Второй скачок: Здраствуй, Томас...

И шагнув вперед, Ангел оказался там, где время будто сбилось с шага: у молодого дубка, в стороне от дорог, где даже ветер не торопится. Небо над ним было обычным — серым, терпеливым, без театра. А вот вокруг… было чужое ожидание. Дитя Меропы тихо хныкало, прижимаясь к коре, как будто дерево могло заменить ему ладони. Гарри убрал свои крылья — медленно, бережно, словно не хотел нарушать хрупкое равновесие. Плащ лёг на плечи чуть иначе, воздух стал плотнее, и он понял: здесь он не «посланник», здесь он просто человек, который обязан все сделать правильно. Он опустился рядом и осторожно, почти не дыша, поднял малыша. Тот был тёплым — живым. Хныканье оборвалось на полуслове, когда Гарри завернул дитя в свой плащ, прижал ближе к груди и поймал взглядом — не лицо (оно ещё было слишком маленьким), а саму «форму судьбы», в которой было что-то узнаваемое. — Здравствуй, Томас Гавр Гонт, — тихо произнёс Гарри. И на этот раз ребёнок не только притих — он засиял. Не просто светом. Светом, который будто подтверждал: имя — не звук, а ключ к будущему. Мгновение — и воздух вокруг стал мягче, как если бы сам мир узнал и согласился. Магия, невидимая, но очевидная, признала имя и род. Гарри почувствовал это всем телом: как будто в ладони добавили ещё один слой — тонкий, точный, принадлежащий Гонтам. Как будто кто-то сказал: «Да. Он здесь. Он ваш. Он живёт дальше». А потом мысль пришла ясной, почти голосом — не словами, а пониманием: Ты… очень похож на него. На Гавра — создателя рода Гонт. Гарри на секунду замер. Малыш на его руках был почти копией: сильно уменьшенная, невероятно нежная версия того лица, которое когда-то оживало в памяти. Те же глаза — по цвету те же, только младенчески прозрачные, светлые, будто ещё не до конца выбрали глубину. Тот же разрез — слегка удлинённый, приподнятый к вискам, с обещанием тонкой, аристократически выстроенной линии, когда придёт время. Скулы… они не просто намечались — они обещали стать высокими, узкими, такими, как бывает у крови, которой верили столетиями. И густейшие ресницы — длинные, тёмные, смешно серьёзные для человека, который пока ещё не знает, что такое «быть сильным». В общем — Гавр. Но маленький. Гарри улыбнулся — коротко, едва заметно, так, чтобы не спугнуть свет. — Пойдём домой, малыш, — сказал он. И от этих слов хныканье окончательно ушло, сменившись спокойным, сонным дыханием. Он аккуратно поправил плащ на плече, поднялся на ноги и пошёл туда, где «дом» — не место на карте, а то, что становится настоящим, когда ты берёшь на руки ребёнка и обещаешь: теперь он не один.