон к уху, не в силах пошевелиться. В груди бушует ураган. Не просто гнев — белая, слепая ярость, которая сжигает всё на пути, включая остатки печали. Она украла у меня этот день. Эта мразь в юбке просто взяла и украла его. Последний клочок тишины, последнюю возможность побыть наедине с памятью.       — Да бляяяять! — крик вырывается из горла сам, хриплый, раздирающий, на всю пустую квартиру. Я швыряю телефон на стол. Он отскакивает и падает на пол с глухим стуком. Мне всё равно.       Я бьюсь по кухне, стискивая кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам, по ногам, сводит челюсть. «Сука! Тварь!». Слова крутятся в голове бесконечной, грязной петелькой. Я хочу бить посуду. Хочу врезать кулаком в стену. Хочу, чтобы всё разлетелось вдребезги, как и мой сегодняшний день.       Но под всей этой яростью, холодным и тяжёлым осадком, лежит понимание. Выхода нет. Она — старшая. Если я не приду, это будет прогул. Выговор. А потом, с её подачи, и увольнение. Я не могу потерять работу. Не сейчас. Не с этими счетами, с учёбой. Отец… мы только недавно говорили, он так гордится, что я «самостоятельная». Я сглатываю ком бессилия, который подкатывает к горлу. Горький, как желчь.       Придётся идти. Выяснять этот идиотский вопрос. Смотреть в её самодовольное лицо. Улыбаться. Когда внутри — похороны.       Я иду, как робот, в спальню. Срываю с вешалки старую дублёнку — тяжёлую, пахнущую прошлой зимой и дымом. Накидываю на себя. К рюкзаку, кроме кошелька и ключей, сую большой, пуховый шарф — знаю, что сегодня буду мёрзнуть изнутри, как никогда. Всё делаю на автомате, резкими, отрывистыми движениями.       На прощание смотрю на Сэмми. Он сидит в дверях спальни, настороженно прижимая уши, чувствуя моё состояние.       — Похоже, придётся, — бормочу я ему, голос сел от крика. — Сиди тут. Я… скоро.       Благо, до работы идти недолго. Всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы попытаться загнать обратно эту бушующую бурю, надеть маску, сделать лицо каменным. Чтобы никто не увидел, что сегодня у меня внутри — дыра размером с целую вселенную, и кто-то только что прошёлся по её краям грязными сапогами.       Дверь в «Таверну» захлопывается за мной с оглушительным звоном колокольчика. Воздух внутри — тёплый, густой от запаха жареной картошки и пива — ударяет в лицо, контрастируя с уличным холодом. В зале царит предобеденная суета. Но я ничего не замечаю. Мой взгляд сразу находит её.       Хлои стоит у барной стойки, разговаривая с Дагом, но её глаза прикованы ко входу. И на её лице, как только она меня видит, расцветает улыбка. Не улыбка, а оскал. Самодовольный, торжествующий, полный той мелкой, убогой радости, которую испытывает человек, поставивший другого на место. Она что-то коротко говорит Дагу и плывёт ко мне на своих высоких каблуках, бесшумно, как хищница. Останавливаясь в метре от меня, скрестив руки на груди.       — Ну вот и наша прогульщица, — её голос тихий, но лезвие каждого слова отточенно для моего уха. — Пойдём. Кабинет начальника.       Она разворачивается и идёт, не оглядываясь, уверенна, что я поплетусь за ней, как послушная собака. И я иду. Всё внутри скованно льдом ярости, который вот-вот должен треснуть.       Кабинет начальника — крошечная комнатушка с одним окном, столом, заваленным папками, и парой стульев. Небольшая «святая святых» для разборок. Хлои входит первой. Я за ней, чувствуя, как дверь закрывается, отрезая нас от гулкого зала. Она первым делом щелчком опускает жалюзи на окне — полоски пластика схлопнулись, скрывая нас от любопытных глаз с улицы. Потом поворачивается и нажимает на ручку двери, проверяя, плотно ли она прикрыта. Звук щеколды звучит громко, как приговор.       Потом она оборачивается, прислоняется к краю стола, приняв классическую позу власть имущей.       — Ну что, Лэвис, — начинает она, и её тон уже не тихий, как прежде. Он холодный, обвинительный. — Похоже, пора положить конец твоим выходкам.       Я стою посреди комнаты, не двигаясь. Руки в карманах дублёнки сжимаются в кулаки.       — Каким выходкам? — спрашиваю я ровно, смотря ей прямо в глаза.       — Каким? — она фыркает. — Ты стала слишком много себе позволять. Слишком много. Прогул смены в понедельник — это раз. Причём по какой-то смехотворной причине. Думаешь, я не вижу, когда симулируют? Ты думаешь, я родилась вчера?       — У меня была температура под сорок, Хлои. Я не симулировала.       — Меня не интересуют твои оправдания! — она резко машет рукой. — Затем этот внезапный, ничем не обоснованный отпускной сегодня. Просто потому что «каждый год». Это заведение не работает по твоему личному календарю трагедий, Лэвис! И в завершение всего… — она делает паузу для драматизма, её глаза загораются злобным блеском, — та сцена на общем собрании! Ты, молокосос, осмелилась перечить мне при всех! Ты унизила меня! Опозорила перед всем коллективом!       Воспоминание того собрания мелькает перед глазами — какая-то бессмысленная дискуссия о графиках, на которой я действительно не выдержала и парировала её абсурдное предложение. Да, я тогда не сдержалась. Но «унизила»?       Внутри что-то переворачивается. Лёд трескается. Ярость, которую я до сих пор сдерживала, вырывается наружу, но не в виде крика, а в виде странного, ледяного спокойствия.       — Хлои, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает тяжело, как камень. — Я никогда не скрывала своего презрения к тебе. Никогда. Не увиливала, не пряталась за улыбками. И знаешь, что? Я одна из тех немногих здесь, кто не боится сказать тебе правду в лицо. Просто потому, что мне на тебя, по большому счёту, плевать.       Она открывает рот, чтобы что-то сказать, её лицо багровеет, но я не даю ей вставить слово.       — Ты подлая, эгоистичная сука, которая видит только собственную выгоду. Ты лижешь задницу начальству, трясёшься над каждой бумажкой, как будто от этого зависит твоя ничтожная жизнь, и при этом смотришь на всех нас свысока. Ты думаешь, мы не видим? Мы видим. Просто большинство боится сказать. А я — нет.       — Как ты смеешь! — наконец выдыхает она, её голос дёргается от бешенства. Она выпрямляется, отрываясь от стола. — Я… я тебя уволю! Ты понятия не имеешь, с кем разговариваешь!       — Я знаю прекрасно, — парирую я, не отводя взгляда. Моё сердце колотится, но руки в карманах неподвижны. — И знаешь что, Хлои? Этот день. Этот грёбанный день календаря каждый год я беру отпускной не просто так.       Я делаю шаг к ней. Она инстинктивно отступает назад, натыкаясь на стол.       — Не чтобы отдохнуть от твоего писклявого, вонючего голоса и твоих никому не сдавшихся замечаний, которые ты считаешь неимоверно важными. Не от твоих выебонов. Хотя, чёрт, это звучало бы заманчиво.       Я снова делаю паузу, давая словам осесть. Воздух в кабинете становится густым, как смола.       — Увы. В этот день я почитаю память одного очень близкого мне человека. Брат. Лучший друг. Единственная семья, которая у меня была. Его убили четыре года назад. Пустили пулю в голову на пустыре. По вине таких как ты, Хлои. Эгоистичных придурков, которые трясутся за свой статус и своё жалкое положение. Трусливых мразей, которые готовы на всё ради ощущения власти, даже на самое грязное. Он погиб из-за этой городской грязи, из-за этого равнодушия и эгоизма.       Голос мой дрогнул на последних словах, но я не позволяю ему сорваться. В её глазах мелькает что-то — не понимание, нет. Скорее растерянность. И страх. Она не ожидала такого. Она ожидала слёз, оправданий, мольбы. А получила прямой удар.       — И в этот день, — заканчиваю я, уже почти шёпотом, но каждое слово отчеканено из стали, — я не желаю видеть никого. Никого, кроме своей собаки, вида на Мичиган и бутылки текилы. Поэтому извини меня, но этот грёбанный день я не проведу здесь. Подпишешь ты мне отпускной или нет.       Я не жду ответа. Я просто поворачиваюсь и берусь за ручку двери. За моей спиной стоит тишина. Густая, давящая. Ни возмущённых криков, ни угроз. Ничего. Щелчок щеколды звучит громко. Я открываю дверь и выхожу в коридор, не оглядываясь. Через секунду слышу, как дверь открывается снова, и быстрые, нервные шаги Хлои удаляются в противоположную сторону.       Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Теперь трясёт по-настоящему. От выплеснутых эмоций, от сказанного, от того, что я переступила некую черту, за которой уже не будет возврата. Но вместе с дрожью приходит и странное, пустое облегчение. Словно гнойник, который назревал годами, наконец лопнул.       Я направляюсь к бару. Мои шаги твёрдые. Даг и Мэгги стоят рядом, тихо переговариваясь. Они видели, как я вышла из кабинета, а следом — бледную, сжавшуюся в комок Хлои. Как только я приближаюсь, они замолкают, их взгляды полны немых вопросов.       Я опираюсь локтями о полированную стойку, чувствуя под пальцами прохладу дерева.       — Даг, — говорю я, и мой голос звучит устало, но спокойно. — Организуй, пожалуйста, пару баночек Ред Була. И дольки лайма.       Он смотрит на меня, в его глазах мелькает что-то знакомое — та самая барменская смесь цинизма и молчаливой солидарности.       — Без проблем, подруга, — усмехается он коротко и разворачивается к холодильнику.       Мэгги пододвигается ближе, её лицо выглядит серьёзным.       — Ну что там? — тихо спрашивает она. — Что ей было нужно?       Я вздыхаю, глядя, как Даг ловко нарезает лайм тонкими, аккуратными дольками.       — Да так… Уладила вопрос с моими выходными, — отвечаю я, пожимая плечами. В голосе звучит усталая ирония.       — Ты на набережку? — спрашивает Мэгги ещё тише. Она знает. Она единственная, кому я когда-то, сквозь слёзы и текилу, рассказала о том, что случилось четыре года назад. Не всё, конечно. Не про банды и не про подробности. Но про то, кем он был. Старший брат. Человек, которому можно доверить жизнь. Тот, за кого ты готов отдать свою. Она знает про пустоту, которая осталась.       Я киваю, не в силах сказать больше.       Даг ставит передо мной на стойку три холодные, запотевшие банки энергетика и маленький пластиковый контейнер с ярко-зелёными дольками лайма.       — Спасибо, — улыбаюсь я ему. На этот раз улыбка получается чуть более живой.       Я сую банки и контейнер в рюкзак, закидываю его через плечо, чувствуя спиной их холод.       — Ну, до встречи, ребята.       — Береги себя, Ари, — говорит Мэгги, и в её глазах читается неподдельная забота.       Я киваю ей ещё раз, разворачиваюсь и иду к выходу. На этот раз никто не зовёт меня назад. Колокольчик над дверью звенит как-то по-другому — не тревожно, а скорее… освобождающее.       Я выхожу на холодную улицу, вдыхаю полной грудью воздух, пахнущий снегом и выхлопами. Поправляю шарф и направляюсь прочь от «Таверны», прочь от этого ада из фальшивых улыбок и чужих амбиций. К озеру. К тишине. К памяти, которая, несмотря ни на что, принадлежит только мне. И сегодня, хоть и с опозданием, и с привкусом гнева на губах, этот день всё же будет моим.       До Лейк Шор Драйв я шла долго. Неспешно, почти бесцельно, позволяя ногам самим вести меня по знакомым улицам, которые постепенно становились шире, а воздух — острее и солёнее. Ветер с озера встретил меня на подходе — резкий, пронизывающий дублёнку насквозь, неся с собой запах льда, водорослей и чего-то бесконечно просторного, и пустого.       Набережная была почти пуста. Зимой, в будний день, здесь немноголюдно. Пара бегунов в ярких куртках, отдалённые силуэты собачников, да редкие прохожие, спешащие куда-то, закутавшись в шарфы. Их немногочисленность была мне на руку. Я свернула с основной аллеи и пошла дальше, туда, где бетонные плиты набережной становились более неровными, а ледяные волны бились о каменную ограду с глухим, ритмичным стуком.       Я нашла своё место. Неприметный выступ, немного в стороне от дорожки, где плиты образовывали подобие низкой, широкой скамьи. Отсюда открывался ничем не загороженный вид на серо-стальную гладь Мичигана, уходящую в туманную даль до самого горизонта. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах, вырывая дым изо рта ещё до того, как ты его выдохнешь.       Сбросила рюкзак на плиту, ощутив его непривычную тяжесть. Потом вытащила шарф из плотной мягкой шерсти и расстелила на холодном бетоне, сглаживая складки ладонью. Жёсткий ритуал. Подготовка места. Так, будто я ждала гостя.       Потом из рюкзака, одно за другим, я достала свои «поминальные дары». Сначала — бутылка текилы. «Espolon», дешёвая, но та самая, которую мы с ним когда-то распивали на нашей любимой пожарной лестнице, споря о чём-то совершенно идиотском. Поставила её на шарф, рядом с краем плиты.       Потом — маленький пластиковый контейнер от Дага. Открыла его. Внутри аккуратные, тонко нарезанные дольки лайма, уже чуть подсохшие по краям. Ярко-зелёные, кислые. Поставила рядом.       Стаканчики, мне и ему. И наконец — плитка горького шоколада, 85%. Его любимого. Я развернула её, положила на фольгу рядом с лаймом. Всё готово. Алтарь.       Я сажусь на шарф, поджав под себя ноги, спиной к городу, лицом — к бесконечной, колышущейся воде. Ветер сразу принимается трепать волосы, лезть за воротник. Мне холодно, но это тот холод, который чувствуешь кожей, а не внутри. Внутри всё так же тихо и пусто. После бури разговора с Хлои наступает странное, почти медитативное онемение.       Я наливаю текилу в стаканчик. Прозрачная жидкость плескается, поймав отсвет серого неба. Я не сразу выпиваю. Сначала достаю сигареты, почти полная пачка. Прикуриваю с трудом, заслоняя ладонью от ветра, который норовит сорвать пламя зажигалки. Первая затяжка глубокая и жгучая. Дым, смешанный с ледяным воздухом, заполняет лёгкие, на секунду затуманив сознание. Только сейчас я беру стаканчик. Поднимаю его, смотря не на него, а куда-то в точку над горизонтом, где вода сливается с небом.       — За тебя, болван, — шепчу я так тихо, что слова уносит ветром, не давая им даже родиться по-настоящему.       И выпиваю. Остро, обжигающе, знакомо. Тепло разливается по пищеводу, контрастируя с холодом вокруг. Я схватываю дольку лайма, раздавливаю её зубами. Кислота врезается в язык, перебивая послевкусие текилы. Потом отламываю квадратик шоколада. Кладу на язык, давая ему медленно растаять. Горький, почти терпкий вкус заполняет рот. Именно таким он его любил. Без сладости. Чистый, честный вкус. И снова затяжка сигаретой. Потом ещё глоток текилы.       Я не думала. И в этом была главная, почти невозможная задача этого дня — не думать. Не прокручивать воспоминания, как киноплёнку. Не вести мысленные диалоги. Не анализировать боль. Просто быть. Сидеть здесь. Смотреть на воду. Чувствовать холод бетона через шарф, ветер на щеках, жжение текилы в горле и горький шоколад на языке.       Мысли, конечно, лезли. Обрывками. Вспышками. Не его лицо, а ощущение: тяжесть его руки на моём плече. Не его слова, а тембр голоса, когда он дразнил меня. Не сцены, а запах — бензина, масла и его одеколона. Они приходили не как цельные картины, а как отдельные, острые осколки, которые больно вонзались, а потом растворялись, уносимые ветром и следующей затяжкой.       Я не плакала. Слёз не было. Была только эта огромная, всепоглощающая тишина внутри. Тишина, в которой не было даже печали. Было просто… присутствие отсутствия. Ощущение дыры в ткани мира, которая вот уже 1461 день не зарастала, а просто была. Частью ландшафта. Частью меня.       Время потеряло смысл. Я курила одну сигарету за другой, докуривала, раздавливала окурок о бетон и закуривала новую. Подливала текилу в стаканчик. Заедала лаймом и шоколадом. Взгляд был прикован к воде. К тому, как волны, гонимые ветром, накатывали на берег, разбивались о камни с глухим шумом и откатывались назад, унося с собой пену и льдинки. Монотонный, вечный ритм. Успокаивающий в своём постоянстве.       Иногда сквозь шум ветра и волн доносились обрывки чужих жизней — смех пробегавших мимо девушек, окрик собаковода, далёкий гул города за спиной. Но всё это было где-то там, за невидимым стеклом. Здесь, на моём бетонном островке, с бутылкой текилы и плиткой шоколада, была только я. И память, которая не требовала слов, а просто была — тяжёлым, тёплым камнем на дне души.       Я не знала, сколько прошло времени. Солнце, скрытое за слоем зимних туч, начало клониться ниже, отливая свинцовую воду холодным, стальным блеском. Текила в бутылке заметно убыла, в контейнере осталась пара долек лайма, от шоколада — меньше половины.       Я делаю последний глоток из стаканчика, последнюю затяжку, раздавливаю последний окурок. Встаю. Колени затекли и дико хрустят. Я собираю всё обратно в рюкзак. Сворачиваю шарф, отряхивая его от крошек и пепла, наматываю на шею, чувствуя, как в шерсти ещё держится холод бетона.       Последний раз окидываю взглядом озеро. Ветер теперь дует прямо в лицо, глаза начинают слезиться. Но это вовсе не слёзы.       — До следующего года, придурок, — говорю я уже громче, позволяя ветру унести слова.       И поворачиваюсь, чтобы идти обратно. К городу. К шуму. К жизни, которая, несмотря ни на что, продолжается. Но теперь с чуть более лёгкой, хоть и всё такой же пустой, грудью. Я отдала свой долг. Провела этот день так, как должна была. В тишине, с ветром, текилой и памятью, которая не нуждалась в словах. Этого было достаточно. Ровно настолько, чтобы сделать следующий шаг. И ещё один. И все остальные, что отделяют меня от следующего семнадцатого февраля.       Я шла к станции, ускоряя шаг. Холод, который я почти не чувствовала у озера, теперь пробирал до костей — текила выветривалась, оставив после себя лишь лёгкую, плавающую пустоту в голове и тяжёлую усталость в ногах. Сознание начинало потихоньку возвращаться из той медитативной пустоты, и мир вокруг — шум машин, яркие вывески, лица прохожих — снова казался чересчур резким, чересчур громким. Я просто хотела добраться до метро, до своей квартиры, до Сэмми и молчаливого уюта четырех стен.       — Эй! Ариии!       Голос донёсся сзади, резкий, перекрывающий шум улицы. Знакомый. Я машинально замедлила шаг, обернулась через плечо. В потоке людей метрах в тридцати позади мелькала синяя куртка, размашистые движения. Кто-то бежал, отчаянно расталкивая прохожих.       — Ариии! Погоди-и!       Харлей. Это определённо был он. Я полностью остановилась, развернувшись, и у меня непроизвольно дрогнули уголки губ. Что за чёрт?       Он подбежал, запыхавшийся, выдыхая густые клубы пара. Его лицо было раскрасневшимся от бега и холода, глаза блестели азартом, как у пса, который только что поймал свой хвост.       — Харлей? — удивилась я, всё ещё не до конца веря, что это не галлюцинация. — Ты что тут?       — А ты что тут? — парировал он, отдышавшись и широко ухмыляясь. — Еле догнал, какая ты шустрая, блин! Я шёл, шёл, а впереди — знакомый силуэт в дублёнке. Думаю, неужто? Решил окликнуть, а ты как на турбо-режиме!       Его энергия была заразительной. После часов тишины и одиночества его громкий, жизнерадостный голос действовал на меня, как глоток того же «Ред Була» — резко, но бодряще.       — Рада видеть тебя, — сказала я, и улыбка наконец растянулась по-настоящему. — Так и что? Что ты в этих краях забыл, разбойник?       — Да я вообще на работу направлялся, — махнул он рукой куда-то в сторону далёких небоскрёбов. — Но только через час. Не спеша так. А ты куда?       — Да вроде домой, — ответила я, пожимая плечами и чувствуя, как лёгкое головокружение от текилы даёт о себе знать при резком движении. — Думала…       — Погоди… — Харлей внезапно замер, его брови поползли вверх. Он прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо, как художник, изучающий холст. — Ты что… пьяная?       — Нет, — фыркнула я, пытаясь придать голосу уверенность, но внутри что-то предательски ёкнуло.       — Посмотри-ка на меня, ну-ка, — он захохотал, коротко и громко, тыча пальцем в мою сторону. — Да у тебя глаза стеклянные! И щёки розовые. Ты определённо под мухой, Лэвис.       Его прямой, бесцеремонный тон не оставлял пространства для манёвра. Я сдалась.       — Ну, может, немножко, — рассмеялась я в ответ, признавая поражение. Было бесполезно врать тому, кто знает все твои состояния как свои пять пальцев.       — Так и ты догнал меня зачем? Просто поздороваться?       — Да я просто скучал! — развёл он руками, его лицо выражало наигранную невинность. — Иду один, тоска зелёная. И тут — бац! — живой собеседник. Решил скрасить своё одиночество благородной леди. А она, видите ли, поддатая.       В его тоне не было ни капли осуждения, только знакомое, весёлое подтрунивание. И в этот момент, когда перспектива вернуться в пустую квартиру казалась вдруг невыносимо унылой, его предложение прозвучало как спасательный круг.       — Я — за, — сказала я уверенно, почти не думая. — Куда идём?       Харлей почесал затылок, задумавшись.       — Не знаю. Но через час мне надо быть в клубе, на западе. У меня там… точка сегодня. — он произнёс это с лёгкой усмешкой, не скрывая намёка.       — О-о-о, как интересно, — протянула я, и в моём голосе зазвучал неподдельный, азартный интерес. Старая, знакомая энергия, которую я почти забыла, начала потихоньку шевелиться где-то под рёбрами. — И почему ты один? Где банда?       — Ну, Зика уже видели в том районе, он своё делает. А Тринадцатый… — Харлей махнул рукой, — он в такие вылазки не ходит. У него свои принципы, ты знаешь.       — Понятно, — кивнула я. Мысль крутилась в голове, тёплая и настойчивая, подпитываемая остатками текилы и внезапной жаждой чего-то, что выбьет из сегодняшнего дня окончательно. — А меня возьмёшь с собой?       Харлей нахмурился, его шутливое выражение сменилось на секунду серьёзным.       — Не знаю, Ри-ри. Это рисково.       — Да ладно, — я слегка толкнула его плечо, чувствуя, как моё движение получается чуть более размашистым, чем обычно. — Я же знаю, как это делается. Не впервой.       — Я не сомневаюсь в тебе, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Ни капли. Но если ребята узнают, особенно Чарли… Мне будет полный кирдык. Серьёзно.       В его голосе звучала неподдельная озабоченность. Но я уже поймала кураж.       — Мы им не скажем, — улыбнулась я ему самой обезоруживающей улыбкой, какой только могла. — Наша маленькая тайна. А если что-то пойдёт не так, ты мне дашь сигнал, и я сольюсь. Мгновенно. Я же не дурочка.       Он смотрел на меня, взвешивая, его глаза бегали по моему лицу, ища признаки неадекватности. Видимо, нашёл только решимость и тот самый знакомый огонёк, который когда-то сводил его с ума.       — Ладно, чёрт с тобой, — он наконец выдохнул, и его лицо снова расплылось в ухмылке. — Но если что-то пойдёт не так, ты сразу валишь. Без вопросов. Договорились?       Он протянул руку. Я крепко пожала его холодные, шершавые пальцы.       — Договорились.       — Замёрзла? — спросил он, заметив, как я непроизвольно ёжусь от порыва ветра.       — Немного.       — Пошли. Надо где-то перекантоваться до начала… операции.       Он ловко подхватил мой рюкзак, взвалил его себе на плечо рядом со своим, и мы свернули с пути к метро, направившись к знакомой сетевой кофейне на углу. Всё произошло так быстро и естественно, что у меня не осталось времени на сомнения. Один шаг — и я уже не шла домой оплакивать прошлое, а шла в неизвестность с лучшим заводилой, которого только знала. И несмотря на холод, на усталость, на тяжёлый день, внутри что-то щёлкнуло и переключилось. Печаль и ярость отступили, уступив место знакомому, сладкому и опасному предвкушению адреналина. День ещё не закончился. И, похоже, он готовил сюрприз.       В кофейне пахло жжёным кофе, сладкой выпечкой и сыростью от мокрых курток. Мы заняли столик в самом углу, у стены, подальше от ушастых бариста и мамочек с колясками. Харлей принёс два огромных стакана с чёрным кофе и упаковку пончиков с сахарной пудрой.       — На, грейся и протрезвей немножко, — сказал он, ставя стакан передо мной. — А то с такими глазами тебя сразу вычислят.       Я сделала большой глоток. Горячий, горький. Он обжёг язык, но я почувствовала, как скованность в мышцах лица начала понемногу отпускать. Текильный туман в голове стал менее густым, уступив место более острому, нервному вниманию.       Харлей откинулся на спинку стула, огляделся по сторонам быстрым, сканирующим взглядом, а потом наклонился ко мне через стол, понизив голос до шёпота, который едва перекрывал фоновую музыку.       — Ладно, слушай план, — начал он, его пальцы бесшумно барабанили по картонному стакану. — Объект — клуб «Воронка» на Западной. Народу там по четвергам всегда как сельдей в бочке. Нам нужно продать всего двенадцать пакетиков. Мелочь. Три — кислоты, пять — фена, четыре — травы. Это не конвой, можно управиться за час, если всё гладко.       Я кивнула, ловя каждое слово. Старая, знакомая лексика, забытые, но всё ещё работающие нейронные связи. Это было как надевать перчатки, которые когда-то сидели идеально.       — Самое главное, — его голос стал ещё тише, а взгляд — острее, — беспалевно. Никакой нервотрёпки. Никакой суеты. Поэтому первые двадцать минут — только разведка. Ничего не достаём, ни к кому не подходим. Просто болтаемся, как обычные тусовщики. Пьём, танцуем. Смотрим в оба: где охрана, сколько её, где стоят камеры, куда они смотрят. Ищем слепые зоны — туалеты, курилка на улице, дальние углы возле аварийных выходов. И главное — присматриваемся к людям. Кто одинокий, но уже в движении. Кто выглядит «в теме», но не обдолбанный в хлам. Понимаешь?       — Понимаю, — ответила я, и это была правда. Всё это я знала. Я делала это раньше. С ним. С Мэттом. Мысль о нём на секунду сжала сердце, но я прогнала её, сосредоточившись на плане. Это будет первая вылазка без него. Странно и немного страшно, но и… неизбежно.       — Цены стандартные, — продолжил Харлей, вытащив из кармана смятый клочок бумаги и быстро пробежавшись по нему глазами. — Но будь гибкой. Если видишь, что человек колеблется — можешь скинуть пять баксов. Главное — не задерживаться с одним клиентом. Встретились, передали, разошлись. Никаких разговоров о погоде. Деньги — сразу в карман, без пересчёта на месте.       — Договорились, — сказала я твёрдо. Кофе и его спокойная, деловая уверенность делали своё дело. Я чувствовала, как возвращаюсь в это состояние — сосредоточенное, чуть отстранённое, готовое к игре.       Харлей откинулся назад, его лицо снова расплылось в знакомой беззаботной ухмылке. План был обсуждён.       — Ну, а теперь доложи, — сказал он, откусывая от пончика, с которого осыпалась сахарная пудра. — Что за драма сегодня с твоей любимой начальницей? Ты в фойе врывалась как торнадо, а потом Хлоя вылетела оттуда белее стены, так я понял?       Я вздохнула и вкратце рассказала про утро, про отнятый день, про кабинет, про всё, что накипело и что я наконец высказала. Харлей слушал, кивал, иногда вставлял саркастичные комментарии в адрес Хлои, и я чувствовала, как нарастающее внутри напряжение понемногу спадает. Он был на моей стороне. Безоговорочно. И в его поддержке не было слащавого сочувствия — было понимающее «да, она конченая сука, ты правильно сделала».       — Молодец, что сказала, — заключил он, допивая свой кофе. — Терпеть эту мразь было выше сил. Хоть кто-то ей правду-матку в глаза режет.       Потом он помолчал, глядя в окно на темнеющую улицу. Его лицо стало серьёзнее.       — Сегодня же… да? Семнадцатое. — он не стал называть имён. Не нужно было.       Я кивнула, снова ощутив ком в горле.       — Была у озера, — тихо сказала я. — Помянула как могла.       — Я знаю, — ответил Харлей просто. — Зик хотел позвонить, но я сказал — не трогай. Дай день.       Он помолчал, вертя стакан в руках.       — Я его, конечно, меньше всех вас знал. Ты, Чарли, Зик… вы с ним прошли огонь и воду. А я… — он задумался, подбирая слова. — Мы познакомились в случайной уличной драке. Какие-то мудаки с района хотели с меня денег стрясти, я, естественно, послал их. Они полезли бить. А он шёл мимо. И… вступился. Сам не знаю почему. Может, родственную душу увидел. Такой же ершистый, как я. Отбились мы тогда вдвоём славно.       На его лице промелькнула тень той дикой, почти мальчишеской радости, которая бывает после хорошей драки.       — Потом он подошёл, дал сигарету, спросил: «Работу ищешь?». А мне деньги были нужны позарез. Для бабушки, да и самому хоть как-то из этих трущоб вылезти хотелось. Я даже не сомневался. Кивнул. И он взял меня. Показал всё. Научил. Не тому, что правильно, — он усмехнулся, — а тому, что работает. Он меня… спас. Во всех смыслах. Вытащил со дна. И за это я ему до сих пор благодарен.       Он говорил это без пафоса, просто как констатацию факта. Но в его голосе я слышала ту самую, редкую для него, глубинную признательность. Харлей, вечный двигатель и заводила, чьей стихией всегда были двор, улица и приключения, нашёл в Мэтте не просто работодателя, а старшего товарища. Точку опоры.       — Он и меня вытащил, — тихо добавила я. — Когда всё рухнуло… он был единственным, кто не спрашивал, а просто делал. Кто дал ключи от своей квартиры и сказал: «Приходи, когда захочешь».       Мы сидели в молчании, и это молчание было общим, наполненным памятью о человеке, которого не было, но который до сих пор определял наши жизни.       Потом Харлей стряхнул с себя грусть, как собака стряхивает воду.       — Ладно, о мёртвых либо хорошо, либо никак. А о живых можно и похаять. Расскажи-ка, как ты такая тихоня в драки лезла? Смотрю я на тебя и не верю.       Я фыркнула. Опьянение почти сошло, но осталась какая-то лёгкая, разговорчивая откровенность.       — В седьмом классе, — начала я, отламывая кусок от своего пончика. — Была у меня… не лучшая репутация. Мать с отцом развелись, как ты знаешь. А девочки в школе, милейшие создания. Придумали целую сказку: что отец — тиран, нас бросил, мать — пьяница, я сама чуть ли не с улицы. Шептались, смеялись, записки кидали.       Я помолчала, вспоминая тот едкий, беспомощный гнев.       — Словами я ничего не могла доказать. Правда была неинтересна. А однажды после школы они меня окружили, начали тыкать пальцами и скандировать эту свою чушь. И что-то во мне щёлкнуло. Я не думала. Просто развернулась и вмазала той, что была главной заводилой. Прямо в нос.       Харлей заулыбался, его глаза загорелись азартом.       — И что?       — А что? Завязалась потасовка. Я тогда была тощая, но злости хватило на всех. Побили мы друг друга знатно. Потом, конечно, вызов родителей, разборки. Но они… они после этого стали меня бояться. Шарахались. Шептались уже не про маму-папу, а про то, что я «ненормальная», «бешеная». И знаешь что? Мне это даже понравилось. Было проще, чем что-то доказывать. Я даже начала эту роль играть. Смотрела на них пустым взглядом, улыбалась как-то… не так. Им становилось не по себе. Так и жила до конца этой школы — городская сумасшедшая. Зато свои границы знали все.       Харлей рассмеялся, громко и искренне.       — Блин, родная душа! У меня так же! Только у меня драки всегда были… не знаю, способом выплеснуть энергию. Эмоции. И подзаработать, да. В пятнадцать уже ходил драться за ставки. Собиралась толпа, ставили бабки на одного из пацанов. Кто выигрывал — забирал банк. Для меня это было как развлечение, только с оплатой. На эти деньги я потом еду покупал, шмотки какие-никакие, за свет платил. Я никогда не был злым. Мне просто нравилось движение, адреналин, и то, что за это ещё и платят. А бабка думала, что я на стройке подрабатываю.       Он говорил об этом так же легко, как я — о школьных драках. Без стыда, без оправданий. Это была просто часть жизни, его способ выживать и чувствовать себя живым. И я понимала это. Потому что мы были из одного теста. Не из благополучных семей, не из мира, где проблемы решаются разговорами с психологом. Мы были из мира, где выживает сильнейший, где границы отстаиваются кулаками, а уважение зарабатывается либо силой, либо умением быть «не как все».       Мы смотрели друг на друга и видели отражение. Не точь-в-точь, но очень знакомое. Его дикая, неукротимая энергия и моя тихая, но упрямая ярость. Его умение превращать хаос в развлечение и моё умение выживать в этом хаосе, строя вокруг себя стены из чудачеств и отстранённости.       Харлей взглянул на часы на стене кофейни.       — Итак, самое время, — сказал он, и в его глазах снова вспыхнул тот самый, опасный огонёк. — Готова к маленькому приключению, сумасшедшая девочка?       Я допила последний глоток холодного кофе и отодвинула стакан.       — Рождена готовой, заводила.       Мы вышли на улицу, и холодный воздух снова ударил в лицо. Мы шли рядом, шаг в шаг, и я чувствовала странную, почти забытую лёгкость. День, начавшийся с тишины и скорби, обернувшийся яростью и конфронтацией, теперь вёл нас в ночь, полную риска и адреналина. И в этом был свой извращённый смысл. Жизнь, которую выбрал Мэтт. Жизнь, в которую он нас вовлёк. И мы шли по ней дальше, помня о нём, но уже без него.