Февраль\22\22 ВТ

      Рабочий день. Это словосочетание в последнее время звучало как приговор. Не просто смена — тринадцать часов на ногах с подносом и фальшивой улыбкой. Нет. Это был марафон на выживание, где каждый час тянулся как резина, а к концу смены я чувствовала себя выжатой тряпкой, которую забыли выбросить. И я более чем уверена, что к этой адской загрузке приложила свою изящную руку Хлои. С того самого разговора в кабинете мы с ней почти не разговаривали. Ну, если не считать её язвительных замечаний, которые сыпались на меня теперь с удвоенной частотой: «Лэвис, медленно двигаешься сегодня. Столик семь ждёт уже пять минут», «Лэвис, форма неопрятна.», «Лэвис, это не так делается, я же показывала». Каждое слово — как маленькая булавка, воткнутая в самое незащищённое место. Она не кричала, не устраивала сцен. Она просто делала мою жизнь чуть более невыносимой каждый день. И работа, которая всегда была тяжёлой, теперь превратилась в полосу препятствий, где на каждом шагу поджидала её холодная, оценивающая тень.       А ещё учёба. Будто мало было того ада. Приближались годовые экзамены, а за ними — диплом. Сама мысль о том, что через ничтожно малое количество времени я должна буду получить эту бумажку, вызывала у меня странное смешение страха и пустоты. Страха — потому что не знала, что буду делать дальше. Пустоты — потому что всё это, вся эта беготня между парами, работой и домом, казалась такой бессмысленной в те дни, когда просыпалась с ощущением, что и не ложилась вовсе.       Преподаватели, словно сговорившись, начали заваливать нас. Лавина домашек, дополнительные проекты, внезапные контрольные. Каждая пара теперь была не просто лекцией, а испытанием на прочность. Конспекты росли стопками, глаза слипались над учебниками глубоко за полночь, а будильник звонил будто через пять минут после того, как я закрывала глаза.       Сон. О, сон стал роскошью. Не больше четырёх часов в сутки, и то прерывистых, наполненных тревожными обрывками мыслей о невыполненных заданиях, о разгневанном взгляде Хлои, о счётах, которые нужно оплатить, о Сэмми, которого я всё реже вижу бодрствующим, о собственной никчёмности. Я пила кофе литрами — утром, перед парами, на работе в короткие перерывы. Он перестал бодрить, просто стал горькой необходимостью, как лекарство. А впереди — первый экзамен. Через неделю. Стратегическое управление. Сухие цифры, графики, формулы, которые не хотели укладываться в голове, занятой мыслями о том, как бы не упасть завтра на бегу от столика к столику. Я пыталась готовиться по ночам, после работы, уставившись в мерцающий экран ноутбука, но буквы расплывались, а мысли упорно возвращались туда — к холодному ветру у озера, к вкусу текилы на губах, к спокойному взгляду Чарли в полумраке его машины.       Иногда мне казалось, что я раздваиваюсь. Одна я — Ария-официантка, Ария-студентка, которая автоматически улыбается, кивает, записывает, бежит, сдаёт. Другая — та, что сидит где-то глубоко внутри, сжавшись в комок от усталости и не понимая, зачем всё это. Та, что хочет просто остановиться. Выдохнуть. Посидеть в тишине. Или наоборот — снова рвануть на крышу, закурить, закричать, сделать что-то безумное, чтобы почувствовать себя живой.       Сейчас же, режим выживания. День за днём. Чек за чеком. Лекция за лекцией. Как тяжелоатлет, который тянет штангу, зная, что не может её бросить, иначе она раздавит его насмерть.       Вечер в «Лодже» достиг своего привычного, шумного пика. Гул голосов, звон бокалов, пар от горячих блюд, поднимающийся к тёмным потолочным балкам. Я двигаюсь на автопилоте между столиками, прижимая поднос с грязной посудой к бедру. Ноги ноют, спина затекает, ну а мозг уже отключается, превращаясь в простой процессор: заказ-кухня-стол-счёт.       Именно в этот момент, когда я бросаю взгляд в сторону входа, чтобы оценить очередь, моё сердце просто останавливается. Дверь распахивается, впуская порцию холодного воздуха и… их. Остин, громко смеясь, входит первым, размахивая руками, рассказывая что-то. За ним — Доминик, сдержанно улыбается, и его девушка, та самая, что была на дне рождения. Они смотрятся как картинка из другой жизни — непринуждённые, яркие, чуть разгорячённые морозом.       А потом, будто в замедленной съёмке, из-за их спин входит он. Стив. Время не просто замедляется — оно застывает. Весь шум таверны отступает куда-то в пустоту. Он в тёмном свитере, джинсах, лицо освещается улыбкой в ответ на шутку Остина. Он выглядит… таким же. Совершенно таким же, каким был два года назад. Только, может, чуть увереннее в плечах. И от этого знакомого, до боли родного силуэта в груди что-то резко и болезненно сжимается, будто ледяной осколок впивается прямо в душу. Я замираю на месте, поднос становится невероятно тяжёлым в моих руках.       — Нет, — проносится в голове, — только не сегодня. Только не сейчас.       Но тело не слушается. Я просто стою и смотрю, как они, весело переговариваясь, направляются к свободному столику. Как Стив снимает пальто, и я вижу знакомый жест — он слегка встряхивает волосы, поправляя их пальцами. Сотня мелких воспоминаний нахлынула разом, грозя смыть хрупкую дамбу профессионального спокойствия.       И тут рядом возникает Мэгги. Она подскакивает ко мне так быстро, будто вырастает из пола. Её глаза круглые от тревоги.       — Ари! — шипит она, хватая меня за локоть и оттаскивает в сторону, за колонну, скрываясь от их взглядов. — Боже правый, я только что их увидела! Ты… ты видела?       Её голос выводит меня из ступора. Я резко вдыхаю воздух, которого, как оказалось, не хватает в лёгких.       — Видела, — выдавливаю я из себя, голос звучит хрипло и чуждо. — Конечно, видела.       — Держись, подружка, — Мэгги сжимает мою руку, её пальцы тёплые и твёрдые. — Просто работа. Ты просто официантка, а они — гости. Ты справишься.       Она говорит это с такой верой, будто может зарядить меня ею. Я киваю, больше машинально. Профессионализм. Это моя броня. Я натягиваю её на себя, ощущая, как под ней трепещет что-то дикое и испуганное. Вдох. Выдох.       — Всё нормально, Мэгс, — говорю я уже ровнее. — Работа есть работа.       Она отпускает мою руку, кивает, но её взгляд, полный беспокойства, остаётся на мне. Я разворачиваюсь и иду к их столику. Каждый шаг отдаётся гулко в висках. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, и заставляю себя дышать глубже, медленнее. Маска. Нужна маска. Вежливая, отстранённая, слегка уставшая официантка. Ничего личного.       Подойдя к столу, я улавливаю обрывок их разговора, смех. Остин замечает меня первым.       — Ари! — его лицо озаряется искренней, широкой улыбкой. Он поднимается, обнимает меня одной рукой, дружеским объятием, пахнущим морозом. — Чёрт, как же здорово тебя видеть! Я искренне надеялся, что попадём в твою смену.       Его радость такая заразительная и простая, что на секунду моя маска дрогнула, и я позволяю себе слабую, но настоящую улыбку.       — Привет, Остин. Рада вас видеть, — говорю я, отступая на шаг и переводя взгляд на остальных. — Доминик, Элен приветствую.       Доминик кивает, его улыбка кажется теплее, чем в прошлый раз.       — Ария. Прекрасно выглядишь.       Его девушка улыбнулась вежливо, но без той непринуждённости, что была на вечеринке. Возможно, чувствует моё напряжение.       И затем мой взгляд, против воли, встречается с ним. Со Стивом. Он смотрит на меня. Не изучающе, не оценивающе. Просто смотрит. И в его глазах, в этой знакомой глубине, столько всего сложного — удивление, какая-то тихая радость, смущение, и та самая старая теплота, которую я помню до последнего дня. Он не улыбается широко, как Остин. Его губы лишь слегка трогает мягкая, почти неуловимая улыбка, но она достигает глаз, сделав их немного влажными. Он кивает, чуть заметно.       — Ария, — произносит он, и его голос — этот бархатный, низкий голос, который когда-то шептал мне на ухо самые сокровенные вещи — ударяет прямо в солнечное сплетение. — Добрый вечер.       — Добрый вечер, — выдавливаю я, опуская глаза к блокноту. Мои пальцы слегка дрожат, и я сжимаю ручку так, что подушечки краснеют. — Рада видеть вас всех. Готовы сделать заказ?       Я говорю только по делу. Чётко, вежливо, профессионально. Озвучиваю специальные предложения, рекомендую вино. Мои уши ловят каждое их слово, но мозг фиксирует только суть: «стейк медиум, паста с морепродуктами, салат цезарь, бутылка такого-то пино нуар».       Остин и Доминик пытаются вовлечь меня в лёгкий разговор: «Как дела, Ари? Работаешь много? Как учеба?» Я отделываюсь общими фразами: «Всё хорошо, спасибо, работа-учёба, знаете ли». Никаких подробностей. Никаких личных тем. Я чувствую на себе взгляд Стива. Он почти не говорит, только слушает, его глаза буквально не отпускают меня. Я записываю его заказ — стейк, как он всегда любил. Наши пальцы чуть не касаются, и я резко отдёргиваю руку, будто обжигаюсь.       — Отлично, — говорю я, заканчивая запись и отрывая взгляд от блокнота, но не поднимаю его выше уровня их подбородков. — Всё будет готово через двадцать-двадцать пять минут. Приятного вечера.       Я ухожу на кухню, чувствуя, как они провожают глазами. Спина горит — особенно то место, где, кажется, чувствуется его взгляд. У барной стойки я прислоняюсь на секунду к прохладному дереву, зажмуриваюсь. Внутри всё дрожит — от адреналина, от боли, от этой нелепой, дикой надежды, которую я тут же затаптываю в грязь.       — Просто гости, — повторяю я про себя, как мантру. — Просто работа. Ты пережила что похуже.       Но когда я несу им вино, наливаю его в бокалы с дрожащими от концентрации руками, я не могу не замечать, как Стив смотрит на мои движения. Не на бокал, а на мои руки. Потом его взгляд поднимается на моё лицо, и в нём было что-то… бережное. Почти печальное. Он хочет что-то сказать, когда я ставлю перед ним бокал. Его губы приоткрываются.       — Ария, я… — начинает он тихо.       — Красное вино лучше всего раскроется через пару минут, — перебиваю я его своим самым профессиональным, безличным тоном, даже не смотрю на него. — Наслаждайтесь.       Я вижу, как он откидывается на спинку стула, подавленно кивает. Остин что-то весёлое говорит ему, хлопая по плечу, пытаясь разрядить обстановку, которую, похоже, чувствуют все за столом.       Весь вечер я обслуживала их безупречно, но с ледяной эффективностью. Подходила только когда было необходимо: принести блюда, убрать тарелки, спросить, всё ли в порядке. Я избегала зрительного контакта со Стивом, хотя чувствовала на себе его внимание, куда бы ни шла. Ребята — Остин и Доминик — пытались быть милыми, шутили, благодарили с особой теплотой, будто пытались своим поведением сгладить неловкость. Элен наблюдала за этой немой пантомимой с лёгким недоумением и интересом. А он… Стив был сдержан. Говорил мало, в основном слушал.       Воздух за столом был всё таким же странно натянутым: Остин и Доминик с Эллен громко обсуждали какой-то фильм, а Стив сидел чуть в стороне, тихо вращая пустой стакан между пальцами. Его взгляд, тяжелый и задумчивый, был прикован к окну, за которым клубился ночной городской смог.       Когда я наклонилась, чтобы взять его бокал, он поднял глаза. Не на бокал. На меня.       — Ария, — сказал он тихо, так, чтобы другие не услышали. — Здесь где-нибудь… можно выйти перекурить?       Голос его был таким же — низким, чуть хрипловатым от вечерней усталости. От этого простого вопроса что-то ёкнуло глубоко внутри, в том самом месте, где хранились воспоминания о сотнях таких же перекуров — на балконе его старой квартиры, на крыше гаража, на промёрзшей пожарной лестнице, за углом ресторана, где мы обедали с отцами.       Я выпрямилась, не глядя на него, сделав вид, что проверяю чистоту бокала.       — Через главный вход, налево. Там дверь во внутренний дворик. Там лавочка и пепельница.       Он кивнул, медленно поднимаясь.       — Спасибо. — потом сделал паузу, и его глаза, казалось, искали мои, но я упорно их опускала. — Ты… не присоединишься? На пять минут. По старой памяти.       Это было сказано так, будто он предлагал не перекур, а перемирие. Маленькое, хрупкое, на пять минут. Мозг лихорадочно выдавал отказ: работа! Хлои! нельзя! опасно! больно! Но сердце, это предательское, глупое сердце, уже забилось чаще. И память тела — пальцы, скучающие по знакомому весу пачки Мальборо, которые я начала курить когда-то именно из-за него, потому что он курил красные. Потому что хотелось быть ближе, иметь хоть что-то общее.       — Я… не могу сейчас, — выдавила я, жестом показывая на поднос. — Надо разобраться.       — Я подожду, — сказал он просто, без давления. И в его тоне была та самая, знакомая упрямая нежность, которая всегда заставляла меня сдаваться. — Во дворе.       Он не стал ждать ответа, кивнул Остину, что-то коротко сказал, и вышел из зала. Я стояла с подносом, чувствуя, как внутри всё замерло, а потом начало медленно, неуклонно раскалываться.       — Не надо, — шептала я себе. — Это ловушка. Выйдешь — не вернёшься обратно прежней.       Но ноги уже сами понесли меня на кухню, чтобы сдать посуду, а руки на автомате сняли фартук и потянулись к моей старой кожаной куртке, висевшей в подсобке.       Я выхожу во дворик через чёрный ход, не через парадный, как ему сказала. Старая привычка — избегать лишних глаз. Февральский воздух ударяет в лицо, острый и холодный, пахнущий углём и городской грязью. Во дворике, под жёлтым светом единственного фонаря, стоит он. Спиной ко мне. Его силуэт в тёмном свитере такой же чёткий и знакомый, как контур на старой фотографии.       Я замираю на пороге, вне поля света. Он оборачивается, словно чувствуя взгляд. Видит меня. Не улыбается. Просто смотрит. Я делаю шаг вперёд, к свету, доставая из кармана куртки свою пачку. Красные. Ритуал, что до боли знаком. Выбить сигарету, прикурить, заслоняя ладонью от ветра. Первая затяжка — горькая, терпкая. Его вкус, ставший моим.       Мы стоим в полу метре друг от друга молча, курим. Тишина между нами густая, звонкая, наполненная всем несказанным за два года. Я смотрю куда-то мимо него, на кирпичную стену соседнего дома, чувствую, как его взгляд скользит по моему профилю, по собранным в тугой, низкий пучок чёрным волосам, как он носит, по чёрной рубашке униформы, напоминающей его старые, по моему лицу, которое, как я знаю, стало холоднее, резче, больше похожее на маску, которую он когда-то тоже носил. Я словно застываю в том дне, когда мы расстались, и с тех пор лишь научилась лучше скрывать трещины.       — Ты изменилась, — наконец говорит он. Голос тихий, не как констатация факта, а как сожаление. Как наблюдение за чем-то утраченным.       Я делаю затяжку, выпускаю дым в морозный воздух, смотря, как он тает.       — Время меняет, Стив — мои слова звучат плоско, как будто я говорю о погоде.       — Да, — соглашается он. Потом добавляет, и в его голосе прокрадывается знакомая, чуть насмешливая нежность, от которой каждый раз сжимается сердце, — Но ты всё так же куришь эти проклятые красные. Мои.       — Привычка, — я пожимаю плечами, всё ещё не смотря на него. — Сложно отучиться.       Ещё молчание. Его сигарета догорает. Он смотрит на свои часы — касио, винтаж. И вдруг я вспоминаю эти часы. Пять лет назад, в день экзамена, он отдал мне часы сказав, что я стала его сообщницей. А я, смеясь, отдала ему свои. Глупый, юношеский обмен. Я думала, он давно их выбросил.       — Ты… до сих пор носишь их? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать. Я наконец поднимаю на него свой взгляд.       Он смотрит на своё запястье, потом на меня. В его глазах мелькает что-то смущённое, почти виноватое.       — Да, — говорит он.       Потом его взгляд опускается, скользит по моей руке, которая держит сигарету. И задерживается на запястье. Там, из-под рукава рубашки, виднеется край свежей татуировки — завитки дыма, обвивающие косточки. Его узор. Узор, который я когда-то видела только на его коже.       Он замолкает. Я вижу, как его горло содрогнулось, когда он сглотнул. Он увидел. Он узнал. Это написано на его лице — шок, растерянность, какая-то глубокая, щемящая боль. Он открывает рот, будто хочет спросить, но слова застревают. Он просто смотрит на моё запястье, а потом медленно, очень медленно поднимает глаза на моё лицо. В них чувствуется немой вопрос, полный такого понимания и такой тоски, что мне стало физически тяжело дышать.       Я не говорю ничего. Просто отвожу руку, пряча татуировку. Мой жест красноречивее любых слов: Не спрашивай. Это не твоё дело. Это моя боль. Моя память. О тебе.       Он понимает. Кивает, почти невесомо. И тушит окурок, раздавливая его о бетон с каким-то неестественным вниманием к деталям.       — Ты всё такой же, — говорю я вдруг, не смотря на него, просто чтобы разрядить этот сгустившийся до предела воздух. — Прекрасный, — последнее слово срывается шёпотом, предательски.       Он усмехается. Коротко, беззвучно. Не от счастья.       — Прекрасный, — повторяет он, и в его голосе звучит горечь. — А ты стала сильнее, Ария. И… холоднее.       — Это называется выживание, — резко парирую я, бросая свой окурок. Пять минут истекли. Каждая секунда рядом с ним пытка и блаженство одновременно. — Мне пора. Работа.       — Ария, — он зовёт меня, когда я уже развернулась к двери. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. — Я… рад был тебя увидеть. Даже так.       Я сжимаю кулаки в карманах брюк.       — И я, Стив… И я.       Вернувшись внутрь, я попыталась раствориться в суете, но тело ещё помнило холод двора и тепло его взгляда. Не прошло и десяти минут, как из-за угла барной стойки, словно тень, возникла Хло. Её лицо было каменной маской брезгливого неодобрения.       — Лэвис, — прошипела она, подходя так близко, что я почувствовала запах её дорогого, цветочного парфюма. — Десять минут на перекур в разгар часа-пик? Это не санаторий. В следующий раз — замечание в личное дело. Понятно?       Она смотрела на меня, ожидая реакции — оправданий, страха, злости. Но внутри у меня была только ледяная, всепоглощающая пустота после того короткого, вывернувшего душу наизнанку разговора. Её слова казались таким ничтожным, таким мелким фоном по сравнению с тем ураганом, что бушевал в груди.       Я посмотрела прямо в её безупречно подведённые глаза, и мои собственные, наверное, в этот момент были пустыми, как стекло.       — Понятно, — ровно сказала я.       И развернулась, пошла к своему столику, оставив её стоять с немым возмущением. Мне было плевать. Абсолютно плевать. Потому что где-то там, во дворе, в морозном воздухе, всё ещё витал призрак его голоса, его взгляда и той немой боли, которую мы только что подарили друг другу снова. И это было в миллион раз реальнее и важнее, чем любое её замечание.       Они просидели почти до самого закрытия. Я наблюдала за их столом украдкой, из-за угла барной стойки, словно преступник на месте преступления. Смех, разговоры, свет от свечи на столе колебался на их лицах. И его лицо — всё то же, но какое-то другое. Мягче, когда он улыбался шутке Остина, задумчивее, когда его взгляд блуждал по залу, ища, как я знала, меня.       Когда они наконец начали собираться, моё сердце принялось колотиться с новой силой. Подход к столу за деньгами и чеком был уже не просто рутиной, а финальным актом этой маленькой, мучительной пьесы.       Остин, уже изрядно веселый, поймал меня за руку, когда я протягивала книжку с чеком.       — Ари, слушай, — начал он с той непосредственностью, которую не убивало даже вино. — Твоя подруга, та, что у стойки… Она просто ангел, я смотрю на неё весь вечер! Дай её номер, а? Скажи, что я не маньяк, вон, Стив поручится!       Он кивнул в сторону Стива, который лишь усмехнулся, глядя на стол. Я почувствовала странный спазм — смесь раздражения и нелепой ревности к Мэгги, которую тут же подавила.       — Это Мэгги, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И её номер я без спроса не даю. Но… я могу передать, что кто-то очарован.       Остин засмеялся и отпустил мою руку.       — Честная! Ну ладно, передавай. Спасибо тебе огромное, всё было шикарно.       Доминик с Эллен тоже поблагодарили, их улыбки были искренними и тёплыми. И вот очередь дошла до него. Стив протянул кредитную карту, наши пальцы снова едва коснулись. В этот раз я не отдёрнула руку. Просто почувствовала мгновенный, обжигающий разряд. Он поднял глаза, и в них не было прежней задумчивости. Была ясность. И решимость.       — Спасибо, Ария, — сказал он тихо, только для нас двоих, пока Остин что-то громко рассказывал Доминику. — Было… хорошо. Несмотря на всё.       Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, которая коснулась глаз и на секунду стёрла с его лица все следы прошедших двух лет. Он выглядел так, как тогда, в лучшие наши дни. И от этого внутри всё перевернулось. Когда я вернулась с подписанным чеком, они уже стояли в полный рост, надевали пальто. Остин всё же решился лично подойти к Мэгги у стойки, что-то шепча ей на ухо, от чего она покраснела и засмеялась. Прощание было шумным и дружеским.       Стив задержался на полшага позади всех. Он смотрел на меня, стоящую рядом со столиком с салфеткой в руке — просто чтобы чем-то занять дрожащие пальцы.       — Увидимся? — спросил он. Просто. Без надежды, но и без страха. Как будто кидал монетку в фонтан, уже зная, что желание не сбудется.       Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В груди вспыхнуло дикое, иррациональное тепло, тут же раздавленное ледяной волной паники. Нет. Нельзя. Не снова. Не сейчас, когда я едва держусь. Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально безразличным.       — Не знаю, — говорю я, и мой голос звучит хрупко, как тонкий лёд.       Он кивает, принимая этот ответ. Улыбка не гаснет полностью, но становится печальной.       — Понятно. Береги себя, солнышко.       Это старое прозвище, которое он не использовал со дня расставания, ударяет с такой силой, что я буквально отступаю на шаг. Он видит это, и в его глазах мелькает сожаление, но он уже поворачивается и уходит, догоняя остальных у двери. Колокольчик звонит. Они ушли.       И я остаюсь одна. Вернее, не одна — в зале ещё пара запоздалых гостей, звенит посуда на кухне, Даг пересчитывает выручку. Но я ощущаю себя в полном, оглушающем вакууме. Тело будто налилось свинцом. Я медленно, будто сквозь густой сироп, начинаю убирать со стола: пустые бокалы, смятые салфетки, огарок свечи. Движения механические. Мозг отказывается думать. Мысли, если они и есть, — это обрывки, белый шум. Единственное чёткое чувство — дикое, животное желание провалиться сквозь этот линолеум, сквозь этажи, в самую тёмную точку земли и перестать существовать. Просто чтобы эта трещина в груди, это странное смешение боли и утраченного тепла, наконец перестали рвать меня на части.       Благо, до конца смены оставалось меньше получаса. Я продержалась. Сделала последние круги по залу, вытерла столики, сдала кассу. И когда, наконец, натянула куртку и двинулась к выходу, меня окликнули.       — Эй, Лэвис, куда слиняла? — голос Дага, привычно ленивый, но сейчас звучавший как якорь в бушующем море. Он и Мэгги сидят у барной стойки, перед ними две кружки с чем-то тёплым — наверное, чай. — Подвинься, принцесса, расскажи, как ты умудрилась покорить сердце того красавчика с часами?       Я подхожу, плюхаюсь на соседний барный стул с чувством облегчения, которое было почти физическим. Здесь, в этом маленьком кругу света у стойки, пахнущем моющим средством и пивом, мир снова обретает чёткие границы. Никаких призраков прошлого. Только Даг с его вечным цинизмом и Мэгги с её бездонным сочувствием.       — Покорила, говоришь? — фыркаю я, протягивая руку к его пачке сигарет на стойке. Он кивает разрешительно. — Скорее, наоборот. Он снова всё всколыхнул.       Мы закуриваем прямо тут, пренебрегая правилами, потому что заведение уже закрыто для гостей. Дым и простые, грубоватые шутки Дага о клиентах начинают потихоньку отогревать онемевшую внутри пустоту.       — А видел ты ту парочку у окна? Он ей всю смену про акции рассказывал, я думал, она уснёт прямо в салате!       Мэгги, отпивая чай, смотрит на меня своими большими, добрыми глазами.       — Ну и? — мягко спрашивает она. — Как оно? Как ты?       Я затягиваюсь, выпускаю дым колечком, смотря, как он тает в свете барной подсветки.       — Смешение, Мэгс, — честно выдыхаю я. — Когда он рядом… я снова чувствую то, что думала, давно похоронила. Тепло. Привычку. Того человека, которым я была с ним. Это… приятно. Почти как вернуться домой.       Я замолкаю, собираясь с мыслями. Даг перестаёт шутить и слушает.       — Но вместе с этим приходит и всё остальное, — продолжаю я тише. — Мандраж. Дикий, иррациональный страх. Как будто стоишь на краю очень высокой скалы. Внизу — та самая боль, через которую я продиралась два года. И знаешь, что самое дурацкое? Я боюсь снова быть счастливой рядом с ним. Потому что, если это повторится, если снова всё рухнет… я не переживу второй раз. Я просто сломаюсь окончательно.       Слова висят в воздухе, тяжёлые и откровенные. Мэгги кладёт свою ладонь поверх моей.       — Я понимаю, — говорит она, вот так просто. — Но, Ари… ты уже не та, что была два года назад. Ты сильнее. Даже если будет больно — ты выживешь. Ты всегда выживаешь.       Даг хмыкает, туша окурок.       — Да забей ты на него, красотка. Мужиков, как грязи. Вот возьми меня, я хоть и бармен, зато надёжный, и чаевых не требую.       Мы начинаем смеяться. Смех вышел немного нервным, но настоящим. И в этом смехе, в этой тёплой, шумной компании у стойки после тяжёлого дня, трещина в груди понемногу начала срастаться. Не заживать, нет. Но хотя бы перестала кровоточить с такой силой.       Я допиваю свой чай, который налила мне Мэгги. Усталость начала накрывать меня мягкой, но неотвратимой волной.       — Ладно, солдаты, — говорю я, поднимаясь. — Мне пора. Завтра снова слушать наставление преподов.       — Держись, Лэвис, — кивает Даг. — И помни — если что, мы тут. Для болтовни или для того, чтобы спрятать тело. По обстоятельствам.       Я улыбаюсь, обнимаю Мэгги на прощание и выхожу в холодную февральскую ночь. В голове ещё звучит его голос: «Увидимся?» И моё же: «Не знаю». Что бы ни было дальше — я не сломаюсь. Я не нырну в этот океан во второй раз.       Я делаю глубокий вдох колючего воздуха, чувствуя, как усталость тут же обволакивает тело тяжёлым плащом. И тут мои глаза, привыкшие к полумраку, улавливают движение напротив. У стены соседнего здания, прислонившись к граффити, курит Харлей. Он видит меня почти сразу — его глаза блестят в свете уличного фонаря. Широкая, бесшабашная улыбка озаряет его лицо.       — Хэээй, сумасшедшая девочка! — кричит он через узкую улицу, отталкиваясь от стены и делая несколько быстрых шагов навстречу.       Что-то внутри, какая-то затянутая пружина, резко разжимается. Моя собственная улыбка, которую я натягиваю, чтобы не показать опустошения, вдруг становится настоящей, лёгкой, безоглядной. Я бегу к нему, забыв про ноющие ноги.       — Приве-е-ет, весельчак! — мы сталкиваемся в середине тротуара, обнявшись крепким, дружеским, немного размашистым объятием.       Он пахнет холодом, сигаретами и той особой энергией беспечности, которой, кажется, заряжен насквозь. От этого запаха и его хватки остатки ледяного онемения после встречи со Стивом начинают таять, как снежинки на тёплой ладони.       Он отпускает меня, держа за плечи, и оглядывает с преувеличенно-деловым видом.       — Ну что, готова?       — Ещё бы, — выдыхаю я, и в голосе звучит облегчение от того, что можно перестать быть Арией-официанткой, Арией-студенткой, Арией-бывшей. Здесь и сейчас можно просто быть Арией — той, что бежит на авантюру. — Ты не представляешь, какой сумасшедший день был сегодня.       — Ну, рассказывай, — усмехается он, засунув руки в карманы кожанки и начинает движение вниз по улице. Я тут же подстраиваюсь под его размашистый шаг. — Я весь в нетерпении.       Мы идём по ночному Чикаго, и город вокруг нас кажется не враждебным лабиринтом проблем, а огромной, тёмной игровой площадкой. Я начинаю рассказывать. Сначала сжато, потом всё более размашисто, с жестами. Про Хлои и её утренний выпад, про горы учёбы, про этот давящий груз ответственности. А потом — про них. Про то, как они вошли, как будто призраки из прошлой жизни. И про него. Про перекур, про его слова, про «солнышко», про эту дурацкую, невыносимую смесь тепла и лезвий в груди. Харлей слушает, кивает, иногда вставляет короткие, крепкие словечки в адрес Хлои или просто выразительно свистит. Он не даёт советов, не говорит «забей» или «вернись». Он просто слушает, и в этом было больше понимания, чем в любых умных словах.       — Ну ты даёшь, — констатирует он, когда я заканчиваю рассказ. — День как в дурном сериале. А у меня, представляешь, сегодня вообще лень была вселенская. Полдня в кровати валялся, как тюлень. Выполз только к обеду, потому что живот на стенку лез от голода.       — Мечта. Я бы тоже не прочь. — фыркаю я.       — Да не мечтай, — смеётся он. — Всю ночь вкалывал, пока ты с учебниками воевала. Тринадцатый, мать его, вообще железный человек. Сделал приличное количество товара, весь в краске и концентрации, как робот. А я рядом как мебель, кофе ему подносил. Но зато! — он хитро подмигивает, вытаскивает из внутреннего кармана куртки увесистую, но аккуратную пачку, туго обтянутую плёнкой. — На сегодня взял побольше. Для веселья. Чтобы наша вылазка была не просто работой, а… ну, ты поняла.       Я поняла. Адреналин. Сладкий, запретный вкус свободы от всех ролей и обязанностей. Я смотрю на эту пачку, и во мне что-то оживает, шевелится, словно дикий зверёк, которого слишком долго держали в клетке.       — Знаешь, Харли, — говорю я тише, глядя на свои ботинки, мерно шлёпающие по тротуару рядом с его грубыми ботами. — Эти вылазки… они сейчас, наверное, единственное, что держит меня на плаву. Учёба, работа — это сплошной груз. Даже отдохнуть некогда, не то что выдохнуть. А с тобой… с тобой я могу перестать притворяться взрослой и ответственной. Могу просто быть. И этот адреналин… он напоминает о прошлом. О том, как было беззаботно. Или не беззаботно, но… по-настоящему. Живо.       Я не сказала «как с Мэттом», но он, кажется, услышал это между строк. Он обнимает меня за плечи одним движением, коротко и крепко прижимая к своему боку.       — Вот и правильно, — бурчит он. — Жизнь — одна. Нельзя всё время ходить, как на похороны. Иногда надо просто… полететь. И мы с тобой — отличная команда для полётов, что в прошлый раз доказали. Главное — наш секрет. Никто не узнает. Особенно Тринадцатый, а то мне голову оторвёт.       Мы обмениваемся понимающими ухмылками. В этой тайне, в этом маленьком заговоре, есть своя прелесть. Свой островок свободы в море чужих правил и ожиданий.       До «Fame Nightclub» мы добрались пешком и очень быстро. Улицы, полные таких же ночных птиц, что и мы — с блестящими глазами и предвкушением на лицах. Пульс у меня слегка участился уже на подходе к массивным дверям клуба, откуда наружу бил бас, ощущаемый грудной клеткой больше, чем ушами. Очередь была недлинной, и вот мы уже на входе. Харлей лёгким, развязным кивком что-то сказал огромному вышибале с каменным лицом, я прошла рядом, не опуская глаз, с лёгкой, непринуждённой улыбкой — просто девчонка, идущая на вечеринку. Две пары пронзительных глаз охраны скользнули по нам, и мы растворились внутри.       Звук ударил по телу физически. Грохочущий, всепоглощающий, заставляющий вибрировать каждую косточку. Мигающие стробоскопы резали темноту, выхватывая из неё мелькающие лица, взмахи рук, блеск страз на одежде. Воздух был густым и сладким от парфюма, пота и дыма от машинки.       — Действуем по плану, — крикнул мне на ухо Харлей, его губы почти коснулись моего уха, чтобы перекрыть грохот. Его глаза в этом безумном свете блестели азартом и полной концентрацией.       — Есть, капитан! — ухмыльнулась я в ответ, чувствуя, как адреналин начинает разливаться по венам тёплой, бодрящей волной. Это был не страх, а предвкушение. Охота.       Мы разделились, как и договаривались. Я направилась к барной стойке — длинной, подсвеченной неоном, за которой суетились ловкие бармены. Моя цель была не просто выпить. Нужно было влиться, стать своей. Я протиснулась между двумя парнями, локтями нашла место у стойки и поймала взгляд бармена — молодого парня с ирокезом и серьгой в брови.       — Что-нибудь лёгкое и сладкое — крикнула я ему, облокотившись на стойку и позволив себе улыбнуться чуть шире, чуть открытие, чем обычно. Не вызывающе, а… заинтересованно. Мой взгляд скользнул по его накачанным рукам, потом вернулся к глазам. Он оценил, ухмыльнулся в ответ.       — Для такой леди? Без проблем, — прокричал он, и его пальцы полетели по бутылкам с алкоголем.       Пока он колдовал над шейкером, я продолжила лёгкий, ничего не значащий флирт: кивнула на его татуировки, сказала что-то про безумную музыку. Важно было, чтобы он запомнил меня как беззаботную тусовщицу, а не как того, кто пристально изучает обстановку. Через пару минут он поставил передо мной ярко-розовый коктейль в бокале типа маргариты.       — Наш фирменный, «Fame Kiss». Первый — в подарок от заведения.       Я поблагодарила тем же игривым тоном, сделала вид, что потягиваю через соломинку, на самом деле лишь смочила губы — трезвая голова была важнее, и, кивнув ему на прощание, соскользнула со стула в направлении танцпола.       Тело мгновенно поглотила толпа. Я двигалась сквозь неё, не танцуя, а как река, огибая камни — плавно, но целеустремлённо. Глаза работали на полную. Сканирование. Слева у стойки с мерчем — охранник, массивный, в чёрном, смотри в оба, но больше за порядком на входе. Справа, на возвышении у диджея — ещё один, поменьше, с рацией. Камеры. Угловая, под потолком у барной стойки, смотрит на вход и часть зала. Ещё одна — над танцполом, панорамная. И третья, маленькая, почти незаметная — у длинного коридора, ведущего, судя по знакам, к туалетам и запасным выходам.       Я прошла через весь танцпол насквозь, вынырнув у противоположной стены. Здесь было темнее, несколько кресел и низких столиков, парочки, погружённые в интимные беседы. Идеальные потенциальные клиенты — те, кто уже в настроении, но не слишком на виду. Я сделала вид, что ищу кого-то, обводя взглядом зал, одновременно отмечая слепые зоны. Угол за массивной колонной, где свет стробоскопов почти не доставал. Пространство у самого конца бара, за поворотом, куда не доставал луч угловой камеры. И — что особенно важно — зона вокруг входа в женский туалет, частично скрытая декоративной ширмой.       — Туалет. Нужно проверить, — подумала я, и, сделав ещё глоток коктейля для видимости, направилась в ту сторону.       Внутри было шумно, душно, девушки поправляли макияж, смеялись, курили в открытое окошко. Я зашла в кабинку, чтобы иметь предлог. Вышла, помыла руки, снова изучая обстановку. Одно окно, высоко, решётка. Один выход. Не идеально, но для быстрой сделки на пару фраз — сойдёт, если клиент внутри. Но лучше снаружи, у той самой ширмы.       Я вернулась в зал. Прошло около двадцати пяти минут. Пора на «рандеву». Я сделала широкий круг, выбрав маршрут мимо слепой зоны за колонной. Как и договорились, Харлей уже был там. Он прислонился к стене, курил электронную сигарету, с виду — просто уставший от танцев гость. Наши взгляды встретились. Я сделала едва заметный кивок в сторону выхода из туалетов. Он ответил коротким движением брови: «Понял».       Подойдя ближе, мы встали так, будто просто разговариваем, закрытые колонной от большинства глаз.       — Ну как? — спросил он, не меняя расслабленной позы, но глаза его были острыми, как у хищника.       — Всё отлично, всё чисто, — ответила я так же тихо, но уверенно. Чувство полного контроля, знания территории было пьянящим. — Камеры три, слепые зоны — вот здесь, там, и у туалетов. Охрана на входе и у диджея, в зале патрулей вроде нет.       — Нашла покупателей? — он хитро ухмыльнулся.       — Возможно, — ответила я той же хитрой улыбкой, кивая в сторону парочки у стены, которая уже явно искала чего-то большего, чем просто алкоголь. Парень нервно поглядывал по сторонам, девушка что-то нашептывала ему на ухо. — Но нужно точно знать. Помню.       — Ладно, — он быстрым, невидимым для посторонних, движением передал мне небольшую, но плотную пачку. — Пока столько. Семь штук. Разных. Если понадобится ещё, дай знак.       Я так же незаметно приняла свёрток, ощутив через ткань маленькие квадратики пакетиков. Тёплый комок власти и опасности лег в потайной карман моих узких кожаных штанов.       — Удачи, Харли.       — И тебе, — он широко улыбнулся, и в этой улыбке была вся его бесшабашная вера в меня, в нас, в этот безумный план. — К чёрту осторожность.       — К чёрту, — усмехнулась я в ответ, чувствуя, как адреналин достигает пика.       Я развернулась и растворилась в толпе, оставив его в тени колонны. Мои пальцы легонько погладили скрытый карман. Игра началась. И я, Ария, забывшая, что такое чувствовать себя на своём месте, вдруг чётко понимала — вот он, мой момент. Тёмный, опасный, запретный. И безумно живой.       Работа пошла как по маслу. Адреналин заточил сознание до остроты лезвия. Я не просто бродила — я двигалась с целеустремлённостью хищницы, но с лицом уставшей от веселья гостьи.       Первый клиент — парень у стены. Я прошла мимо, будто направляясь в туалет, и наш взгляд встретился. В его глазах был немой вопрос. Я замедлила шаг, поднесла к губам воображаемую сигарету, наш с Харлеем условный знак: «Есть что курить?», и едва заметно кивнула в сторону ниши за декоративной пальмой. Он понял. Через две минуты мы стояли спиной к залу, притворяясь, что я даю ему прикурить. Быстрый, чёткий обмен: свёрнутая купюра в мою ладонь, маленький тёплый пакетик — в его. Ни слов, только кивок. Плюс тридцать пять долларов. Я растворилась в толпе, прежде чем он успел развернуться.       Второй — девушка в курилке на улице, я быстро выскользнула через запасной выход, который нашла ранее. Она нервно теребила пустую пачку.       — Закурить? — спросила я, протягивая свою. В пачке, кроме сигарет, лежало кое-что ещё. Она увидела, глаза расширились, потом сузились от решимости. Сделка прошла под прикрытием совместного курения, пока охранник на улице смотрел в другую сторону. Плюс двадцать пять долларов.       Третий, четвёртый, пятый — ребята из VIP-зоны, выглядевшие скучающими и слишком разгорячёнными. Я подошла под предлогом, что ищу потерянную серёжку, позволила себе лёгкий, игривый флирт с одним из них, и через минуту мы «случайно» столкнулись в темном проходе к подсобке. Две сделки за раз. Быстро, тихо, под прикрытием громкого смеха из их ложи. Плюс семьдесят долларов.       Шестой — бармен с другой стойки, тот, что помоложе. Я поймала его оценивающий взгляд, когда заказывала второй коктейль, уже настоящий. Кивнула в сторону служебного выхода, куда он выносил пустые ящики. Минута у мусорных баков, пахнущих пивом и химией. Он был профессионалом — деньги передал зажатыми между двумя пластиковыми стаканчиками, которые якобы передавал мне выбросить. Плюс сорок долларов.       Седьмой — самый рискованный. Парень у самого выхода, который выглядел не просто покупателем, а, возможно, подставой. Но интуиция, натренированная прошлым, шептала: «Свой». Я прошла мимо, уронив на пол рядом с ним платок. Он наклонился, чтобы поднять. Наши головы оказались рядом на секунду. Он кивнул почти незаметно. «Сколько?» — «Пятьдесят». Он сунул руку в карман, я сделала то же самое. Обмен произошёл в тесном пространстве между его телом и стеной, пока его друзья отвлекали внимание громким спором о футболе. Плюс пятьдесят пять долларов.       И всё. Семь пакетиков. Двести двадцать пять долларов. Легко, почти нереально легко. У меня была «лёгкая рука», как говорил когда-то Мэтт. И сейчас это чувство — ловкости, точности, почти магической удачливости — накатило такой волной, что я на секунду застыла у барной стойки, удивляясь сама себе. Где та неуклюжая, вечно уставшая студентка? Её не было. Была только я — точный, холодный инструмент, идеально вписавшийся в этот тёмный механизм.       Я отдышалась, сглотнув комок возбуждения в горле, и подошла к тому самому бармену с ирокезом.       Он узнал меня, улыбнулся.       — Что, «Fame Kiss» уже не греет? —прокричал он.       — Что-то покрепче, — улыбнулась я в ответ, уже другим, более усталым, но тёплым тоном. Миссия выполнена, можно чуть расслабить маску. — Дай-ка виски. Без льда.       Он кивнул с одобрением, налил. Я поставила перед ним двадцать долларов — за виски и за его невольную помощь в маскировке. Он подмигнул, оставив сдачу себе как щедрые чаевые.       Я пристроилась у края стойки, спиной к стене, чтобы видеть и зал, и вход. Сделала глоток виски. Оно обожгло горло, но эта жгучесть была приятной, ясной. Теперь оставалось ждать Харлея. Мои глаза скользили по залу, выискивая его знакомую походку, взмах руки. Внутри было странно спокойно. Пусто и полно одновременно. Двести двадцать пять долларов в кармане жгли, как угли, напоминая о риске. Но вместе с тем — о мастерстве. О той части себя, которая, казалось, заснула на долгие годы, но проснулась с такой лёгкостью, что было почти страшно. Страшно, потому что это чувство — быть на своём месте, быть хорошей в чём-то тёмном и опасном — было слишком сладким. И слишком знакомым. Я допивала свой виски, ощущая его тепло где-то в районе солнечного сплетения, когда краем глаза уловила знакомое движение. Харлей, не торопясь, проходил мимо барной стойки. Он даже не посмотрел в мою сторону, просто шёл к выходу, поправляя куртку. Но в его походке была та самая лёгкая небрежность — сигнал.       — Десять минут, — мысленно отсчитала я. Наш уговор: выходить порознь, с задержкой. На всякий случай, чтобы не привлекать внимания.       Десять минут под грохот басов тянулись удивительно долго. Я поблагодарила бармена кивком и пошла к выходу, изображая лёгкое, приятное опьянение — шатаясь чуть больше, чем нужно, улыбаясь самой себе. Охрана на выходе пропустила меня, даже не взглянув дважды — просто ещё одна девчонка, уставшая от вечеринки.       Ночной воздух после духоты клуба обжигает лёгкие как ледяное шампанское. Я закутываюсь в куртку и, не оглядываясь, сворачиваю за угол здания, в тёмный переулок, где царят запахи мусорных баков и старого асфальта. И там, прислонившись к кирпичной стене, ждёт Харлей. Свет одинокого фонаря выхватывает из темноты его ухмылку.       — Ну как? — спрашивает он, доставая сигареты.       — Было легко, — отвечаю я, и улыбка сама растягивает мои губы. Чувство выполненной работы, ловкости, удачи — всё ещё сладко пульсирует в крови. — Семь из семи. Чисто, быстро.       Он одобрительно цокает языком.       — К тебе? — приподнимает он бровь, делая вид, что не понимает. — Приглашаешь?       — Ну не на улице же тусить, — фыркаю я, съёживаясь от пронизывающего ветра. —Прохладно всё-таки.       — Ну раз сумасшедшая девочка зовёт, то кто я такой, чтобы отказать?       Наш смех, громкий и бесшабашный, разрывает тишину переулка, отзываясь эхом от глухих стен. Мы двигаемся по направлению к Делавер Плейс. Идём быстро, энергично, наш шаг синхронный. Город в этот час почти пуст, лишь редкие фары проносятся по улицам.       — А знаешь, — начинает Харлей, засовывая руки в карманы и смотря куда-то на звёзды, которых из-за городской засветки почти не было видно. — Ты молодец. Серьёзно. Чистая работа.       — Я же говорила, что я ас в этом деле, — говорю я с лёгким вызовом, но внутри теплеет от его слов. Это не просто похвала. Это признание от равного. От того, кто знает толк.       — Сразу видно, чья ученица, — усмехается он, и в его голосе звучит нечто вроде уважения.       — Да, — тихо соглашаюсь я, и на секунду в памяти всплывает ясное, озорное лицо Мэтта. — Мой сэнсэй был великим.       Мы идём молча пару минут, и это молчание ощущается комфортно, оно общее. До моего дома рукой подать — с Онтарио на Делавер. По дороге мы заскакиваем в круглосуточный магазин с ярким, болезненным светом и запахом жареной курицы. Я хватаю две холодные банки какого-то дешёвого, но крепкого пива, пачку чипсов со вкусом сметаны и лука, его любимые, и, вспомнив, корм для Сэмми — большой, тяжёлый пакет. Харлей набирает себе бутербродов с ветчиной и ещё одну банку пива.       — На твои кровные угощаюсь, — заявляет он с важным видом, размахивая бутылкой.       — Расплачивайся тогда авансом — донеси корм, — парирую я, суя ему в руки пакет с гранулами. Он ноет, но берёт.       У самого входа в мой дом, в крошечном, зажатом между зданиями дворике, он останавливается как вкопанный. Его взгляд падает на груду под плотным брезентом в дальнем углу.       — О, нет, ты только посмотри! — он театрально ахает, указывая пальцем. — Это же он! Мой давно потерянный любовник!       Я издаю смешок. Под брезентом ржавеет байк — проект, начатый с угона и замороженный на неопределённый срок.       — Я так скучаю по нему! — скулит он, подходя к груде металла и осторожно откидывая край брезента, будто приподнимая вуаль. — Смотри, какая линия! Какая классика!       — Так пора уже ристайлить его, — усмехаюсь я, открывая ключом дверь в подъезд, но оставляю её приоткрытой. — А то он тут совсем в землю врастёт.       — Скоро, Форест, скоро, — клянётся он, поглаживая рукой пыльный бак. — Я уже присмотрел кое-какие запчасти. Как только время будет…       — Всё, пошли, я уже замерзла, — зову я его, стуча зубами уже по-настоящему. Февральская ночь не шутит.       — Идём, жестокая женщина, — он с комичным вздохом накидывает брезент обратно и плетётся ко мне. — Лишаешь человека высокого искусства.       Мы вваливаемся в тёплый, знакомый запахами дома подъезд, и я снова смеюсь, глядя на его преувеличенно-скорбную мину. Быть с Харлеем это как дышать чистым кислородом после удушья. Никаких масок, никаких сложностей. Просто два взрывных друга, два энерджайзера на одной волне, делящие добычу, пиво и один общий секрет.       Скинув куртки прямо в прихожей — мою на вешалку, его мимо, на пол, — мы проходим на кухню. Я включаю жёлтый, чуть мерцающий свет, он заливает знакомый беспорядок: стопка грязной посуды в раковине, разбросанные по столу конспекты, пустые пачки сигарет. Но сейчас это не раздражает. Это просто фон.       Мы раскладываем пакеты на стол. Харлей ловко щёлкает кольцом на банках пива, ставит одну передо мной. Звук громкий и праздничный в тишине квартиры. Пока он возится, я насыпаю корм Сэмми в его миску. Пёс тыкается носом в мою руку, виляя хвостом, и это простое, верное действие немного заземляет меня.       — Чего хочешь? —спрашивает Харлей, доставая из кармана аккуратные свёрточки, раскидывает их на столе. Передо мной раскладывается крошечное, но яркое разноцветие запретного плода: несколько прозрачных пакетиков с белым порошком, пару «марок» с причудливыми рисунками, плотный брикетик травы. Глаза сами тянутся к кристаллам. Они лежат там, сверкая под светом, как осколки льда или яда. И в них так и сверлит обещание — не мягкого угара травы, а резкого, чистого, всё смывающего побега.       — Кристаллы, — отвечаю я уверенно, и даже сама удивляюсь твёрдости в своём голосе. Нет ни сомнений, ни страха. Только жажда — заглушить всё: усталость, боль от встречи со Стивом, давление учёбы, ядовитый взгляд Хлои. Сжечь всё это дотла одним леденящим вдохом.       Харлей смотрит на меня, и в его глазах мелькает нечто — не осуждение, а скорее уважение к выбору. Или понимание.       — Отважная девочка, — усмехается он коротко, убирая обратно остальные пакетики и оставляя на столе один — с тем самым белым порошком. Он берёт с подоконника настольное зеркало, кладёт его на стол и аккуратно высыпает небольшую кучку.       Я смотрю, как его ловкие пальцы берут мою банковскую карточку и ровно, с хирургической точностью, дробят кучку, разравнивая её в две идеально ровные, тонкие дорожки. Я не прикасалась к тяжёлым вещам больше года. Последний раз было… даже не вспомнить. После всего. Я держалась. Но сейчас держаться уже не хочется. Хочется упасть. Или взлететь. Не важно.       Он протягивает мне свёрнутую в трубочку купюру — хрустящую, новенькую. Я беру её пальцами, которые почему-то не дрожат. Сердце колотится где-то в висках, а не в груди.       — На счёт три? — спрашивает он, уже готовя свою трубочку.       Я киваю, наклоняясь над зеркалом. Запах — слабый, химический, щекочущий ноздри. Мир сужается до этих двух белых линий на стекле.       — Раз. — начинает он.       — Два. — продолжаю я.       — Три. — мы произносим одновременно.       Я плотно прижимаю одну ноздрю, вторую — к трубочке, и делаю резкий, глубокий, безжалостный вдох. Ледяная волна ударяет в носоглотку, пронизывает пазухи острой, обжигающей болью, а затем прокатывается вниз, в самое нутро. На секунду в глазах темнеет, и в ушах звенит. Потом… тишина. Не внешняя — музыка из соседней квартиры доносится по-прежнему. Внутренняя. Та самая оглушительная тишина, когда все мысли, все тревоги, все голоса в голове разом смолкают, будто кто-то выдернул шнур из розетки. А потом приходит оно — холодное, ясное, электрическое спокойствие. Мир становится чётким, как под увеличительным стеклом, но при этом невероятно далёким. Как будто я смотрю на свою кухню, на Харлея, склонившегося над второй дорожкой, из-за толстого, небьющегося стекла.       Он занюхивает свою порцию, резко встряхивает головой, как бык, и выдыхает со свистом. Его глаза становятся стеклянными и невероятно живыми одновременно.       — Пошли в зал, тут неуютно, — говорю я, и мой голос звучит странно — громко и чётко в моей собственной голове, но, наверное, нормально для него.       Мы берём пиво и перебираемся в гостиную. Я включаю музыку через колонку — что-то громкое, ритмичное, с жёстким битом, что отдаётся в такт новому, бешено ускоренному сердцебиению. Мы плюхаемся на старый диван, и он кажется невероятно мягким и глубоким.       И понеслось. Мы пили ледяное пиво, которое теперь казалось не горьким, а сладковатым и очень вкусным. Мы смеялись. Сначала над чем-то конкретным — над выражением лица бармена, над тем, как охранник в клубе пытался казаться серьёзным. Потом смех стал самодостаточным, взрывным, заразительным. Мы болтали обо всём и ни о чём. Харлей с энтузиазмом рассказывал о новой идее для байка, размахивая руками, а я слушала, кивала, и каждая его мысль казалась гениальной. Я рассказывала про какого-то нелепого преподавателя, передразнивала его, и мы оба катались по дивану от хохота.       Было тепло. Весело. Просто. Так, как когда-то бывало с Мэттом. Чисто дружеские, братские посиделки, где можно быть собой — глупым, смешным, не неся при этом груза ожиданий или прошлой боли. Харлей был таким же — искренним, взрывным, живущим в моменте. И в этом химически-чистом кайфе, в этой компании, я наконец-то могла выдохнуть. Перестать быть Арией, которая всё тянет, всё терпит, всё скрывает. Я могла просто быть — смеющейся, громкой, немного безумной девочкой, которая заслужила этот маленький, запретный перерыв от своей сложной, давящей жизни. И пусть завтра будет расплата — пустота, откат, стыд. Но сейчас, под грохот музыки, с банкой пива в руке и другом рядом, который понимает без слов, — сейчас было совершенно, абсолютно хорошо. И этого хватало, чтобы забыть обо всём остальном. Хотя бы на несколько часов.       — А представляешь, — Харлей вдруг выпрямился, его глаза блестели под потрескавшимся абажуром. — Вот так же сидели мы с Тринадцатым на днях, и он такой… — Харлей вскочил, лицо его вдруг стало каменным, брови сдвинулись в одну строгую линию.       Он выпрямил спину, сложил руки, как начальник на планерке, и начал говорить низким, нарочито серьёзным голосом, копируя манеру Тринадцатого:       — Так, Харли. Схема. Оптимизация. Здесь — риск, здесь — прибыль. Эмоции — в сторону, работаем по алгоритму.       Я фыркнула, прикрыв рот ладонью. Он был невероятно похож — та же скуластая напряжённость, тот же взгляд куда-то поверх головы, будто видит не комнату, а многоуровневую бизнес-схему.       Харлей не останавливался. Он начал «ходить» по комнате, делая резкие, чёткие жесты, будто чертил в воздухе диаграммы.       — И главное — никаких неожиданностей! Система! Контроль! А то что у нас в прошлый раз получилось? — он вдруг изобразил себя — съёжился, сделал виновато-растерянное лицо, залепетал тонким, суетливым голосом: — Ну, братан, я думал, они не проверят тот ящик…       А потом снова стал Тринадцатым — резко развернулся, уставился на воображаемого Харлея и произнёс ледяным тоном:       — Думал. Это не аргумент. Думать надо было вчера.       Я уже не смеялась — я хохотала, буквально заваливаясь на бок, держась за живот. Слёзы выступили на глазах. Это было до боли точно и до ужаса смешно. Сэмми, почуяв веселье, начал кружить вокруг Харлея, прыгать на него лапами, пытаясь поймать мелькающие руки, и тот, не прекращая своего спектакля, одной рукой отмахивался от пса, продолжая говорить тоном Тринадцатого:       — И собака тут не по регламенту! Уберите животное из зоны стратегического планирования!       Это был полный абсурд. И в этом абсурде была такая живая, настоящая радость, что я чувствовала, как она разливается по мне тёплой, пульсирующей волной. Я смотрела на него — на его дурацкую, ожившую гримасу, на то, как свет лампы играет в его взлохмаченных волосах, на Сэмми, который, в конце концов, поймал его руку и начал её торжественно облизывать, — и думала, что давно, может быть никогда, не чувствовала себя такой счастливой. Такая полная, безумная, ничем не омрачённая радость. И мне было плевать, откуда она — от кристаллов, от адреналина вечера, от простого человеческого тепла. Мир сузился до этой комнаты, до грохота музыки, до друга, корчащего рожицы, и собаки, путающейся у ног. Никакого Стива, никакой Хлои, никаких экзаменов. Только смех, который разрывал грудь, и это сладкое, ледяное спокойствие внутри.       Харлей, наконец, выдыхает и снова плюхается рядом, пытаясь отдышаться, оттирая слюну Сэмми с руки о джинсы. На его лице блуждает довольная, немного безумная улыбка.       — Ну что, сумасшедшая девчонка, — говорит он через минуту, его голос немного хриплый от смеха. — Довольна представлением? Или требуется бис?       — Лучше не надо, — выдавливаю я сквозь остатки хохота, потирая глаза. — А то помру. И собака твоего Тринадцатого съест.       Мы снова смеёмся, и смех наш смешивается с очередным тяжёлым битом из колонки. Харлей откидывается на спинку дивана, потягивается, и вдруг лицо его кривится от недовольства.       — Слушай, сумасшедшая девчонка, — начинает он, дергая воротник своего серого худи. — У тебя случайно не найдётся футболки? Мне дико жарко. И окно, — он мотает головой в сторону приоткрытой створки, из которой дует ледяной ветер, — уже не помогает. Тут, видимо, печка у тебя включилась.       Я усмехаюсь, чувствуя, как и правда от меня исходит какое-то внутреннее тепло, странное и приятное.       — Конечно, — легко отвечаю я, поднимаясь с дивана. Тело слушается идеально, движения плавные и точные. — Сейчас принесу.       Я ухожу в свою комнату, оставляя дверь открытой. Жёлтый свет из гостиной падает на беспорядок — стопки книг, разбросанная одежда. Я подхожу к шкафу, и какое-то внутреннее побуждение, тихое и настойчивое, ведёт мою руку не к полке с моими вещами, а к дальнему углу, где аккуратно, почти ритуально, сложены его вещи. Вещи Мэтта.       Не раздумывая, я отодвигаю свою одежду и достаю оттуда сложенную в квадрат футболку. Она чёрная, простая, без принтов, чуть выгоревшая от времени. Ткань, когда я беру её в руки, кажется мягкой, почти воздушной, и всё ещё хранит едва уловимый, знакомый до слёз запах — смесь его дешёвого одеколона, сигарет и чего-то неуловимого, что было просто им. Я прижимаю её к лицу на секунду, закрывая глаза. Никакой боли. Только тихая, далёкая ностальгия, словно разглядываешь старую, любимую фотографию.       Я возвращаюсь в гостиную с футболкой в руках и на мгновение замираю в дверях. Харлей стоит ко мне спиной, стягивая через голову своё худи. Я вдруг ловлю себя на том, что просто залипаю на эту картину, не в силах отвести взгляд. Полураздетый, с взъерошенными после одежды волосами, он выглядит совсем иначе, чем обычно. Его тело спортивное и подтянутое, каждая мышца на руках отчетливо прорисовывается в неярком свете лампы. Я, пожалуй, никогда не видела его в чём-то более открытом, чем обычная футболка, и этот вид застал меня врасплох.       Харлей оборачивается. Наши глаза пересекаются, и в его взгляде на долю секунды блестит искра — неожиданная для нас обоих.       — Вот… — я через силу одергиваю себя и делаю шаг навстречу, протягивая ему черную ткань.       Голос звучит хрипло. Я подхожу ближе, но взгляд предательски соскальзывает с его лица на голый торс, запечатлевая каждую линию.       — Спасибо, — тихо отвечает он.       Его пальцы смыкаются на футболке, одновременно накрывая мою ладонь. Он не спешит забрать вещь, просто смотрит на меня и улыбается той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивается.       — Эм… прости… я… — едва слышно произношу я, чувствуя, как жар приливает к щекам.       Харлей делает ещё один шаг. Пространство между нами сокращается до предела, воздух становится плотным, наэлектризованным. Я чувствую его дыхание на своей коже, слышу, как часто бьётся его сердце. Моё собственное дыхание становится тяжелым и прерывистым. Я медленно поднимаю голову, утопая в его глазах. Его лицо приближается. Я не успеваю даже набрать воздуха в легкие, как наши губы соприкасаются.       Поцелуй слишком внезапный, сокрушительный и такой отчаянно желанный, будто мы оба ждали этого целую вечность. Мир вокруг перестаёт существовать. Харлей подхватывает меня под бедра, отрывая от пола; я инстинктивно обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом к его горячей коже.       Он делает несколько шагов назад и садится на диван, не разрывая поцелуя. Я оказываюсь у него на коленях, мои пальцы жадно впиваются в его бицепсы, впитывая мужское тепло, которого мне так не хватало. Когда его руки тянут край моей кофты вверх, я легко поддаюсь, позволяя ему раздеть себя.       На мгновение он замирает. Его взгляд, потемневший от страсти, прикован к моей груди, а пальцы уже нащупывают застежку лифчика.       — Ты не будешь жалеть об этом? — спрашивает он, и в его низком голосе слышатся тень той бережности, о которой я совсем забыла.       Я отрицательно качаю головой, не в силах подобрать слова.       — А ты?       — Это уж вряд ли, — выдыхает он.       Белье летит на пол. Харлей бережно укладывает меня на подушки дивана и нависает сверху, продолжая покрывать моё тело обжигающими поцелуями. Каждое его движение наполнено решимостью и нежностью одновременно. Следом он быстро избавляется от джинсов, доставая из кармана презерватив.       Всё происходящее кажется невероятно ярким и в то же время тягучим, словно сон. Под действием вещества границы моего тела будто размываются, и каждое прикосновение Харлея ощущается в десятки раз острее. Когда он входит в меня, я вскрикиваю, но не от боли, а от этой зашкаливающей полноты чувств. Это похоже на вспышку прямо внутри грудной клетки.       Его движения ритмичные и мощные, но в них сквозит странная, несвойственная ему нежность. Я чувствую, как его пот капает на мою кожу, как его бицепсы напрягаются под моими пальцами. Воздух в комнате становится густым, пропитанный ароматом его парфюма и чем-то мускусным, первобытным.       Моё восприятие времени исказилось: секунды растягивались в минуты, а потом проносились мгновенно. Я видела его лицо — сосредоточенное, с затуманенным взглядом. Каждое движение отзывалось волной мурашек, поднимающейся от низа живота к самому горлу. Это не было просто физикой; это был какой-то безумный танец нервных окончаний. Не было больше мыслей. Не было прошлого, не было завтра. Был только жар — пылкий, яростный, освобождающий. Было его тело, сильное и податливое в моих руках. Были его стоны, смешивающиеся с моими в такт грохочущей музыке, которая теперь звучала как саундтрек к этому безумию. Было ощущение падения и полёта одновременно, когда весь мир сжался до точки соприкосновения наших тел, до запаха его кожи и моего пота, до этого дикого, животного счастья, которое не просило имён и не требовало обещаний. Оно просто было. Здесь и сейчас. Яркое, жаркое, пылкое.       Когда наступила развязка, она накрыла меня ослепительным белым светом, разлившимся изнутри до самых кончиков пальцев. Я вцепилась в его плечи, пряча лицо в тёплую впадину у его шеи, и чувствовала, как его тело содрогается в унисон с моим, в последней, долгой волне. Потом всё замерло.       Мы лежим на диване, сплетённые в один потный, дышащий клубок. Воздух кажется густым и редким одновременно — мы ловим его жадно, раздувая лёгкие, будто только что вынырнули из глубины.       — Ари?       — М-м? — мой голос, приглушённый его кожей, звучит тихо.       — Ты в порядке?       — Я… да. А ты? — я спрашиваю так, словно мы только что совершили что-то по-настоящему запретное. Хотя, по сути, так оно и было.       — И я, — протягивает он. Потом, через пару вздохов: — Не хочешь пить?       — Было бы здорово, — я слабо усмехаюсь.       Он аккуратно высвобождается, поднимается с дивана. Его спина, блестящая от пота, на мгновение заслоняет свет. Харли протягивает мне бутылку воды, которая валялась на полу.       — Не против, если я воспользуюсь твоей ванной? — в его голосе вдруг звучит непривычная доля смущения.       — Можешь не спрашивать, — махаю я рукой, открывая бутылку.       Вода была прохладной и невероятно вкусной. Она словно проникала в каждую клетку, смывая липкость и возвращая связь с реальностью. Я слушала, как за стеной включается душ, и потягивала воду, глядя в потолок. В голове стояла странная, звенящая пустота. Ни паники, ни сожалений. Просто… тишина.       Мы приняли душ по отдельности. Когда я вышла, закутавшись в теплый плед поверх одежды, он уже был на кухне — в тех же джинсах и той самой, чёрной футболке Мэтта. Она сидела на нём иначе теперь — не как на чужой вещи, а как на своей. Он молча протянул мне зеркальце, где уже лежали две новые, безупречно ровные дорожки. Мы переглянулись. Ни слова. Просто синхронно наклонились, и знакомый ледяной удар снова пронзил сознание, очистив его до хрустальной ясности.       Взяв по банке пива, мы вылезли через кухонное окно на пожарную лестницу, что вела на плоскую крышу нашего подъезда. Ночь была ледяной и беззвёздной, городской смог окрашивал небо в грязно-оранжевый цвет. Харлей, сидя на прохладном бетоне, любезно прикрыл ладонью зажигалку, чтобы я могла подкурить. Пламя осветило его лицо — спокойное, задумчивое.       — Харли, — начинаю я, делая первую затяжку. Дым смешивается с морозным воздухом. — Мы будем обсуждать… случившееся?       — Было ахуенно, — ухмыляется он просто, делая свою затяжку. В его глазах нет ни намёка на сожаление или неловкость. Только чистая, неприукрашенная оценка.       — И мне, — соглашаюсь я, и чувствую, как щёки предательски наливаются жаром.       Он замечает.        — Не переживай. Я никому не скажу.       — Это… повторится? — вопрос вылетает сам, прежде чем я успеваю его обдумать. Глупо. Наивно.       — Если только ты захочешь, — говорит он мягко, без давления, просто констатируя факт.       — Возможно, — я издаю неловкий, сдавленный смешок, смотря куда-то в сторону огней города.       Он молча отхлёбывает пиво.       — Ари, пойми, — начинает он тише, его голос приобретает необычную для него серьёзность. — Я не буду требовать от тебя чего-то большего. Я знаю, что твоё сердечко… ёкает по этому Стиву. И всё такое. Пока ты сама не захочешь чего-то большего, я не буду лезть. Никаких обязательств.       — Всё очень сложно, — поникше выдыхаю я.       — Ты о Чарли? — спрашивает он, и в его тоне нет ревности, лишь любопытство.       — Ты знаешь? — удивилась я.       — Конечно, — он смеётся коротко, беззвучно. — Это видно. Но также я вижу, что ты не чувствуешь к нему ничего большего, чем к другу.       Я киваю, соглашаясь.       — С ним классно. Но ты будто бы…       — Прав? — продолжает он за меня.       — Кто знает, как жизнь повернёт, — говорю я, и это звучит, как смирение. — И этот секс… — начинаю я снова.       — Стечение обстоятельств? — он снова подхватывает мою мысль. Его способность понимать без слов в этот момент кажется почти пугающей.       — Наверное… — я замолкаю, подбирая слова. — Понимаешь, после расставания я… ну…       — Ни с кем? — он оборачивается ко мне, и в его глазах мелькает неподдельное удивление.       — Не-а, — признаюсь я, чувствуя, как снова краснею.       — Как приятно быть первым, — он улыбается — не самодовольно, а с какой-то тихой, тёплой удовлетворённостью. — И как оно?       — Нет слов… — честно отвечаю я, и это была правда. Никаких слов не хватило бы.       — Всегда к вашим услугам, миледи, — он обнимает меня за плечи, и его прикосновение такое простое и тёплое одновременно.       — Ведь никто не запрещает? — шепчу я, глядя на его губы, освещённые отблеском города.       — Типо того, — усмехается он.       И он снова целует меня. Медленно, уже без той первой животной жажды, а с какой-то новой, исследовательской нежностью.       — Не смог удержаться, — бормочет он, отрываясь на сантиметр.       — Да… — шепчу я в ответ и сама тянусь к нему, накрывая его губы своими, уже зная, какие они на вкус, и уже желая этого вкуса снова. — И я… не смогла.