Июнь\07\22 ВТ

      Семь утра. Воздух ещё прохладный, но солнце уже начинает припекать, отражаясь от стеклянных стен больницы. Я сижу на капоте чёрной Хонды Тринадцатого и смотрю на вход в госпиталь. Сэмми свернулся у моих ног на тёплом металле, его чёрная шерсть блестит на утреннем солнце.              Рядом, на бампере, расположился Зик — он принёс целый пакет из «Файв Гайз». Картошка фри пахнет всё равно аппетитно. Чарли стоит, крутит в руках ключи и щурится на свет. Харлей сидит на асфальте и крутит в пальцах незажжённую сигарету.              Они приехали час назад. Я не спрашивала, откуда узнали. Наверное, Кэтрин позвонила, когда ночью показатели отца снова пошли вверх. Или Зик просто почувствовал. У нас это работает как-то без слов. Но этот сюрприз всё же поднял моё настроение, особенно то, что они привезли моего Сэмма.       — Ешь, — Зик суёт мне в руку свёрток с бургером. — Ты почти ничего не ела без нас, зуб даю.       Я смотрю на бургер. Сыр вытек и прилип к бумаге, булка слегка размокла. Два дня назад, на той вечеринке, я тоже ела бургер. Или не ела? Я не помню. Тот вечер распался на осколки — лицо Генри, его руки, разбитая лампа, крик Харлея.              Я беру бургер. Откусываю.       — Ну? — Чарли смотрит на меня из-под козырька бейсболки. — Как он?       — Врачи сказали — динамика положительная, — отвечаю я. Голос звучит ровно, будто я говорю о погоде. — Сказали, что он скоро выйдет из комы.       — Вот и отлично, — Зик кивает, откусывая свою картошку. — Я говорил, старик крепкий.       Я киваю. Не спорю. Не потому что согласна — потому что нет сил спорить.              Руки дрожат. Не от холода — от того, что два дня назад эти руки сжимали лампу, которой я ударила Генри. От того, что они до сих пор помнят его пальцы на своей шее. Я кладу бургер на капот, вытираю ладони о ноги.              Харлей не смотрит на меня. Он смотрит на вход в больницу, на машины, которые въезжают на парковку, на чаек, кружащих над крышей. Но я чувствую его присутствие кожей. Он сидит внизу и его плечо почти касается моей ноги. Он не прикасается — просто сидит рядом. Как тогда. В ту ночь. Когда выломал дверь.       — Ари, — Зик вырывает меня из мыслей. — Ты нас слушаешь?       — Что? — я моргаю, фокусирую взгляд на его лице.       — Я говорю, закончил новый проект. Клиент из Австралии, сеть кофеен. — он жуёт картошку, довольно щурится. — Нормальные ребята, не торгуются. Запускаем на следующей неделе.       — Это хорошо, — говорю я.— Поздравляю.              Зик смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Беспокойство. Понимание. Он всегда видел больше остальных.       — А я в Атланту собираюсь, — вставляет Чарли, отвлекая внимание. — На неделю, может, на две. Дела там.              Атланта. Слово бьёт под дых, вышибает воздух. Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулак, как ногти впиваются в ладони.       — Атланта? — переспрашиваю я. Голос — ровный, но внутри — ураган.       — Ага, — Чарли кивает, не замечая. — Поставщик там новый, надо проверить.       — Привези мне что-нибудь оттуда, — говорю я. Слова вылетают сами, без контроля. — Сувенир. Какой-нибудь.              Он удивлённо поднимает бровь.       — Серьёзно?       — Да. — я сглатываю. Ком в горле. — Пожалуйста.       Атланта. Там родилась Ви. Там она смеялась, училась, влюблялась. Это был её любимый город. Её место. Я никогда там не была. Слишком больно вспоминать о ней. Но если Чарли поедет...              Он кивает.       — Ладно. Привезу.       Я отвожу взгляд. Смотрю на больницу. На окна третьего этажа, где в палате 313 лежит отец. Глаза щиплет, но я не плачу. Не могу. Слёзы кончились два дня назад. Или не два. Я уже не помню.              Харлей наконец поворачивается. Смотрит на меня. В его взгляде — вопрос, который он не задаёт вслух. «Как ты?». Я отвечать не буду. Не здесь. Не сейчас. Он достаёт зажигалку. Щёлкает, подносит к своей сигарете. Потом, не глядя, протягивает мне. Я беру. Наши пальцы не касаются, но я чувствую тепло. От зажигалки. Или от него. Первая затяжка приносит облегчение, особенно после еды. Дым — горький, настоящий — заполняет лёгкие.       — Ты бледная, — замечает Чарли, рассматривая меня. — Как смерть.       — Спасибо, — я кривлю губы в подобии улыбки. — Ты всегда умел поднять настроение.       — Я серьёзно, — он хмурится. — Ты спишь?       — Да, мамочка, — огрызаюсь я.              Чарли не обижается. Он вообще редко обижается на мои выпады. Просто смотрит — тяжело, внимательно — и качает головой.       — Ты могла бы написать, — говорит он. — Или позвонить. Мы же волнуемся.       — Я знаю, — я опускаю взгляд. Рассматриваю свои руки. — Простите.       — Не извиняйся, — Зик касается моего плеча.— Мы просто хотим, чтобы ты знала: ты не одна.       — Знаю, — шепчу я.              Но знаю ли? Два дня назад я была одна. В той комнате. С ним. До того как Харлей выломал дверь. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Сглатываю. Делаю ещё одну затяжку. Харлей по-прежнему молчит. Сидит на асфальте, крутит в пальцах свою сигарету, смотрит куда-то в сторону. Я знаю, что он не спит нормально уже несколько дней. Что он приезжал в больницу каждый день, даже когда я не отвечала на звонки. Что он той ночью дежурил у моей кровати, потому что боялся оставлять меня одну. Он не говорит об этом. Не требует благодарности. Просто есть. Рядом. Как тогда.       — А ты? — я поворачиваюсь к нему. Голос — тихий, почти шёпот. — Как ты?       Он поднимает голову. В его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Боль. Облегчение. Вина.       — Нормально, — говорит он. — Живу.       — Это не ответ.       — Другого нет.              Он усмехается. Коротко, безрадостно. Затягивается. Выдыхает дым в небо. Чарли и Зик переглядываются. Я вижу это краем глаза, но не комментирую. Пусть думают что хотят. Пусть догадываются. Мне всё равно.       — Ладно, — Чарли отталкивается от машины, потягивается. — Давайте так: вы тут сидите, а я схожу в старбакс за кофе.       — Мне латте, — говорю я.       — Мне тоже, — кивает Зик.       — А мне колу, — добавляет Харлей.       — Колу ему, — Чарли закатывает глаза. — Ладно, идиоты. Ждите.              Чарли уходит, и мы остаёмся втроём. Зик — стоящий рядом, я — на капоте, Харлей — на асфальте. Тишина — не неловкая, не давящая. Своя. Тёплая.       — Ари, — Зик нарушает молчание. — Ты в порядке?              Я поворачиваюсь к нему.       — В порядке, — вру я.              Он смотрит на меня долго, внимательно. Я чувствую, как он сканирует моё лицо — бледное, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. Он всегда видел больше остальных.       — Ладно, — кивает он. — Не буду лезть.              В его кармане вибрирует телефон. Зик достаёт, смотрит на экран, хмурится.       — Чёрт, — бормочет он. — Это клиент. Извините, ребят, надо ответить.       Он встаёт, отходит в сторону к дорожному ограждению. Я слышу обрывки его разговора: «Да, всё готово», «Запуск на следующей неделе», «Бюджет утверждён». Голос у него деловой, спокойный. Такой, каким он говорит с заказчиками, когда нужно продать проект.              Харлей докуривает сигарету, затаптывает окурок кроссовком. Потом поднимает голову. Смотрит на меня. Я отвожу взгляд. Не могу смотреть ему в глаза. Слишком много всего. Тот вечер. Его кулаки. Кровь на его рубашке. То, как он нёс меня на руках, как баюкал, как шептал: «Всё будет хорошо». Я не верю в «всё будет хорошо». Но ему я верю. И это пугает.              Харлей встаёт. Медленно, почти лениво. Потягивается, закладывает руки за голову, смотрит на небо. Потом делает шаг ко мне. Останавливается прямо перед капотом, между моих колен. Я не двигаюсь. Не могу. Тело застыло, как в тот вечер, когда Генри навалился на меня. Только сейчас — не страх. Другое.       — Ари, — говорит Харлей. Тихий голос, почти шёпот. — Смотри на меня.       Я поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Карие, с золотыми искрами. В них — что-то, чего я не могу прочитать. Тревога. Нежность. Боль. Он протягивает руки. Берёт мои. Ладони — тёплые, шершавые, с мозолями. Его пальцы смыкаются на моих, и я чувствую, как они дрожат. Не у меня. У него. Я вздрагиваю. Не от прикосновения — от того, как осторожно он это делает. Будто я могу разбиться. Будто я уже разбита.       — Холодные, — замечает он. — Как лёд.       — Нормально, — шепчу я.       — Не нормально.              Он трёт мои ладони большими пальцами. Медленно, круговыми движениями. Согревает. Я не отнимаю рук. Не могу. Они как будто не мои. Как будто я смотрю на себя со стороны — на девушку, сидящую на капоте чёрной Хонды, на парня, который стоит между её колен и держит её за руки. Внутри — пустота. Выжженное поле. Два дня назад я чуть не стала жертвой. Два дня назад я снова увидела Логана перед глазами. Два дня назад Харлей выломал дверь. А сейчас он стоит здесь, и его пальцы переплетены с моими, и он смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.              Харлей выпускает одну мою руку, переносит её мне на шею и мягко тянет на себя. Не настойчиво. Послушно, как в трансе, я подаюсь вперёд, сползая к самому краю капота. Он наклоняется, и в следующую секунду упирается своим лбом в мой.              Мир сужается до этого короткого расстояния. Я закрываю глаза. Слышу его тяжёлое, чуть неровное дыхание. Пахнет табаком и ментолом. От его кожи идёт такое осязаемое, плотное тепло, что меня начинает мелко трясти.       — Ты вообще спала? — его хриплый шёпот вибрирует прямо у моих губ.       — Пару часов, — выдыхаю я, боясь пошевелиться. Боясь разрушить это. — Всё нормально, Харли.       Харлей едва заметно качает головой, не отстраняясь. Его лоб трётся о мой, и этот жест — такой чистый, без капли пошлости — выворачивает меня наизнанку.       — Хватит врать мне, Ари, — шепчет он, и его рука на моей шее сжимается чуть крепче, удерживая, заземляя. — Я же вижу. Ты едва дышишь.       — Я дышу.       — Ни черта ты не дышишь. Замерла вся.              Он глубоко вздыхает, словно пытается вдохнуть воздух за нас обоих. Из-за его плеча доносится далёкий гул чикагского трафика, но здесь, на заплеванном асфальте парковки, время застыло.       — Я здесь, — говорит он тихо, раздельно, прямо в мои полуоткрытые губы. — Я рядом, слышишь? Ты не одна. Больше нет.              У меня судорожно перехватывает горло. Горький, горячий ком подступает так близко, что глаза начинает щипать. Мне хочется вцепиться в его куртку, спрятать лицо у него на груди и просто завыть от усталости, от Логана, от страха за отца. Но я только сильнее сжимаю его пальцы.              Харлей ловит этот мой судорожный вдох. Его взгляд опускается на мои губы, задерживается там на долю секунды — долгую, мучительную, — а затем он снова смотрит мне в глаза. И в этом взгляде нет той привычной наглости или похоти, с которой он обычно зовёт меня к себе в кровать. Там что-то совсем другое. Тяжёлое, собственническое и... испуганное. Будто он сам злится на то, как сильно его ко мне тянет.       — Я выгрызу любого, Ри-Ри, — вдруг добавляет он, и его голос падает до едва различимого рокота. Он подаётся ещё на миллиметр ближе, так что я чувствую кончиком носа его кожу. — Слышишь? Больше никто до тебя не дотронется. Я не позволю. Даже если мне придётся сжечь этот чёртов город.              Внутри меня что-то болезненно переворачивается. Это не просто слова левого человека, с которым мы иногда делим одну постель, чтобы забыться. В его хрипе столько глухой, отчаянной преданности, что у меня кружится голова. Харли всегда строит из себя циника, которому плевать на весь мир, но сейчас его броня трещит по швам прямо передо мной. И самое страшное — я не хочу его отталкивать.              Где-то на периферии сознания вспыхивает мысль о Стиве. Безопасный, правильный, любящий Стив. Мой якорь. Моё спасение. Но Стив сейчас далеко — в своей чистой, правильной жизни, где нет крови, опасности и грязи. А Харли — здесь. Он пахнет дорожной пылью и табаком, он держит меня так, словно я его единственная ценность, и я до боли, до дрожи в коленях нуждаюсь в этом его удушающем, порочном тепле. Мне страшно признаться себе, что Стив — моя любовь и моё прошлое, но Харли... Харли — это мой кислород прямо сейчас, в этом грязном настоящем.              Я приоткрываю рот, чтобы сказать что-то, сама не зная что — остановить его или, наоборот, умолять не отпускать, — но звук застревает в сиплом горле. Харлей медленно переводит руку с моей шеи выше, его большой палец осторожно очерчивает линию моей скулы, стирая невидимую пылинку. Это движение такое трепетное, почти благоговейное, что у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня так, будто я — его персональный грех, от которого он не в силах отказаться, даже если это его погубит.              Краем глаза я замечаю, как в нашу сторону падает длинная тень… Зик возвращается. Он зажимает телефон в ладони, уже опустив его от уха. Шаги стихают в трёх метрах от Хонды. Я замираю, но Харлей не отстраняется сразу. Он медлит секунду, словно намеренно крадёт это мгновение у Зика, у больницы, у всего мира. Только потом он медленно, нехотя поднимает голову.              Я открываю глаза. Зик стоит, засунув свободную руку в карман джинсов. Его лицо напряжено, между бровей залегла глубокая складка. Он смотрит на нас — на Харлея, всё ещё стоящего между моих ног, на наши переплетённые пальцы. В его взгляде нет злости, но есть тяжёлое, глухое неодобрение. Предостережение. Он переводит взгляд с Харлея на меня, и в его глазах читается чёткое: «Что вы творите? Только этого нам сейчас не хватало».              Харлей плавно делает шаг назад, отпуская мои руки. Кожа тут же обжигает утренним холодом. Он оборачивается к Зику, засовывает руки в карманы толстовки и смотрит на него в ответ — в упор, вызывающе, с немым вызовом: «Не лезь».              Зик ничего не говорит. Он молча прочищает горло и отводит взгляд в сторону заправки, откуда как раз появляется Чарли, балансирующий с картонной подставкой, в которой дымятся четыре стакана.       — Короче, там нормальных пончиков не было, — громко орёт Чарли, шлёпая кроссовками по лужам. — Взял химозные с розовой глазурью. Ари, один с посыпкой твой, даже не думай отказываться.              Я отвожу взгляд от ребят, боясь выдать свои эмоции. Сэмми шевелится возле меня, поднимает голову, смотрит на меня влажными глазами. Я глажу его за ухом.       — Скучаешь, малыш? — шепчу я. — Я тоже.       Он тычется носом в мою ладонь. Лизнул.       — Держи, — он протягивает мне стаканчик. — Твой.       — Спасибо.              Я беру его. Горячий, почти обжигающий. Делаю глоток. Хорошо.       — Слушай, — Чарли смотрит на меня. — Ты слишком мало ешь. И слишком много куришь.       — Я курю нормально.       — Я серьёзно, — он не улыбается. — Мы волнуемся.       — Знаю.       — Тогда почему не отвечаешь на звонки?       Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что, если начну объяснять — придётся рассказывать про тот вечер.       — Устала, — говорю я наконец. — Просто устала.       Чарли смотрит на меня долго, внимательно, но не спрашивает.       — Ладно, — кивает он. — Но если что — мы рядом.       — Обязательно.       Мы сидим в тишине. Пьём кофе. Смотрим на больницу. Солнце поднимается выше. Свет падает на стеклянные стены, отражается, режет глаза. Я щурюсь, но не отвожу взгляд.       — Знаешь, — говорит Харлей, — я иногда думаю: как мы вообще выжили?       — Не знаю, — пожимаю я плечами.       — Я знаю, — Зик поворачивает голову, смотрит на нас. — Потому что мы вместе.       — Звучит как дешёвый фильм, — усмехается Чарли.       — А это и есть дешёвый фильм, — парирует Зик. — С плохими спецэффектами.       Мы смеёмся. Негромко, но искренне. Я смотрю на них. На Чарли, который ворчит, но при этом придерживает мой стаканчик, чтобы я не уронила. На Зика, который жмурится на солнце и выглядит как большой, добрый медведь. На Харлея, который сидит на асфальте, и смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.       Вот она. Моя банда. Люди, которые вытащили меня со дна столько раз, что я сбилась со счета. Люди, которые не задают вопросов, когда я молчу. Не требуют объяснений, когда я плачу. Просто есть. Рядом. На мгновение мне становится тепло. Не от солнца. От них.       А потом — холод. Как удар. Врачи сказали, что отцу лучше. Что он может выйти из комы сегодня-завтра. Я должна радоваться. Должна быть счастлива. Должна сидеть у его кровати и держать за руку. Но внутри — выжженное поле. Два дня назад я чуть не стала жертвой. Два дня назад я снова увидела Логана перед глазами. Два дня назад Харлей выломал дверь. Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Мелко, противно, предательски.       — Ари? — Зик касается моего плеча.       — Я здесь, — говорю я. — Я здесь.       Но я не здесь. Я там — в той комнате, с тем парнем, с его руками на моей шее.       — Ари, — Харлей встаёт. Подходит ближе. Останавливается в шаге. — Смотри на меня.       Я поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Карие с золотыми искрами. В них — что-то, что возвращает меня в реальность.       — Ты в безопасности, — говорит он. Тише, чем нужно. Только для меня. — Мы здесь. Никто тебя не тронет.       — Знаю.       — Дыши.              Я делаю вдох. Глубокий, медленный. Выдох. Ещё вдох. Ещё. Харлей кивает, не сводя с меня глаз.        — Молодец.              Мы проводим у машины ещё около часа. Время тянется резиново, лениво, укутанное в запах табачного дыма, химозной розовой глазури и пустых разговоров, которые парни заводят только ради того, чтобы занять тишину. К десяти утра воздух на парковке теплеет, но внутри меня по-прежнему держится этот странный, арктический холод. Мне нужно возвращаться в палату.       — Мне пора, — тихо говорю я, сползая с капота. Ноги после долгого сидения кажутся чужими.       — Тринадцатый, прогрей пока тачку, — бросает Харлей, закидывая пустой пакет из-под фастфуда в мусорный бак. — Я провожу её до лифта. Куртку заберу потом.              Зик, уже открывавший пассажирскую дверь, замирает. Он медленно переводит взгляд с Харлея на меня. В его глазах снова вспыхивает то самое глухое, тяжёлое неодобрение, которое я видела час назад. Он ничего не говорит Харлею, но этот взгляд буквально кричит о том, что границы дозволенного сейчас трещат по швам.              Прежде чем отвернуться, Зик подходит ко мне. Его лицо смягчается, он притягивает меня к себе и слегка кружит в объятиях, отрывая мои кеды от асфальта. Этот жест такой привычный, уличный, до боли родной.       — Пиши нам чаще, ладно? — негромко просит он, опуская меня на землю и заглядывая в лицо. — Прямо в общий чат. Мы все переживаем из-за тебя, Ари. Серьёзно.       — Хорошо, — обещаю я, пытаясь выдавить подобие улыбки.              Затем ко мне подскакивает Чарли. Он сгребает меня в охапку, утыкается носом в макушку и сжимает так крепко, что у меня хрустят рёбра. От него пахнет машинным маслом и мятным орбитом.       — Давай, мелкая. Если этот старик решит закапризничать — звони, я приеду и поговорю с ним по-мужски, — ворчит он, но в его голосе столько искренней, щемящей теплоты, что у меня на секунду перехватывает дыхание.                     Они остаются у машины, а мы с Харлеем направляемся к раздвижным стеклянным дверям больницы. Он идёт чуть впереди, закрывая меня широкими плечами от встречного ветра. Между нами — гулкое молчание. Я чувствую, что он не хочет просто так отпускать меня, суховато попрощавшись на глазах у парней, как остальные. Ему нужно больше. Мне, если честно, тоже.              Мы заходим в стерильный, залитый белым светом вестибюль. Автоматические двери за нашими спинами с шипением закрываются, отсекая парковку. Пройдя чуть вглубь, к повороту на лифтовой холл — туда, куда точно не дотягиваются взгляды Чарли и Зика через стёкла, — Харлей резко останавливается.              Он оборачивается и, не говоря ни слова, делает шаг ко мне. Его руки ложатся мне на спину, и он притягивает меня к себе. На этот раз — крепче, чем на парковке. Намного крепче. Я послушно утыкаюсь лицом в его толстовку, прямо в грудь, и выпускаю длинный, дрожащий, бесконечно усталый выдох. Вся моя напускная стойкость, которую я держала перед парнями, осыпается на этот больничный линолеум. Под моей щекой ровно и мощно стучит его сердце. Харлей утыкается подбородком в мои волосы, его ладони медленно двигаются по моей спине, баюкая, пряча от всего мира.       — Поспи немного днем, хорошо? — его голос звучит глухо, он почти упрашивает меня, и в этом шёпоте столько непривычной для него, отчаянной нежности. — Тебе нужен нормальный сон, Ари. Не эти обрывки.       — Хорошо, — тихо киваю я ему прямо в грудь, впитывая его тепло.       — Обещай мне, Ри-Ри.       Он слегка отстраняется, вынуждая меня поднять голову. Его пальцы ложатся мне на подбородок, мягко, но настойчиво заставляя смотреть на него.       — Да... — шепчу я, чувствуя, как глупо и беспомощно кружится голова. — Конечно. Обещаю.              Наши лица оказываются слишком близко. В его карих глазах — целая буря, которую он отчаянно пытается сдержать. На секунду мне кажется, что Стив, Чикаго, банда — всё это растворяется, оставляя только его пальцы на моей коже.       — И помни: мы рядом, — тихо произносит Харлей.              Его дыхание обжигает мои потрескавшиеся губы за мгновение до того, как он наклоняется и целует меня на прощание. Этот поцелуй — неторопливый, горьковатый от табака, тягучий и слишком глубокий для простого «пока». В нём — всё то, о чём мы оба упрямо молчим. Желание уберечь, спрятать, присвоить.              Когда он отстраняется, у меня внутри всё дрожит. Харлей делает шаг назад, бросает на меня последний, долгий взгляд и разворачивается к выходу. Я остаюсь одна в пустом холле. Несколько секунд просто стою, прижимая пальцы к губам, которые всё ещё горят от его поцелуя. Сердце колотится где-то в горле.              Лифт увозит меня на третий этаж. Металлические двери разъезжаются с тихим тиканьем. Стерильный запах антисептиков и лекарств тут же забивает лёгкие, вымывая остатки запаха Харлея. На посту медсестёр непривычно тихо, никто не обращает на меня внимания. Я медленно иду по длинному коридору, толкая тяжёлую дверь палаты интенсивной терапии. Внутри полумрак, жалюзи наполовину задернуты. Мониторы слежения ровно, убаюкивающее пищат, показывая стабильный ритм сердца. Папа лежит на спине, его лицо выглядит чуть более живым, чем вчера, на щеках появился едва заметный оттенок тепла.              Я тихо подхожу к кровати, сажусь на уже знакомый пластиковый стул и беру его большую, неподвижную ладонь в свои руки.       — Вот я и вернулась, пап, — шепчу я в пустоту палаты, устраивая голову на краю его матраса и закрывая глаза.              Я открываю глаза. Сначала я не понимаю, где нахожусь. Вокруг — зелень. Мягкая, сочная, яркая — такая, какая бывает только в начале июня, когда трава уже набрала силу, а листья на деревьях ещё не успели покрыться городской пылью. Солнце пробивается сквозь кроны, рисует на земле танцующие блики. Где-то вдалеке кричат птицы.              Я стою на тропинке. Под ногами — мягкая земля. Слева — озеро. Вода сегодня спокойная, почти неподвижная, отражает небо и облака. Справа — деревья, старые, раскидистые, с мощными стволами и ветвями, которые тянутся к солнцу.              Парк Хорнер.              Я узнаю его сразу. Каждое дерево, каждый куст, каждую тропинку. Мы гуляли здесь с Ви и Мэтти. Летом, когда мы с ней ходили на группу поддержки. Я помню те дни. Мы сидели на полянке в тени, ждали, когда начнётся собрание, и болтали. О чём угодно — о парнях, о музыке, о том, что купим, когда разбогатеем. Мэтти иногда присоединялся, приносил кофе из ближайшей забегаловки, курил и посмеивался над нашими глупыми планами. А потом уходил на работу. В бар.              Сейчас здесь пусто. Ни души. Только я, деревья и озеро. Тишина стоит такая, что слышно, как ветер колышет траву. Я делаю шаг. Ещё один. Иду по тропинке вдоль воды. И вдруг понимаю: я ничего не чувствую. Ни тревоги, ни боли, ни страха. Мысли пусты. В голове — тишина. Не та, давящая, которая была в больнице, когда я сидела у кровати отца и ждала, когда он откроет глаза. Другая. Спокойная. Та, которая бывает только во сне. Или когда ты уже сдался.              Я иду по тропинке, смотрю на озеро, на деревья, на небо — и мне кажется, что я могу идти вечно. Никуда не спешить. Ни о чём не думать.       — Ария.              Голос. Знакомый. До боли. Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Я медленно поворачиваюсь.              Она стоит в трёх метрах от меня. В розовом топе — том самом, который она обожала, с вырезом на спине и тонкими бретельками. В чёрных джинсах, которые когда-то были моими, но она их присвоила, сказав: « Делись, подружка.». Светлые волосы распущены, падают на плечи. На ногах — кеды, такие же, как у меня сейчас.              Ви.              Настоящая. Живая. Не фотография на телефоне, не голос в записи, не призрак, который приходит по ночам в кошмарах. Она здесь. Улыбается.       — Ви, — выдыхаю я. И чувствую, как слёзы подступают к горлу. — Ви, это ты?       — Я, Ри-Ри, — она улыбается. Грустно, тепло, по-своему. — Кто же ещё?              Я делаю шаг к ней. Потом ещё один. Хочу обнять, прижаться, вдохнуть её запах — тот самый, вишнёвую колу и тонкие сигареты. Но останавливаюсь в шаге. Боюсь. Вдруг она исчезнет? Вдруг это сон? Вдруг если я коснусь её, она рассыплется в пыль, как уже делала столько раз?       — Прости, — говорит она, и в её голосе — горечь, которой я не помню. — Я редко навещаю тебя. Знаю, как тебе больно меня видеть. Прости, что оставила тебя.       — Нет, — вырывается у меня. Голос дрожит, срывается. — Нет, Ви, не извиняйся. Пожалуйста. Ты не виновата. Ты никогда не была виновата.       — Была, — она качает головой. — Я обещала, что буду рядом. А потом… ушла.              Она подходит ближе. Берёт мои ладони в свои. Её руки — тёплые, живые. Не ледяные, как в том сне. Настоящие.       — Идём, — говорит она, тянет меня за собой.       — Куда? — спрашиваю я, хотя знаю.       — Туда. На нашу полянку.              Она ведёт меня по тропинке. Мимо старых дубов, мимо вишен, которые только зацветают, мимо скамейки, на которой мы когда-то сидели и считали голубей.              Вот она. Поляна. Та самая, где мы прятались от солнца. Где пили кофе и курили, споря о том, есть ли жизнь после смерти. Где Мэтти рассказывал свои дурацкие истории, а мы смеялись до колик.              Ви садится на траву. Я сажусь рядом. Между нами — расстояние в ладонь. Как раньше.       — Я скучаю, — говорю я. Смотрю на озеро, на воду, которая кажется бесконечной. — Я так скучаю по тебе, Ви. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.       — Я знаю, — она кладёт голову мне на плечо. — Я тоже скучаю.       — Там, — я киваю куда-то в сторону, — там так плохо. Без вас. Без тебя. Без Мэтти. Я не знаю, как жить. Я не знаю, зачем.       — Ари…       — Нет, дай закончить, — перебиваю я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я хочу уйти. К вам. Туда, где вы. Здесь так спокойно. Здесь нет боли, нет страха, нет этих бесконечных счётов, больницы, отца… Здесь только ты и я. И озеро.       — Здесь нет жизни, — тихо говорит Ви.       — А там есть? — я поворачиваюсь к ней. Смотрю в её глаза — карие, глубокие, с золотыми искрами. — Там я существую. Дышу, ем, сплю. Но не живу.       — Ты живёшь, Ари, — она касается моей щеки. Пальцы — тёплые, сухие. — Просто ты этого не замечаешь.       — Я не хочу замечать.       — Хочешь.       — Не хочу.       — Хочешь, — повторяет она. Упрямо, как всегда.              Я замолкаю. Смотрю на озеро. Вода сегодня необычная — спокойная, но какая-то тяжёлая. Как свинец.       — Ари, — Ви берёт меня за руку. Сжимает. — Ты должна держаться.       — Зачем?       — Ради себя. Ради тех, кто тебя любит.       — А вы? — я смотрю на неё. — Вы меня любите?       — Очень, — она улыбается. — Поэтому и прошу: держись.              Я молчу.       — Скоро пойдёт дождь, — говорит она вдруг. Голос становится тише, серьёзнее. — Очень сильный дождь, Ари.       — Дождь? — я смотрю на небо. Оно чистое, без единого облака. — Какой дождь? Ты о чём?       — Ты не должна утонуть, — продолжает она, не отвечая. — Ты должна плыть. Даже когда кажется, что сил нет. Даже когда вода заливает глаза и нечем дышать. Ты должна плыть.       — Ви, я не понимаю…       — Поймёшь потом, — она сжимает мою руку сильнее. — Обещай мне. Обещай, что не утонешь.       — Обещаю, — шепчу я. — Но…       — Никаких «но».              Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Тревога. Надежда. Любовь.       — Держись ради меня, — говорит она. — Пожалуйста.              Я киваю. Не знаю, о чём она говорит. Не знаю, какой дождь. Не знаю, почему должна плыть. Но я киваю. Потому что она просит. Потому что я не могу ей отказать.              Мы сидим в тишине. Слушаем птиц, ветер, озеро. Я закрываю глаза.       — Ви, — зову я. — А где Мэтт?              Она не отвечает. Я открываю глаза. Поворачиваюсь к ней. Она смотрит на озеро, на воду, на горизонт. Её лицо — спокойное, но в глазах — боль.       — Где Мэтт? — повторяю я. — Почему он не снится мне? Почему он не приходит? Почему он не с тобой?              Она молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться.       — Ви?              Она поворачивается ко мне. Смотрит в глаза. В её взгляде — такая глубокая, невыносимая грусть, что у меня перехватывает дыхание.       — Его нет здесь, Ария, — тихо говорит она. — Мне так жаль.       — Как нет? — я чувствую, как внутри всё леденеет. — Что значит «нет»? Он же… он умер. Он должен быть там, где ты. Вы же вместе.       — Мы не вместе, — она качает головой. — Он не здесь.       — Где же он?              Она не отвечает. Только смотрит на меня — и в её взгляде столько всего, что я не могу разобрать.       — Ви, пожалуйста, — я сжимаю её руку. — Скажи мне. Где Мэтт?       — Не сейчас, — она поднимается. — Не сейчас, Ари.       — Ви!              Её лицо становится размытым, будто я смотрю на него сквозь мутное стекло.       — Ви, не уходи! — я вскакиваю. Хватаю её за руку, но пальцы проходят сквозь воздух. — Пожалуйста! Не оставляй меня!       — Прости, — шепчет она. — Я должна.       — Нет! — кричу я. — Ты не должна! Ты обещала! Ты обещала, что будешь рядом!       — Я рядом, — она улыбается. Грустно, тепло, по-своему. — Всегда. Просто ты меня не видишь.       — Ви…              Её силуэт тает. Как дым. Как утренний туман над озером.       — Не уходи! — я пытаюсь ухватится за неё, но ничего не выходит. Тело не слушается, оно как будто приросло к земле. — Ви! Пожалуйста!              Она смотрит на меня. В последний раз. Её глаза — карие, глубокие — полны слёз.       — Проснись, — шепчет она.       — Ви!       — Проснись, Ария.              Мир вокруг меркнет. Зелень блекнет, озеро темнеет, небо сжимается.       — ПРОСНИСЬ!              Я резко распахиваю глаза. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, на лбу — холодный пот. Сон ещё держит меня, не отпускает — я вижу лицо Ви, её глаза, её прощальную улыбку.              Ещё до того, как я открыла глаза, я поняла — тишина неправильная. Монитор. Он не пищит. Я не слышу привычного ритмичного пиканья, которое стало фоном моей жизни за последние недели. Вместо этого — долгий, непрерывный, оглушительный гудок. Он заполняет палату, вгрызается в уши, в виски, в самую глубину сознания. Я медленно поворачиваю голову. Экран показывает прямую линию и изредка какие-то восходы.       — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. — молю я про себя.              Я беру руку отца, она ледяная.       — Папа? — мой голос — чужой, тонкий, испуганный. Я не узнаю его. — Папа!              Он не отвечает. Его лицо — бледное, неподвижное, с закрытыми глазами — выглядит так же, как и вчера. Как и час назад. Как и минуту назад. Но что-то изменилось. Я чувствую это. Кожей, воздухом, тишиной, которая заполнила палату поверх этого проклятого гудка.       — Папа! — я вскакиваю, хватаю его за руку. Она тёплая. Ещё тёплая. — Папа, слышишь меня? Папа!              Дверь распахивается. В палату влетают врачи, медсестры — много людей, синие халаты, белые халаты, чьи-то руки, чьи-то голоса. Я не различаю лиц.       — Отойдите, пожалуйста!              Кто-то отодвигает меня. Сильные руки хватают за плечи, оттаскивают от кровати.       — Нет! — кричу я, пытаясь вырваться. — Нет, пустите! Папа!       — Ария, — голос Кэтрин. Тёплый, знакомый, но сейчас — испуганный. Она прижимает меня к себе, закрывает от всего этого ужаса. — Ария, посмотри на меня. Дыши.       — Папа! — я не слышу её. Не вижу. Только он. Только его лицо, которое становится всё бледнее. Только прямую линию на экране. Только этот бесконечный, леденящий душу гудок.       — Разряд!              Дефибриллятор. Я слышу, как заряжаются пластины. Вижу, как врач прижимает их к груди отца. Его тело выгибается дугой.       — Ещё!              Ещё разряд.       — Нет пульса!              Чьи-то руки ритмично давят на грудную клетку.       — Адреналин!       — Ещё разряд!              Время замедляется. Каждая секунда растягивается в бесконечность. Я стою в углу, прижатая к стене руками Кэтрин, и смотрю. Смотрю, как они борются за его жизнь. Как бьют током, качают сердце, вливают лекарства. И я ничего не могу сделать. Только смотреть.              Слова Ви эхом отдаются в голове: «Скоро пойдёт дождь, Ари. Очень сильный дождь. Ты не должна утонуть. Ты должна плыть».              Дождь. Я не чувствую дождя. Только этот ледяной ужас, который разливается по венам, замораживает кровь, останавливает сердце.       — Время, — голос врача. Холодный, профессиональный, безжалостный.              Я смотрю на часы над дверью. 17:17.       — Время смерти — семнадцать семнадцать.              Он сказал «смерть». Я слышу это слово, но не понимаю. Оно не складывается в предложение, не встраивается в реальность. Оно висит в воздухе, чужеродное, неправильное.       — НЕТ! — крик вырывается из меня. Нечеловеческий, дикий, полный такой боли, что горло раздирает в кровь. — НЕТ! НЕ ПРАВДА! ОН НЕ МОГ! ОН ОБЕЩАЛ! ОН ОБЕЩАЛ МНЕ!              Кэтрин держит меня. Крепко. Не отпускает.       — Ария, — шепчет она. — Ария, прости. Мы сделали всё, что могли.       — НЕТ!              Я вырываюсь. Падаю на колени у кровати. Беру его руку.       — Папа, — шепчу я. — Папа, проснись. Пожалуйста. Ты не можешь. Ты не имеешь права. Ты обещал. Ты обещал, что мы пойдём гулять. Что ты купишь мне кофе. Что мы будем сидеть на лавочке и смотреть на озеро. Ты обещал, папа. Ты не можешь… не можешь…              Слёз нет. Я чувствую, как они подступают, как жгут глаза, как сжимают горло. Но они не текут. Не могут. Потому что внутри — пустота.              Кэтрин поднимает меня. Обнимает. Я чувствую её тепло, её слёзы на своей щеке.       — Я так сожалею, Ария, — шепчет она. — Я так сожалею.              Я не отвечаю. Не могу. Смотрю на отца. На его лицо — спокойное, мирное, будто он спит. Будто в любую секунду откроет глаза и скажет: «Ария, моё солнышко». Но он не откроет. Никогда.              Врачи расходятся. Кто-то что-то говорит, что-то записывает, заполняет бумаги. Я не слышу. Не вижу. Только его. Кэтрин ведёт меня к стулу. Усаживает. Накрывает пледом плечи — тем самым, которыми я укрывалась все эти ночи.       — Я принесу тебе воды, — говорит она.              Я киваю. Не потому, что хочу пить. Потому что не могу сказать «нет».              Она уходит.              Тишина. Не та, которая была в палате раньше — с писком мониторов, с его дыханием, с моими шёпотом. Другая. Абсолютная. Бесконечная.              Я глажу пальцы отца — такие холодные, такие неподвижные.       — Папа, — шепчу я. — Что мне теперь делать? Как жить? Ты научил меня всему, кроме одного — как жить без тебя.              Я кладу голову на его руку. Закрываю глаза. В темноте — его лицо. Живое. Улыбающееся.       «Ты моя главная гордость, Ария».              Я так и не стала той, кем он хотел меня видеть. Не стала хорошей дочерью. Не стала хорошим человеком. Я лгала, пряталась, топила себя в наркотиках и алкоголе, торговала тем, что убивало людей. А он всё равно любил меня. Всё равно верил. Всё равно надеялся.              Я подвела его.       Та часть меня, которая ещё пыталась сохранять остатки той прежней Арии — той, что улыбалась, той, что верила в лучшее, той, что была «солнышком» для папы, — она умерла вместе с ним. Я чувствую это. Как холод. Как лёд, который растекается по венам, замораживает кровь, превращает сердце в камень.              Кэтрин возвращается со стаканом воды. Я беру, делаю глоток. Вода — безвкусная, как всё вокруг.       — Ты хочешь, чтобы я кому-то позвонила? — спрашивает она. — Твоим друзьям?              Я качаю головой.       — Потом, — шепчу я.       — Ария…       — Потом, — повторяю я.              Она кивает. Садится рядом. Молчит.       — Прости, пап, — шепчу я. — Что не смогла тебя уберечь.        Мы сидим в тишине. Кэтрин гладит меня по плечу. Я смотрю на отца и думаю. Обо всём. И ни о чём. О том, как мы гуляли, когда я была маленькой. Как учил кататься на велосипеде. Как держал за руку, когда мне было страшно. Как плакал на моём выпускном. Как гордился, когда я поступила в колледж. О том, как я отдалилась. Как перестала звонить. Как врала ему про работу, про учёбу, про свою жизнь. Как боялась, что он узнает правду — и разочаруется.              Он всё равно узнал. В конце. Я рассказала ему. Всё. Про Харлея, про наркотики, про полицию, про свою ложь. Я смотрела на его лицо, когда говорила. Оно не изменилось. Он не злился, хотя может быть в душе он кричал на меня, он был разочарован во мне, но не мог ответить. Просто слушал.              Я не заслужила его любви. Не заслужила его веры. Но он дал мне их. Всё равно. А теперь — его нет.              Я осталась одна. Не совсем — есть ребята, есть Мэгги, есть Сэмми. Но они не заполнят эту дыру. Не заклеят разрыв. Не вернут мне отца.              Я смотрю на свои руки. На татуировки. На кольцо, которое он подарил мне на день рождения. На браслет Мэтта. Два человека, которых я любила больше всего на свете, ушли.              Я осталась одна.       За окном начинается дождь.