1 глава

Френсис Вебелли прошёл, всего-ничего, пару минут пешком, стараясь отдышаться. Он всё время поправлял безнадежно помятый вид, и, напрочь позабыв смотреть себе под ноги, в конце концов, споткнулся о бесконечные ступени, ведущие вверх. Мужчина и не заметил, как миновал массивные железные ворота, огораживающие здание, и подходил всё ближе к мраморным статуям львов: за свой долгий век изрядно потёртые, застывшие в глубоком покое, расслабленно прикрыв глаза и уткнувшись мордой в крупные лапы, пока густая грива свободно ниспадала по шее, — казалось, защитники уже привыкли к Вебелли и его выходкам, и снисходительно улыбались. Мужчина, подумав о милости львов, коротко прошёлся по фактурной гриве одного, и шагнул в здание увереннее, словно царь зверей даровал доктору силу, что поможет преодолеть любые трудности – упрямство. Хотя, сказать по правде, Френсис и без того был редким упрямцем. Королевское географическое общество встречало гостей неспешным величием каменного кружева. Здание, возведенное ещё в те года, когда архитекторы не стыдились излишеств, вздымалось над Берлингтон-хаус тёмным песчаником – иссеченным временем и лондонской копотью – , не стесняясь своих достоинств и с гордостью презентуя их каждому мимо проходящему. Изнутри всё выглядело ничуть не хуже: вестибюль ослеплял белоснежным хрусталём утонченных люстр; крупная лестница из каррарского мрамора, устланная бордовым ковром, раздваивалась ровно посередине и двумя широкими крыльями уходила вверх — правое вело к залам заседаний и кабинетам особо важных персон, левое — в библиотеку и архив. Перила из зелёно-чёрного малахита сияли полировкой, а на балясинах, изображавших античные амфоры, ковровые ступени лежали плотно, без единой складки, словно кто-то нарочно расправил их перед приходом важного гостя. На светлых стенах, словно сопровождая путника, поднимающегося по лестнице, висели портреты великих. Внимательные взгляды путешественников наблюдали за доктором Вебелли, стремительно ступающего по лестнице: ссутулившийся, он казался совсем непримечательным, но горящие глаза выдавали истинную натуру охотника за правдой — и, непременно, приключениями —, за что путешественники с картин гордо вздергивали носы, будучи уверенными во взъерошенном воробье, в коего, признаться честно, в Обществе уже мало кто верил: Франклин, застывший с секстантом в руке, Ливингстон, опирающийся на ружьё, Бёртон с проницательным прищуром. «Мы видели берега, — казалось, говорили они. — А ты? Что хочешь увидеть ты, воробей?». И в словах их не было неприязненной отстраненности, и Вебелли всё думал, как и его портрет – гордый, статный мужчина с добрым прищуром и любимой тростью-барометром в руке – будет висеть здесь, ведь клочок бумаги с нотами в руке пульсировал, как настоящее сердце, зарождая в душе Френсиса неукротимую, буйную надежду. Он взлетел по ступеням через две, запнувшись на последней, но воодушевление, рвущееся наружу, ураганом смело из мыслей мелкое недоразумение — Вебелли считал, что каждый человек состоит из оплошностей, которые и приводят нас к результатам, поражающим воображение. Приёмная, пропитанная затхлой старостью бумаг и неоправданных ожиданий, встретила Вебелли неодобрительно. За длинным дубовым столом сидел молодой мужчина в очках, пристально рассматривая поспешно вошедшего Френсиса. Глаза секретаря недобро сверкали. — Доктор Вебелли? — Мужчина сцепил пальцы в замок и, выждав короткую паузу, продолжил: — Вас нет в списке. Да и мистер Дент не предупреждал о вашем появлении. — Послушайте, — Френсис подошёл к столу вплотную и опустил на него руки, — к черту списки! У меня срочное дело, — Он выхватил из кармана листок и потряс им перед лицом секретаря, — Не побоюсь этого слова, дело чрезвычайной важности! — Запах табака и чернил въедался под кожу, и, чем дольше мужчина стоял, тем яростнее протестовали его лёгкие: кашель порывался вырваться наружу. Но Вебелли казалось: если сейчас он позволит себе малейшее промедление, то никакой встречи со старшим членом Совета, к которому стекаются все прошения, ему не видать. Усталый взгляд секретаря смотрел сквозь взлохмаченного мужчину, и, казалось, пребывал он сейчас в совершенно ином месте. Он вздохнул, сметая с тем пыль, толстым слоем в углах покрывающую стол. — Мистер Дент занят. Не могли бы вы немного подождать? — Ровный тон секретаря звучал в точности как жужжание мухи в стеклянной банке, — Извольте записаться, как делают это все желающие переговорить с мистером Дентом, и, может, через три недели.. — Мужчина лениво тянул слова, совсем не перенимая той пылкости, с которой говорил Вебелли. — Через три недели будет уже слишком поздно! — Френсис рубанул рукой воздух. Секретарь молча звякнул колокольчиком и из боковой двери сразу же шагнул привратник. Он мягко, но непреклонно взял доктора за локоть. — Как же вы не понимаете.. — Рассеянно-удивленный вздох вырвался из груди и жгучая обида заколотилась внутри. Вебелли повёл плечом, стараясь смахнуть руку привратника, но у него не было ни единого шанса: здоровый детина – в ливрее, с бакенбардами до подбородка – на две головы выше Френсиса держал его крепко и отпускать не намеревался. Доктор хотел было выкрикнуть что-нибудь отрезвляющее разум секретаря, да не успел: дверь зала распахнулась, и вышел Генри Дент в сопровождении двух седых мужчин. — Вебелли? Неужто это опять вы? — Мистер Дент резко прервался на полуслове, ранее дотошно разъясняя что-то собеседникам, разглядев Френсиса. — В прошлый раз вы толковали о брачных танцах.. — Мужчина потёр переносицу, задумавшись, — Скарабеев? Скорпионов? — Стоящие чуть поодаль джентельмены удивленно глядели то на доктора, оставшегося одного — привратник незаметно исчез — , то на мистера Дента. — То было совершенно другое! — Отмахнулся Вебелли и сунул помятую бумагу прямо под нос Генри Денту, — Смотрите, смотрите же! — Джентельмены, — Генри Дент обернулся на сопровождающих, размахивая листком, и на сухих губах его заиграла улыбка, — имею честь представить вам Френсиса Вебелли, — а после шепотом, предназначенным, впрочем, для всех, добавил: — воробей у нас любит создавать вокруг себя неразбериху, — Генри снял цилиндр, отсалютовав, доводя нелепость ситуации до абсурда. Мужчины, стоящие в паре шагов от Генри Дента, переглядывались, скептически щурясь: один скривился в неприятной усмешке, второй хмыкнул в густую бороду. Атмосфера, окружающая Френсиса, давила. Ему вдруг показалось, что все разом обозлились на него за любые, даже самые мельчайшие, промашки в прошлом. Словно зажатый в сужающееся кольцо, доктор не знал, куда деть себя от недовольных взглядов, тёмными щупальцами обвивающими горло. — Вебелли, — Наигранно-ласковые нотки в голосе резанули слух, — займитесь окаменелостями. Сходите в паб, выпейте бренди. Но, ради всего святого, оставьте географию тем, кто знает, где лежит север, — Генри Дент, договорив, разжал руку, и порванные клочки бумаги посыпались на пол. А вместе с тем сыпалось и разочарование. Густое, вязкое, заволакивающее сознание. — Вы ошибаетесь, — Процедил сквозь зубы Френсис, — все вы, — Он оглядел каждого ещё раз: насмешливые взгляды иглами впивались в кожу, и вся боль отдавалась в израненном, глубоко сидящем внутри, чувстве — и была это не простая обида, а что-то куда более крепкое и острое. Мистер Дент напоследок похлопал ссутулившегося, а от того совсем небольшого, Вебелли по плечу и удалился в зал со своими коллегами, что не проронили ни слова. Секретарь вновь взялся за перо, не желая показывать своим видом, что видел неприятный разговор. Френсис Вебелли, оставшись совершенно одиноким, молча вышел из приёмной. В голове стучала одна лишь мысль: он не отступится от своей цели, даже если придётся положить на то всю жизнь.