Июнь\08\22 СР

      Потолок белый. Слишком белый. Не как в палате отца — там был другой оттенок, теплее, с трещиной в углу, которую я разглядывала часами. Здесь всё стерильно, вылизано, пахнет не хлоркой, а чем-то сладковато-химическим. Как в тех больничных сериалах, где герои приходят в себя после комы.              Я смотрю на потолок и не понимаю, где я. Не понимаю, который час. Не понимаю, как сюда попала. Голова тяжёлая — не болит, просто тяжёлая, как будто внутрь залили свинец. Веки тоже тяжёлые. Я моргаю медленно, с трудом, будто каждое движение требует нечеловеческих усилий.              Пытаюсь приподняться — и не могу. Тело не слушается. Оно чужое, неподъёмное, как мешок с песком.              Я опускаю взгляд. Руки лежат поверх тонкого больничного одеяла. Бледные, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу. В левый локтевой сгиб воткнута игла, прозрачная трубка тянется к капельнице. Жидкость капает медленно, размеренно, и каждая капля отдаётся в вене тупой, ноющей болью.              Я пытаюсь вспомнить последнее, что было. Отец. Палата 313. Мониторы. Его рука в моей. Холодная. Прямая линия на экране. Гудок.              «Время смерти — семнадцать семнадцать».              А потом — пустота. Чёрная, вязкая, бесконечная.              Я закрываю глаза. Потолок никуда не исчезает. Он просто становится темнее на секунду. Потом снова белым, когда я открываю их.       Беспощадный.              — Ты проснулась.              Голос. Знакомый. Но я не сразу понимаю, чей. Слишком много всего навалилось — страх, пустота, эта тяжесть во всём теле. Я поворачиваю голову. Медленно. Шея болит.              Стив.              Он сидит у окна на простом пластиковом стуле. Тёмная футболка, джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами — тени. Он смотрит на меня. Не улыбается. Не двигается. Просто смотрит — устало, серьёзно, будто я — задача, которую нужно решить, но решение не приходит.       — Ты... — мой голос — хриплый, чужой. Я не узнаю его.              Стив молчит несколько секунд. Потом встаёт, подходит к тумбочке, наливает воду в пластиковый стаканчик. Протягивает мне. Я смотрю на стакан, потом на него. В голове пустота. Он всё ещё держит стакан, и в его взгляде мелькает что-то вроде нетерпения — или усталости. Я не знаю. Я беру стакан. Пальцы дрожат. Вода холодная, почти ледяная. Делаю глоток — горло саднит, но становится легче.              Я смотрю на него, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.       — Стив?       — Да.       — Что... — начинаю и замолкаю. Слишком много «что». Что случилось? Где я? Почему ты здесь? Не знаю, с чего начать. — Он умер, — наконец говорю я. Это не вопрос. Я знаю ответ.              Стив медленно кивает. Ни слова утешения. Ни «мне жаль». Только кивок и тишина. Я смотрю на потолок. Белый. Чистый. Ни трещин, ни пятен.       — Вчера? — мой голос срывается. — Какое сегодня число?       — Восьмое июня, — отвечает он.              Восьмое июня. Отец умер седьмого. Вчера.              — Ты в палате интенсивной терапии, — говорит Стив ровно, — Ты упала в обморок в коридоре. Ударилась головой. Врачи сказали — острое истощение. И нервный срыв.              Он делает паузу. Смотрит в сторону, на капельницу.       — Я приехал, когда узнал.       — Зачем? — вырывается у меня.              Слова падают в тишину. Я смотрю на него и не понимаю. После всего. После той ночи у участка. После его слов. После того, как он уехал, даже не обернувшись. Он должен был… я не знаю. Должен был забыть меня. Вычеркнуть. Как делал это раньше.              Но он здесь.              Стив молчит. Его челюсти сжаты — я вижу, как ходят желваки.       — Не знаю, — наконец говорит он тихо. — Просто… так надо было.              Он не смотрит на меня. Говорит в пространство, будто сам себе.       — Я не мог остаться в стороне.       — Но…       — Ария, — он перебивает меня, и в его голосе появляется резкость, которой не было минуту назад. — Не сейчас. Пожалуйста.              Я замолкаю.              Мы сидим в тишине. Я смотрю на свои руки, на иглу в локтевом сгибе. Он смотрит в окно на яркое, бессмысленно-весёлое июньское солнце.              Это неправильно. Всё неправильно. Я не знаю, чего хочу больше — чтобы он ушёл или чтобы остался.              В палату тихо входит Кэтрин. На ней привычная синяя форма, но сегодня она выглядит иначе — бледнее, уставшее. Глаза красные, будто она плакала. Или не спала. Или и то, и другое.       — Ария, — она подходит к кровати, берёт меня за руку. Её пальцы тёплые, мягкие. — Как ты себя чувствуешь?       — Врач уже спрашивал, — Стив усмехается. Коротко, безрадостно.       — Я спрошу ещё раз, — Кэтрин не улыбается в ответ. Она смотрит на меня, и в её взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — Ты вчера нас сильно напугала.              Я не помню. Совсем ничего.              Она объясняет. Говорит спокойно, профессионально, но я чувствую, как дрожит её голос. Я упала в обморок в коридоре, прямо у поста медсестёр. Ударилась головой о кафельный пол. Кто-то позвал врачей. Меня положили сюда. Диагноз — острое истощение, обезвоживание, анемия. Плюс нервный срыв. Организм не выдержал.       — Вам нужно отдыхать, — говорит она. — И есть. И пить. И спать.              Я киваю. Не потому что согласна. Потому что не знаю, что ещё сказать.              Кэтрин делает паузу. Смотрит на Стива, потом на меня.       — Ария, я должна тебе кое-что сказать, — её голос становится тише. — Вчера, когда тебя положили сюда, я... Мне необходимо было позвонить по номеру, который оставил твой отец... на случай, если...              Она замолкает.       — На случай, если он умрёт, — заканчиваю я.              Кэтрин кивает.       — Это был номер Томаса Бернарда. Я позвонила ему. Сообщила новости.              Томас Бернард. Отец Стива.       — Он хотел приехать, — вставляет своё слово Стив, — Но он сейчас в командировке, в Европе. Не смог вылететь сразу. Он просил передать тебе соболезнования и сказал, что приедет, как только сможет.              Я киваю. Не знаю, что ещё сказать.       — А я... — Стив кашляет, привлекая внимание. — Я узнал от отца. И сразу приехал.              Он делает паузу.       — Я не мог остаться в стороне, Ария.              Я смотрю на него. На его лицо — уставшее, бледное, с тенями под глазами. Он не спал. Наверное, всю ночь.       — Ты не должен был, — говорю я. Голос — ровный, пустой.       — Должен, — он качает головой. — Ричард был... он был для меня больше, чем просто партнёр отца. Он был... семьёй.              Он замолкает. Сглатывает.       — И ты. Ты тоже.              Я отвожу взгляд. Смотрю в окно. Солнце слепит.       — А ещё, — Стив снова кашляет, — я приехал, но тебя уже положили в палату. Врачи сказали, что тебе нужен покой. Я не стал заходить. Просто сидел в коридоре. Всю ночь.              Он сидел в коридоре. Всю ночь. Пока я спала — или не спала, не знаю. Он был рядом.       — А утром... — он сглатывает. — Утром я понял, что ты не сможешь... не сможешь заниматься организацией похорон. Не сейчас, в таком состоянии. Поэтому я...              Он замолкает.       — Ты что? — спрашиваю я. Голос — чужой, далёкий.       — Я занялся этим, — говорит он. Просто. Без пафоса. Без желания получить благодарность. — Связался с похоронным агентством. Заполнил бумаги. Оплатил счета.       — Счета? — я не понимаю.       — Да, я оплатил всё, что нужно.              Я смотрю на него. На его руки, которые лежат на коленях. На его лицо — спокойное, но я вижу, как он устал.       — Ты не должен был, — шепчу я.       — Должен, — повторяет он.              Мы сидим в тишине. За окном — солнце, птицы, жизнь. В палате — только мы.       — Стив, — зову я.       — М?       — Спасибо.       Слово выходит сухим, почти безжизненным. Не таким, каким должно быть. Не тёплым, не благодарным. Просто — слово. Потому что я не могу больше. Потому что внутри — пустота. Он кивает.       Кэтрин приносит мне завтрак, а я смотрю на тарелку и не чувствую голода.       — Тебе нужно поесть, — говорит Стив.       — Ты уже говорил…       — Скажу ещё раз.              Я не отвечаю. Просто продолжаю попытки прожевать еду.       — Тебе нужно отдохнуть, — говорит Стив.       — Я и отдыхаю.       — Ты сидишь и смотришь в одну точку.       — Это и есть отдых.       Он вздыхает. Не спорит.              Я смотрю на капельницу, на прозрачную жидкость, которая медленно капает в мою вену. И думаю: может, это лекарство от пустоты? Может, если влить в меня достаточно витаминов и глюкозы, я снова стану человеком?              Не знаю. Но сомневаюсь. За окном солнце поднимается выше. Свет падает на пол, на кровать, на мои руки. Я смотрю на тени, которые пляшут на простыне, и вспоминаю отца. Его улыбку. Его голос. Его руки, которые держали меня, когда я была маленькой.              «Ты моя главная гордость, Ария».              Я так и не стала той, кем он хотел меня видеть. Не стала хорошей дочерью. Не стала хорошим человеком. Но он всё равно любил меня. Всё равно верил. Всё равно надеялся. А теперь его нет.              Стив рядом. Но он не заполнит эту дыру. Не заклеит разрыв. Не вернёт мне отца.              Наверное, это и есть взросление. Когда теряешь тех, кто держал тебя на плаву. Когда остаёшься в открытом море без спасательного круга. И нужно плыть.              Стивен выполнил много работы. Медсестра, зашедшая сменить капельницу, обронила: «Вашему молодому человеку спасибо, он с самого утра всё уладил». А потом Кэтрин передала папку с документами — уже заполненными, уже подписанными, уже лежащими в идеальном порядке.              Я смотрю на эти бумаги и не понимаю, как он успел. Когда спал? Когда ел? Когда просто сидел и смотрел в стену, как я сейчас? Наверное, не спал. Не ел. Не сидел. Он делал. Потому что я не могла.                     К обеду я подписала отказ от госпитализации. Врач не хотел меня отпускать — анализы плохие, давление низкое, организм на пределе. Но я смотрела на него, и он увидел в моих глазах то, от чего перестал спорить. Не потому что я убедительна. Потому что ему жалко тратить слова на человека, который всё равно не слушает.       — Вы должны беречь себя, — сказал он на прощание.       Я кивнула              Я не буду беречь себя. Я просто больше не хочу находиться в этой больнице. В этих стенах, где пахнет смертью. В этом коридоре, где я упала. В этой палате, где я проснулась и поняла, что он не вернётся.              Стив стал моим водителем. Моим сопровождающим. Моей тенью, которая говорит с похоронными агентами, пока я смотрю в окно машины и считаю деревья.       — Мы можем сделать это сегодня, — предложил он. Голос ровный, спокойный.       — Сегодня, — согласилась я.              Мы есьездили на кладбище Уандерс. Я никогда здесь не была. Оно маленькое, тихое, зажатое между старыми домами и высотками, которые построили уже после того, как первых покойников опустили в землю. Здесь нет той помпезной красоты, как на других чикагских кладбищах. Нет мраморных ангелов и гранитных мавзолеев. Простые надгробия, ухоженные, но скромные. И тишина.              Рядом — кладбище Грейсленд. Я знаю, кто там лежит. Ви.              Теперь отец будет здесь. Рядом. Не в одной могиле — нет, это разные кладбища, но они рядом. Через дорогу. Будто он сможет её увидеть. Будто они смогут поговорить.              Бред. Я не верю в жизнь после смерти. Не верю, что души встречаются. Не верю, что кто-то там, наверху, следит за нами. Но стоя посреди этого тихого кладбища, я хотела верить. Хотя бы на минуту. Хотя бы чтобы почувствовать, что он не один.              Стив стоял в стороне. Говорил с агентом — что-то о документах, о дате, о венках. Я слышала лишь обрывки слов, но они не складывались в смысл. Как будто кто-то переключал радио, и я ловила только шум.              Я смотрела на землю. На траву, которая зеленеет, будто ничего не случилось. На муравья, который ползал по тропинке, таща за собой соломинку. Мир живёт своей жизнью, не спрашивая, готов ли я к этому.              Я ненавижу себя. Это не новое чувство. Оно живёт во мне, наверное, с самого рождения, иногда затихает, иногда разрастается до размеров вселенной. Сейчас — второй вариант.              Я ненавижу себя за то, что не была рядом, когда отец нуждался. За то, что лгала, убегала, пряталась. За то, что выбрала Харлея и его грязные деньги вместо того, чтобы просто побыть с ним. За то, что врала Стиву. За то, что подвела Ви. За то, что похоронила уже третьего дорогого мне человека.              Третьего.              Ви. Мэтт. Отец.              Я — проклятье. Проклятье, которое ломает чужие жизни. Каждый, кто приближается ко мне, кто любит меня, кто заботится — рано или поздно уходит. Не потому что я плохая. Потому что я — чёрная дыра. Я высасываю жизнь, оставляя только пустоту.       — Ария, — голос Стива вырывает меня из мыслей. — Нам нужно выбрать место.              Я поднимаю голову. Он стоит в двух метрах, держит в руках план кладбища. На его лице — никаких эмоций. Только усталость и, может быть, терпение. Бесконечное терпение человека, который знает, что я сейчас бесполезна. Я подхожу. Смотрю на схему. Квадратики, цифры, стрелки. Ничего не понимаю.       — Ты выберешь? — спрашиваю я.       Он показывает агенту на какой-то участок, что-то говорит про деревья, про тень, про то, чтобы было спокойно. Я не слушаю. Я смотрю на Грейсленд через дорогу. На деревья, которые скрывают могилы. На ворота, которые, наверное, уже закрыты.              Ви, ты здесь? Видишь меня?              Она не отвечает. Конечно.              Мы уезжаем через час. Стив садится за руль, я — на пассажирское сиденье. Я смотрю в окно на кладбище, которое становится всё меньше, пока не исчезает за поворотом.       — Ты голодна? — спрашивает он.       — Нет.       — Надо поесть.       — Я не голодна.       Он не настаивает. Ведёт машину к моей квартире. Я сижу и смотрю на город. Чикаго живёт своей жизнью. Люди спешат по делам, смеются, ссорятся, любят. У них всё нормально. А у меня — ничего.              В одну минуту я чувствую себя сильной. Как будто могу всё — заполнить документы, организовать похороны, позвонить во все инстанции, сказать нужные слова. А в следующую — ломаюсь. Прямо посреди улицы, посреди разговора, посреди ничего. Сейчас — ломаюсь.              Я закрываю глаза. В темноте — лицо отца. Живое, улыбающееся. Он говорит: «Ария, моё солнышко».       — Я люблю тебя, папа, — шепчу я так тихо, что Стив не слышит. Или слышит, но делает вид, что нет.              Мы подъезжаем к моему дому. Стив паркуется, выходит, открывает мне дверь. Я сижу, смотрю на подъезд и не могу заставить себя выйти.       — Ария? — он наклоняется, заглядывает в окно.       — Я не хочу туда, — говорю я.       — Хорошо, — он не спрашивает, куда я хочу. Просто садится обратно, заводит машину и едет дальше.              Мы едем по городу. Я не спрашиваю, куда. Мне всё равно. Стив ведёт машину так же, как и всегда — уверенно, спокойно, будто знает, что делает. И, наверное, знает. В отличие от меня Я смотрю на его руки на руле — пальцы сжаты, костяшки белые. Он не смотрит на меня. Хорошо. Я не хочу, чтобы он смотрел. Я смотрю в окно. Чикаго. Высотки, светофоры, люди. Они идут по своим делам. Живут. А я сижу в машине, пристёгнутая ремнём, и не понимаю, зачем.              Он паркуется у маленького парка. Не того, где мы сидели с Харлеем. Другого — тихого, почти безлюдного. Не того. Слава богу, не того.              Выходит, открывает мне дверь.       — Выходи, — говорит он.              Я выхожу.              Мы идём по дорожке. Его шаги — уверенные, быстрые. Мои — медленные, тяжёлые, как будто я тащу за собой что-то невидимое. Гравий хрустит под подошвами. Где-то кричат чайки.              Садимся на скамейку. Стив рядом — я чувствую тепло его плеча, но не придвигаюсь. Не могу. Между нами воздух, а кажется — бетонная стена.              Солнце греет, но я не чувствую тепла.       — Я похоронила третьего, — говорю я.              Слова выходят сухими. Чужими.              Третьего.              Три имени в голове. Они кружатся, как чайки над парком.              Ви.              Её лицо — последнее, живое. Смех. Сигареты. Обещание, что мы будем дружить вечно.              Мэтт.              Его руки. Грубые, но осторожные, когда он обнимал меня. Его голос: «Ты справишься, принцесса».              Отец.              Его рука в моей. Холодная. Монитор. Прямая линия.              Я провожу пальцем по шву на джинсах. Взад-вперёд. Взад-вперёд.       — Ви, — говорю я. — Потом Мэтт. Теперь…              Не договариваю.              Стив молчит. Я не смотрю на него. Смотрю на свои руки — ссадины. Я не помню, откуда они. Я не помню. Вообще ничего не помню после того гудка. Только темноту. И холод.       — Я — проклятье, — шепчу я. Не ему. Себе.              Люди уходят. Каждый, кого я люблю, уходит. Не потому что я плохая. Потому что я высасываю жизнь. Как чёрная дыра. Они рядом — и гаснут. Один за другим.       — Я похоронила третьего, — повторяю я. — Третьего, Стив. Понимаешь?              Он понимает. Я знаю. Но он молчит. И правильно. Что тут скажешь? Ты не виновата? Всё наладится?       Жизнь — это постоянный маятник боли. Каждый раз, когда мне кажется, что становится легче, он бьёт снова. И с каждым разом — всё больнее. Всё сильнее. Я смотрю на небо. Оно голубое, чистое, без единого облака. Такое же, как в тот день, когда отец улыбнулся мне в последний раз. Каждое испытание показывает, что я ничем не отличаюсь от кучки дерьма. Что я не особенная. Что я просто... никто. Я сжимаю пальцы в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Больно. Хорошо. Хотя бы это чувствую.       — Я ненавижу себя, — выдыхаю я.              За то, что не успела. За то, что врала. За то, что выбрала клубы и Харлея вместо того, чтобы просто посидеть с ним. За то, что он умер, а я даже не сказала… не сказала… За то, что я — это я.              Я зажмуриваюсь. Перед глазами — его лицо. Отца. Живое. Улыбающееся. «              Я открываю глаза. Стив сидит рядом. Не двигается. Не говорит. Просто смотрит вперёд, на деревья. На чаек.       — Я ничего не могу с этим сделать, — говорю я. Тише. Почему-то шёпотом.              Он поворачивается ко мне.       — Знаю, — говорит он.              Он не говорит, что всё наладится. Не говорит, что время лечит. Не говорит, что я должна простить себя. Он просто сидит рядом. И этого достаточно. Не чтобы исцелиться. Не чтобы забыть. Просто чтобы не утонуть прямо сейчас.              Мы возвращаемся в машину. Стив отвозит меня домой. Я выхожу, открываю дверь, захожу в квартиру. Сэмми встречает меня у порога, виляет хвостом, тычется носом в мою руку. Я сажусь на пол, обнимаю его, прячу лицо в его шерсти.       — Прости, что снова оставила тебя, — шепчу я. — Прости, что я такая.              Стив заходит следом. Закрывает дверь. Снимает куртку, вешает на вешалку. Проходит на кухню, гремит посудой. Я слышу, как он заваривает чай. Как наливает его в кружку. Как ставит передо мной на пол.       — Пей, — говорит он.              Я беру кружку. Горячую, почти обжигающую. Делаю глоток. Чай сладкий — он добавил сахар, хотя я обычно пью без. Сегодня он прав. Мне нужно что-то, что даст мне хоть немного энергии.       — Я заполнил почти все документы, — говорит Стив, садясь на диван. — Осталось несколько подписей.       — Спасибо, — говорю я. Слова выходят сухими, почти безжизненными. Не такими, какими должны быть. Но Стив понимает.       — Не за что, — отвечает он.       — Как ты думаешь, он видел? Что я... что я была не права?              Стив поворачивается ко мне. Смотрит долго, внимательно.       — Он видел, что ты боролась, — наконец говорит он. — Что ты старалась. Что ты любила его.       — Этого мало.       — Этого достаточно.       — Я надеюсь, — шепчу я.              Вечером обычно не проводят похороны, но за деньги любой твой каприз в мире будет выполнен. Я настояла на том, чтобы сделать это сегодня. Мне не хотелось растягивать эту рану, не хотелось мучать бездыханное тело отца и томить его в ожидании. Да и честно, мне не хотелось страдать ещё сильнее от томительного ожидания, когда реальность накроет меня. Пусть лучше я сорву этот пластырь и осознаю всю потерю сейчас, чем буду плавать в своих фантазиях. Небо серое, тяжелое, будто тоже оплакивает. Июньское солнце, которое ещё утром слепило невыносимо, сейчас спряталось за тучами. Небо плачет? Нет. Дождь не идёт. Просто давит. Серая, свинцовая тяжесть нависает над кладбищем Уандерс, над этими скромными надгробиями, над нами.              Я стою у края могилы. Отец внизу. Гроб — простой, деревянный, без украшений. Я не хотела помпезности. Он не любил её при жизни. Зачем устраивать цирк после смерти? Только мы. Те, кому он был дорог. Те, кто знал его настоящим.              Позади — парни. Я чувствую их присутствие спиной. Не вижу, но знаю. Харлей, Чарли, Зик. Три тени в чёрных костюмах, которые сидят на них непривычно, чужеродно. Они не носят костюмы. Они носят кожу, джинсы, толстовки. Но сегодня они надели их. Ради меня. Ради него.              Они стоят стеной. Готовые защитить от всего мира. Даже сейчас. Даже когда нечего защищать — отца уже не вернуть, меня уже не спасти. Они стоят.              Я слышу их дыхание. Слышу, как Харлей переминается с ноги на ногу, как тихо кашляет Чарли, как Зик иногда сглатывает — ком в горле, наверное. У них тоже ком. Они тоже теряли. Мэтта. Других. Они знают эту боль.              Но они не знают, что говорить.              Кто знает?              Стив стоит чуть в стороне. Не с парнями — отдельно. Не потому, что чужой. Потому что он — другая часть моей жизни. Та, которую они не знают. Та, которая болит по-другому.              В чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком. Волосы собраны в низкий пучок. Он выглядит так, будто сошёл с обложки — элегантный, собранный, сильный. Но я вижу его глаза. Они красные. Он плакал. Не при мне. Наверное, утром, когда думал, что никто не видит. Или ночью, когда я спала, а он сидел на диване и смотрел в стену.              Гроб опускают. Верёвки скользят, дерево скрипит. Звук глухой, тяжёлый, он въедается в сознание, остаётся там, где-то глубоко, где живут самые страшные воспоминания. Священник говорит что-то. Я не слушаю. Слова — пустота. Они не вернут отца. Они не утешат. Они просто заполняют тишину, которую никто не может заполнить.       Лопата в чьих-то руках. Стук. Комья падают на крышку гроба — глухо, ровно, методично. Каждый удар — будто по мне. Каждый ком — будто ещё один слой земли на мою грудь.              Стук. Стук. Стук.              Я зажмуриваюсь.              Пахнет землёй. Сырой, свежей, только что выкопанной. Пахнет цветами — венки, которые мы выбрали со Стивом, простые, белые. Пахнет моими духами, теми, что я нанесла утром автоматически, не думая, зачем.              Запахи.              Земля. Цветы. Порох. И горечь.              — Мисс Лэвис, вы готовы?              Я киваю. Не готова. Никогда не буду готова.              Люди. Не много. Я не звала. Не хотела этого цирка, когда приходят те, кто не знал, кто не любил, кто просто хочет показать, что они здесь. Только мы. Я. Парни. Стив. И священник, который, наверное, уже сто раз говорил эти слова и ещё сто раз скажет.              Я не плачу. Стою как восковая фигура. Руки вдоль тела, взгляд в одну точку — на гроб, который уже почти скрылся под землёй. Щёки сухие, глаза горят, но слёз нет. Внутри — пустота. Выжженное поле.              Я вспоминаю нашу последнюю ссору в его квартире. Как он обыскал мою комнату, вывернул всё на пол, искал наркотики. Как я кричала на него. Как он кричал на меня.              — Ты чиста, Ария?              А я соврала. Смотрела ему в глаза и соврала. Сделала тест при нём, и он показал одну полоску. Я была чиста. В тот раз — да. Но до этого? После этого? Я лгала ему снова и снова. О работе, об учёбе, о своей жизни. О Харлее. О том, чем мы занимаемся по ночам. И он верил. Потому что хотел верить. Потому что не мог принять, что его дочь — та, кого он растил, кого любил, кого спасал — снова скатывается в ту же яму, из которой он её вытащил. И я никогда не смогу сказать ему правду. Никогда не услышу его голос. Никогда не увижу его улыбку.              Эта вина выжигает меня изнутри. Она не остывает, не утихает, не затихает. Она жжёт. Каждую секунду. Каждый вдох. Каждую мысль.                     Земля сыплется. Гроб исчезает. Священник замолкает. Все смотрят на меня.              Я делаю шаг вперёд. Опускаюсь на корточки у края могилы. Земля влажная, холодная, она пропитывает ткань брюк, касается кожи. Я смотрю вниз, туда, где отец. Но его не видно. Только земля. Только цветы, которые уже засыпают.       — Папа, — шепчу я. Голос дрожит, срывается, но я продолжаю. — Прости, что не смогла тебя уберечь. Прости, что врала. Прости, что не была рядом, когда ты нуждался. Прости, что разочаровала тебя.              Слёзы. Они приходят не сразу — сначала ком в горле, потом жжение в глазах, потом — поток. Горячий, солёный, бесконечный. Они текут по щекам, капают на землю, смешиваются с грязью.       — Я люблю тебя, папа, — выдыхаю я. — Я так сильно тебя люблю. И буду любить всегда. Прости, что я такая.              Тишина. Только ветер шевелит листья деревьев. Только птицы кричат где-то вдалеке. Только парни стоят за моей спиной и не дышат. Я не знаю, сколько сижу так. Минуту. Десять. Вечность.              Чья-то рука ложится мне на плечо. Тёплая, тяжёлая. Я не оборачиваюсь — знаю, кто. Харлей. Он молчит. Не говорит «пойдём», не говорит «всё будет хорошо». Просто держит.              Я поднимаюсь. Ноги затекли, колени дрожат. Стив делает шаг, будто хочет поддержать, но я качаю головой. Сама. Я должна сама.              Последний взгляд на могилу. Свежая земля, цветы, венки. Скоро здесь появится памятник. Скоро здесь будут приходить люди. Но сейчас — пустота.       — Пойдём, — говорит Зик.       Я киваю.              Мы идём к выходу с кладбища. Медленно. Тяжело. Каждый шаг даётся с трудом, будто ноги налиты свинцом. Парни идут за мной — не рядом, за мной. Как охрана. Как стена.              У ворот останавливаемся. Чарли достаёт пачку сигарет, протягивает мне. Я беру. Пальцы дрожат, зажигалка щёлкает с третьего раза. Первая затяжка — горькая, обжигающая, она заполняет лёгкие, вытесняет оттуда запах земли и цветов.              Парни закуривают тоже. Зик — свои «Парламент», Чарли — что-то крепкое, Харлей — мои «Мальборо». Стив достаёт свои. Мы стоим в кругу. Я, парни, Стив. Странная компания. Люди из разных миров, которые сошлись здесь, у ворот кладбища, и курят молча.              Стив не смотрит на Харлея. Харлей не смотрит на Стива. Они держат дистанцию — не враждебную, но ощутимую. Слишком много всего было. Слишком много боли. Но сегодня они не враги. Сегодня они здесь. Ради меня.       — Ари, — Харлей тушит сигарету, поворачивается ко мне. — Поехали к нам. Посидим. Выпьем. Забудемся.              Он смотрит на меня. В его глазах — надежда. И боль. Он хочет помочь, но не знает как. Предлагает то, что умеет — шум, компанию, алкоголь, может быть, что-то покрепче.       — Не сегодня, — качаю я головой. — Я не могу.       — Ари...       — Не сегодня, Харли, — повторяю я твёрже.              Он вздыхает. Кивает. Не спорит.       — Ладно, — говорит он. — Но если что — мы рядом.       — Знаю.              Чарли подходит, обнимает меня. Крепко, по-медвежьи, так, что хрустят рёбра. Пахнет от него табаком и чем-то родным.       — Держись, мелкая, — бормочет он. — Ты сильная.       — Я не сильная, — шепчу я.       — Сильная, — не соглашается он. — Ты всегда была сильной.              Зик подходит последним. Он не обнимает — просто кладёт руку мне на плечо, смотрит в глаза.       — Мы семья, Ари, — говорит он. — Навечно. Ты поняла?       — Поняла, — киваю я.       — Хорошо.       Он отпускает.              Я подхожу к Харлею. Мы стоим друг напротив друга — расстояние в шаг, но кажется, что пропасть.       — Спасибо, что пришли, — говорю я. — Мне... мне это важно.       — Ты же знаешь, — он криво улыбается. — Куда мы без тебя?              Он делает шаг, будто хочет обнять. Или взять за руку. Я чувствую это — его желание коснуться, утешить, защитить. Но я не двигаюсь. Не отстраняюсь, но и не приближаюсь. Просто смотрю на него — пустым, каменным взглядом.              Он замирает. Что-то щёлкает в его глазах. Понимание. Он опускает руки.       — Береги себя, Ари, — тихо говорит он.       — Постараюсь.              Парни уходят. Чарли и Зик идут к машине, Харлей задерживается на секунду, смотрит на меня, потом на Стива. Кивает ему — коротко, сухо. Стив кивает в ответ. Они не станут друзьями. Никогда. Но сегодня — перемирие.              Харлей уходит. Я остаюсь со Стивом. Он молча открывает дверь машины.       — Поехали, — говорит.              Я сажусь. Дорога до Делавэр-Плейс проходит в тишине. Стив не включает музыку, не говорит ни слова. Просто ведёт машину — плавно, аккуратно, будто боится, что я разобьюсь от каждого толчка.              У подъезда он паркуется, выключает двигатель.       — Я провожу, — говорит он.       — Не надо.       — Ария...       — Не надо, Стив, — я смотрю на него. — Я сама.              Он смотрит на меня. Долго.       — Ладно, — наконец говорит он.              Я выхожу. Закрываю дверь. Оборачиваюсь.       — Спасибо тебе, — говорю я. — За всё. За помощь, за поддержку, за то, что приехал. И прости... прости за тот случай в участке. За то, что подвела тебя. Снова.       — Не извиняйся, — он качает головой.       — Я должна, — настаиваю я. — Ты был прав. Всё, что ты говорил — было правдой. А я... я была слепа.       — Ария...       — Ты дорог мне, Стив, — перебиваю я. — Безумно. И, наверное, никто не будет мне так дорог, как ты. Но я не могу... не сейчас. Не после всего. Прости.              Он молчит. Смотрит на меня.       — Я всегда на связи, солнце, — наконец говорит он. — Ты знаешь.              Знаю.              Он уезжает. Я смотрю вслед его машине, пока красные огни не исчезают за поворотом.              Потом захожу в подъезд. Поднимаюсь на второй этаж. Достаю ключи. Дверь открывается с тихим щелчком. Квартира встречает меня тишиной. Не той, что была раньше — уютной, домашней. Другой. Пустой. Холодной. Будто моя жизнь ушла вместе с отцом. Сэмми подбегает, виляет хвостом, тычется носом в мою руку. Я глажу его по голове, но не чувствую тепла. Я закрываю дверь. Поворачиваю ключ — раз, два, три. Щеколда. Задвижка. Цепочка.              Отрезаю себя от мира. Выключаю телефон. Экран гаснет, и в квартире становится ещё темнее. Ещё тише. Ещё пустее.              Я иду в спальню. Сажусь на пол у кровати. Прижимаюсь спиной к ней, подтягиваю колени к груди. Сэмми ложится рядом, кладёт голову мне на ноги, вздыхает. Ему тоже тяжело. Он чувствует. Он всегда чувствует. Я обнимаю его.       — Мы остались одни, малыш, — шепчу я. — Совсем одни.              Он лижет мою руку. Я смотрю на комнату.              Здесь всё по-прежнему. Книги, которые я читала, одежда, которую я носила, косметика, которой я пользовалась. Жизнь, которой я жила.              Мой взгляд падает на тумбочку. Нижний ящик. Там, где я прячу то, о чём никто не знает. Медленно, будто во сне, я открываю его. Рука нащупывает металлическую коробку — ту самую, из-под конфет, которую я когда-то показывала Дагу. Я достаю её. Открываю.              Пакетики. Белые, синие, прозрачные. Кристаллы, порошок, таблетки. Мои спасители. Мои убийцы. Я смотрю на них. Внутри — пустота. Не та, которая бывает перед употреблением, когда ждёшь, что сейчас станет легче. Другая. Абсолютная. Бесконечная.              Я не хочу.              Даже не чувствую желания. Ничего. Нет ни страха, ни надежды, ни предвкушения. Только пустота.              Я закрываю коробку.              Кладу обратно. Закрываю ящик.              Не сегодня.              Сегодня я не хочу даже этого.              Я сижу на полу, обнимаю Сэмми и смотрю в одну точку — на стену. Мысли не приходят. Они замерли. Застыли. Как я. Мир за окном продолжает жить. Люди смеются, ссорятся, любят. А здесь — тишина.              Наступает заморозка. Та стадия, когда ты уже не чувствуешь боли. Когда слёзы кончились. Когда внутри — абсолютный ноль. Ты не мёртв, но и не жив. Ты — просто тело. Оболочка. Пустота.              Я решаю погрузиться в эту тьму сознательно. Не бороться. Не пытаться выбраться. Не надеяться, что станет легче. Просто — лечь на дно. Закрыть глаза. И ждать.              Чего? Не знаю.              Может быть, конца. Может быть, нового начала. Может быть, просто тишины.