Главя девятнадцатая. Волчица меняет шкуру, но не нрав

      На пороге стоял человек, увидеть, которого узница и не чаяла. В её вскрике было больше радости, чем изумления. Что касается вошедшего, то от удивления тот даже выронил травы и ступку из тонких, внезапно дрогнувших пальцев. — Ты? — почти в унисон воскликнули влюблённые. — Да, я, — ответила ничего не понимающая Агнесса. Голова кружилась, её мутило, в глазах темнело, тело казалось сплошной раной, но неугомонная девица вновь была готова рискнуть всем. Ведь теперь она не одна в этом волчьем логове. — Я готова. — К чему? — изумлённо воззрился на любовницу бывший архидьякон. — К побегу. — Ты только очнулась, а уже намереваешься вновь ускользнуть от меня, — в голосе мужчины слышалась уже знакомая Агнессе дьявольская смесь ярости и боли. — Не от тебя, а с тобой. Мы бежим вместе. Время дорого. — Бедное моё дитя! Твой разум помутился. — Ничего подобного. Я всё помню. — Что ты помнишь, несчастная? — То что меня похитили братья твоей очередной шлюхи. И я сбежала от них. Но потом меня вернули негодяям. А ты умудрился проникнуть в их замок. На измождённом лице бывшего церковника читалось нешуточное облегчение. — Хвала Святому Давиду Валлийскому! Ты не утратила разум, чего не скажешь по твоим поступкам. Как ты могла так поступить со мною? Агнесса молчала. Что можно ответить на подобный упрёк? Да, она была неосторожна и неразумна, когда пустилась в путь одна, без надлежащей охраны, решив раз и навсегда развязать узел лжи и обмана. Стало ли ей легче от обнаружения правды? Перед глазами стояла полубезумная Ронвен, укачивающая куклу, которую брошенная девушка принимала за умершего малыша. Вместе с сочувствием к сопернице в строптивице проснулся и гнев по отношению к виновнику её несчастий. — Этот вопрос я должна задать тебе. Как ты мог отказаться от родного ребёнка? Я видела, в кого превратилась эта бедная девушка. Несчастное, забитое создание, почти полностью утратившее рассудок. Дивно, что я сама не стала такой, прожив с тобой почти год. Как же я была права, сбежав от тебя ещё там, в Париже. — Ты всё та же, Агнесса. Готова осудить человека, не зная всех обстоятельств. Я прошу прощения за то, что завёл сей бессмысленный разговор, когда ты нуждаешься в помощи. Сколько раз я клялся, что уже никогда гнев не овладеет мною. Тебе необходим отдых и лечение. Обо всём поговорим после. — Ты ведь не оставишь меня? — робко спросила девица Гиберто. Сама рассердилась на себя за постыдную слабость. — Куда я от тебя денусь? — счастливо отозвался Клод. Это была их излюбленная фраза. Ещё с тех пор, как властный священник увёл из воровского квартала смеющуюся бродяжку. Другая бы на месте Готон плакала бы, упиралась, кричала, сопротивлялась, но девушка решила всё обратить в шутку. Порой её насмешки ранили больнее осиных укусов. — Так где мы находимся? — спросила наутро Агнесса Клода. — У меня в замке. — А как ты оказался в Уэльсе? Неужели ты следовал за мной? — К сожалению, нет. Я вновь утратил разум. Но об этом поговорим позже. — Всё так плохо? Меня пугает неизвестность больше, чем любые скандалы, угрозы и выяснения отношений. Вместо ответа хозяин замка поил строптивую больную поочерёдно отваром из плодов шиповника, коры ивы, зверобоя, мяты и крапивы. Однако на попытку покормить её куриным бульоном с ложечки больная ответила смехом. — Я ещё в состоянии удержать ложку, и если надо будет, то смогу взять и нож. Но даже подобия угрозы не прозвучало в слабом голоске красавицы. — Что со мной случилось? — Ты родилась с покрытой головой, — со вздохом отвечал врачеватель. — Разве тебе неведомо, что после падения с коня нельзя скакать, как косуля? — Но я довольно удачно приземлилась, — возразила несколько пристыженная больная. — Удачно она приземлилась! — возмутился Клод. — Люди, испытавшие сильнейшее потрясение, не сразу чувствуют боль. Ты могла на всю жизнь остаться прикованной к кровати. — Ну тогда бы вашей радости не было бы предела, — не могла не съязвить строптивая девица. — А для утех нашлись бы иные. Свято место пусто не бывает, — почти пропела зловредная пациентка. На лице бывшего церковника читалась столь сильная обида, что дерзостная насмешница замолкла. Поняла, что снова пересекла невидимую грань, отделяющую человека от зверя. Оскорблённый мужчина сжимал и разжимал кулаки. Но это, казалось, его мало успокаивало. Тогда Клод стал биться головой об стену. Агнесса пыталась остановить безумца, но он её почти отшвырнул. Вновь и вновь бился облысевшим лбом о холодный камень, который вскоре окрасился кровью. Тут-то языкастая красавица испугалась по-настоящему. — Хватит! Не вздумай! Ты же разобьёшь себе голову. Клод! Ты же знаешь, что я не со зла. Ну что ты у меня такой впечатлительный. Как по волшебству истерика прекратилась. — Скажи ещё раз, — потребовал мужчина. — Я не со зла, — беспомощно пролепетала Агнесса. Испуганная, ещё не окончательно выздоровевшая женщина дрожала всем телом. И Клод это заметил. Он снова уложил её в постель, укрыл тёплым одеялом и приложил ладонь к гладкому смуглому лбу. Хрупкая женская ладошка в свою очередь коснулась его головы, вытирая кровь. — Что же ты, милый? Зачем так? Ты же весь в крови. — Пустяки, — ответил Клод свистящим шёпотом. — Главное, что ты жива и скоро будешь здорова, что ты здесь. Со мной. Если бы ты знала, что я пережил в эти дни, когда… При одной мысли о том, что могло бы случиться, мне хочется оторвать себе голову и разбить её об стену. — Хорошо что хоть моя голова в безопасности, — пошутила Агнесса, смачивая в серебряном тазике кусок полотна и протирая раны неистового в своих страстях мужчины. Неожиданная мысль пришла в голову молодой женщине. — Так это ты меня нашёл в лесу? — Да, я отправился в Уэльс. Куда ещё ты могла направиться? Не в Париж же. И всяко не в Реймс. В последние дни, в Лондоне, ты буквально бредила этим краем. Проезжая через свои владения, мне показалось, что я услышал твой голос. Он был тихим и почти невнятным. Я было подумал, что мне померещился тихий полуденный напев или болотные чудища меня морочат. Раньше я столько раз слышал твою песню. Только это было, как правило, по ночам, когда я сходил с ума от желания обладать тобой. — А ваши любовницы тоже слышали мою песню? — спросила Агнесса и тут же прикусила язык. Не ровён час безумный лорд начнёт снова, попытается пробить лысой головой стену. Но мучительная ревность — источник всех её бед, по-прежнему не давала покоя. С усмешкой ревнивица вспомнила, как смеялась над ревностью Клода и его радостью, что сама Агнесса может приревновать священника к Гренгуару. В этот раз Клод не вышел из себя. Только мрачно посмотрел на насмешливую красотку и произнёс со странной кротостью: — Можешь оскорблять меня, сколько пожелаешь. Только дай слово, что никогда меня не покинешь. — И вы поверите моему слову? — не могла не бросить злоязычница новый камень в грешника. — Да. Поверю, как в евангельскую истину. Как в слово божье. Ведь любовь — это доверие. — Оно и видно. Вы так мне верили, что посчитаете гулящей девкой из-за невинных шалостей. Так верили, что набросились на Квазимодо из-за простой песенки. Так верили, что приказали убить Квазимодо. Так верили, что… — Если ты планируешь заняться перечислением всех моих грехов и ошибок, то мы так просидим до Страшного суда и умрём от голода. Ты ведь хотела попробовать каул? Теперь я могу исполнить твоё желание. А пока тебе нужно поспать и набраться сил. На следующий день Агнесса ела густую разваристую баранью похлёбку с овощами. — В вашем замке прекрасные повара, — миролюбиво заметила выздоравливающая вышивальщица, чтобы хоть как-то поддержать разговор. — Не буду спорить с тобой, — так же кротко отозвался Клод, — но этот суп приготовил я сам. От удивления черноволосая красавица едва не выронила ложку. — Вы… Ты… Но я думала… — Короткая у тебя память, моя чаровница. Разве ты не помнишь, как я мыл пол в твоей каморке? Я очень способный не только к учению, но и к любой работе. Да, и вообще ко всему. — Я это заметила, — не без лукавства отозвалась Агнесса, с сочувствием поглядев на новоявленного кулинара. — О мой бедный Клод! Я тебя предупреждала, чтобы ты не бился головой о стену с такой нечеловеческой силой. Но мне нравится конечный результат. Против такого помешательства я не имею ничего против. — Откуда ты это взяла? Разве я не могу быть терпеливым и нежным? И бескорыстно заботиться о женщине, которую… Которая является для меня всем? Я был глуп и упрям, будто Валаам. Ты подобна золоту и ртути одновременно. Подвижная, драгоценная и самая нужная. Когда совершилось чудо, я имел неразумие упиваться своим счастьем и усомниться в тебе. Как пресловутый Кедуладер. А ты лежала на земле, не узнавала меня, бредила. Моя маленькая Дженни. Всё повторилось вновь. Только потерять тебя было слишком жестоко. Не веришь, что я изменился? — Я уже однажды тебе поверила, — отозвалась Агнесса, отложив в сторону оловянную тарелку с похлёбкой. Какой тут аппетит, когда речь идёт о столь высоких материях. — Да! Ты полностью права. Тогда я был оглушён свалившимся на меня счастьем. И всё же я старался держать себя в руках. Разве мы не были счастливы? — Этот вопрос я и сама недавно задавала себе, — пожала исхудавшими за время болезни плечиками Агнесса. — И каков был ответ? — Утвердительный. Впервые в жизни я была счастлива. Мы создали настоящую семью. Это не то, что было в Париже. Когда ты посещал меня как клиент куртизанку. — Ну и сравнения у тебя, — раздался измученный голос уязвлённого Клода. — Просто я называю вещи своими именами. Ты спал со мной, одаривал меня, но я не играла решительно никакой роли в твоей жизни. Дочь радости. Шлюхино отродье. Ночная утеха. Проститутка для высокопоставленного клирика, — лукаво пропела безжалостная девица. — Замолчи! — в гневе крикнул её собеседник. — Правда глаза колет, — вне себя крикнула бывшая сожительница священника. — Колет. Но не правда. Ты, кажется, спрашивала, сколько времени ты пролежала в беспамятстве. Так можешь посчитать. Каждый день я резал своё тело. Мне казалось, что пролитая кровь вдохнёт в тебя жизнь. — Абсурд, — пролепетала слушательница, качая кудрявой головкой. Вместо ответа Артур снял котту, за ней на пол приземлилась камиза. — Любуйся, — последовал лаконичный ответ. Агнесса машинально отметила, что порывистый мужчина не добавил обычных «змея», «тварь» или «ведьма».Так было в начале их взаимоотношений. Хотя и тогда он сдерживался из последних сил. Как же иначе, когда избранница обладает далеко не овечьим характером и не голубиной кротостью? Язвительность и ирония слетели с девушки быстрее, чем цветочные лепестки, влекомые ветром. Мгновенно вскочила с постели и провела ребром ладони по мокрой щеке возлюбленного. Прижалась всем телом, с радостью ощутив ответную дрожь. Счастливый мужчина привлёк к себе присмиревшую строптивицу и поцеловал в шелковистую макушку. Через несколько минут, пролетевших быстрее кратчайшего мгновения, Агнесса мягко отстранилась. Её тоненькие пальчики ласково скользили по обнажённому торсу любовника. Подушечки пальцев нежно оглаживали ещё не затянувшиеся раны, воскрешая в исстрадавшемся сердце надежду на лучшее и ничем не замутнённую чистую радость. — Ты… Прости меня… Я снова не сдержался… Я всё распланировал. Тебе нужен отдых. Он тяжело дышал. Агнесса ещё крепче прильнула к худому смуглому телу. — И ты меня тоже прости. Я совсем не такая. Я недостойна тебя. Ты не о таком счастье мечтал. — И что с того? Я грезил об апельсиновых рощах, но беседовать можно и в сени раскидистых дубов. — Так то беседовать, а наши разговоры напоминают состязание в том, кто кого перекричит, — лукаво прищурилась Агнесса. — Не вижу в этом ничего плохого, — нашёлся Клод. — В Уэльсе ценятся сильные и красивые голоса. В былые времена здесь проходили состязания бардов. — У тебя на всё есть ответ. Что касается отдыха, то я уже устала отдыхать. Я хочу выйти из этой комнаты. Поехать к детям. О Квазимодо Агнесса предпочла не упоминать. — Не нужно ехать. Они здесь. И этот… горбун тоже живёт в моём доме. — Что же ты раньше мне не сказал? — Ты не спрашивала. Неделю спустя невеста лорда Артура де Поуиса сидела в соларе за ткацким станком. Госпожа Дженнифер, чьё имя обозначало белоснежный призрак, пыталась выткать гобелен, но мысли её витали далеко отсюда. Сегодня она узнает страшную тайну Артура. А пока она ласкала детей, улыбалась Квазимодо и кормила Жеана крыжовником, замоченным в вине. От своеобразного угощения язык повесы распустился, как летняя роза.