Цвет пепла

Утро субботы не принесло облегчения. Оно вообще ничего не принесло, кроме удушающей, липкой реальности, в которую не хотелось верить. За окном не пели птицы. Небо над городом заволокли тяжёлые, свинцовые, почти чёрные тучи, и по стёклам уныло, монотонно барабанил мелкий, ледяной майский дождь. В квартире стояла мертвенная, оглушительная тишина. Такая глубокая, что было отчётливо слышно, как в гостиной на стене скрежещут старые механические часы. Каждый их тик бил Эбби прямо по оголённым нервам. В воздухе больше не пахло макаронами с сыром, домашним теплом или мамиными цветочными духами. Пахло лекарствами, сыростью и тем самым специфическим, едким запахом корвалола и валерьянки, от которого першило в горле и пересыхали губы. Эбби открыл глаза, но долго, около получаса, просто не мог заставить себя пошевелиться. Он лежал на большой родительской кровати, тупо уставившись в одну точку на потолке, где белела небольшая трещина в штукатурке. Рядом, свернувшись калачиком и беспомощно уткнувшись лицом в подушку, спала мама. Точнее, это был не здоровый сон, а тяжёлое, кошмарное полузабытье, в которое её насильно вогнали сильные успокоительные, оставленные вчера вечером дежурными врачами скорой помощи. Её лицо, обычно такое светлое, нежное и полное жизни, за одну-единственную ночь жутко осунулось. Кожа казалась серой, почти прозрачной, а под закрытыми глазами залегли глубокие, пугающие чернильные тени. Мама выглядела так, словно постарела разом на десять лет. Парень аккуратно, затаив дыхание и стараясь не издать ни звука, сполз с кровати. Ноги оказались ватными, они едва держали его худое тело. Голова гудела и раскалывалась так, словно по затылку со всей дури ударили обухом топора. Каждое мизерное движение давалось с огромным, нечеловеческим трудом, будто к его конечностям привязали чугунные гири. Направляясь к своей комнате, он на секунду замер на пороге кухни. Взгляд зацепился за детали, которые заставили сердце болезненно сжаться. На плите всё ещё стояла та самая кастрюля, в которой мама вчера утром с такой любовью варила для него завтрак. На обеденном столе лежала недочитанная отцом газета, аккуратно сложенная пополам, а рядом стояла его любимая большая кружка с недопитым, уже покрывшимся тонкой плёнкой холодным кофе. Всё вокруг буквально кричало, вопило о присутствии папы. Его домашние тапочки у порога, его куртка на вешалке в коридоре... Но самого папы больше не было. И никогда не будет. При одном лишь воспоминании о вчерашнем кровавом месиве на перекрестке, о груде искореженного, разорванного металла, намотанного на бетонный столб, у Эбби перехватило дыхание. К горлу подступил тугой, тошнотворный комок, заставляя парня судорожно сглотнуть скопившуюся горькую слюну. Он заставил себя сделать шаг назад, зашёл в свою комнату и подошел к платяному шкафу. Нужно было одеваться. Сегодня предстоял самый страшный день в его жизни — опознание, оформление документов, похороны. Телефон в коридоре уже несколько раз надрывно звонил, но у Эбби просто не было сил снять трубку. Парень потянул за ручку шкафа и замер. Взгляд наткнулся на вешалку, где висела его школьная форма. Чистая, аккуратно отглаженная. Ещё вчера он шёл в ней на уроки, злился на Мисс Циркуль, терпел унизительные пинки Оливера и издевки его банды... Сейчас эта форма казалась вещью из какой-то бесконечно далекой, чужой и невероятно счастливой жизни, которая навсегда осталась по ту сторону катастрофы. Эбби медленно перевёл взгляд в самый темный, дальний угол шкафа. Там, на отдельном крючке, одиноко покоился тот самый странный наряд, происхождение которого он никак не мог вспомнить: черное, огромное оверсайз-худи из плотной тяжелой ткани с неестественно глубоким капюшоном и свободные черные спортивные штаны без каких-либо логотипов. По спине подростка пробежал ледяной мороз, а волоски на руках встали дыбом. В голове пронеслась пугающая, шизоидная мысль, от которой перекосило лицо: «Вот почему я не помнил, откуда они... Вот для какого повода они здесь висели. Они просто ждали своего часа». Этот наряд словно был пророчеством. Он ждал дня, когда мир Эбби разлетится в щепки, и парню понадобится одежда, способная полностью спрятать его от внешнего мира, заглушить его боль и скрыть следы побоев. Дрожащими, непослушными пальцами Эбби снял худи с вешалки. Ткань на ощупь оказалась грубой, тяжелой и леденящей. Он быстро натянул штаны, затем просунул голову в горловину худи и сразу же, резким движением, накинул на голову глубокий капюшон. Плотная черная ткань тут же опустилась до самого носа, отбрасывая густую тень на его лицо. Капюшон надежно скрыл багровые ушибы на щеках от кулаков Оливера и кусочки ваты, которые всё ещё торчали из его распухшего, запекшегося носа. В этой черной одежде Эбби почувствовал себя так, словно заживо залез в глухой, бронированный кокон. Это была его личная оболочка, за которой можно было попытаться спастись от удушающего, рвущего грудь горя. Из коридора послышался слабый, прерывистый, больше похожий на хрип голос матери. Она проснулась. Эбби, тихо ступая по паркету, вышел к ней. Женщина стояла в дверном проеме, судорожно держась обеими руками за косяк, чтобы не упасть. Её волосы были спутаны, одежда примята, а глаза... глаза были абсолютно стеклянными, пустыми и не выражали вообще ничего. Она посмотрела на сына, облаченного в мрачный, глухой траурный наряд, но не произнесла ни слова. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь медленно сделала два шага вперед, уткнулась лбом в его плечо и замерла, тяжело и прерывисто дыша. Эбби крепко обнял ее в ответ, чувствуя, как мать мелко, судорожно дрожит всем телом. Всё. Прежнего детства не осталось. Теперь они были вдвоем против этого жестокого, холодного мира. Через час к подъезду с глухим рокотом подъехала массивная черная машина ритуальной службы. Весь последующий день слился для Эбби в одну сплошную, нескончаемую, грязную полосу кошмара, из которой невозможно было проснуться. Сначала был морг. Здание встретило их едким, выворачивающим желудок наизнанку запахом формалина, сырости и хлорки. Вокруг сновали какие-то люди, санитары в грязных халатах курили прямо у черного входа, о чем-то обыденно переговариваясь и смеясь. Для них чужая смерть была просто монотонным конвейером, обычной субботней работой. Молодой полицейский в помятой форме сочувственно, но очень сухо и монотонно просил маму подписать целую стопку каких-то бланков, заявлений и справок. Мама сидела на колченогом стуле в коридоре, её рука с ручкой так сильно тряслась, что она никак не могла попасть в линию подписи. Когда дежурный врач будничным тоном объявил, что нужно пройти на опознание, мама сдавленно вскрикнула и начала оседать на кафельный пол. Эбби из последних сил подхватил её под руки, чувствуя, как у самого подкашиваются колени. Из-за ужасающих, фатальных повреждений тела в момент страшного удара Камаза и, что самое жуткое, из-за того, что папе буквально отсекло голову куском обшивки, санитары настоятельно рекомендовали не открывать гроб на церемонии. — Там... смотреть не на что, пацан. Травмы несовместимы с жизнью, понимаешь? Лица фактически нет. Лучше запомните его живым, — тихо, стараясь не смотреть Эбби в глаза, буркнул усатый гробовщик. Отец уходил из этого мира заколоченным, наглухо закрытым в дешевом деревянном ящике, обитом темной тканью. Словно его индивидуальность, его улыбку, его теплые руки просто стерли, отменили, заменив этим безликим четырехугольным контейнером. Затем был бесконечный переезд на кладбище. Майский дождь за окном автобуса усилился, превращаясь в плотную, серую водяную стену. Он нещадно лупил по крыше машины, заглушая любые звуки. Земля на погосте размокла, превратившись в липкую, глубокую, чавкающую грязь, которая мгновенно налипала на обувь тяжелыми комьями. Возле свежевырытой могилы, из которой пахло сырой глиной и подвальной прохладой, собралось совсем немного народа. Пришли пара коллег отца по автобазе в промокших куртках и несколько дальних родственников, которых Эбби видел от силы пару раз в жизни. Они стояли чуть поодаль под черными зонтами, испуганно косились на заколоченный гроб и тихо, шушукались между собой, бросая на парня косые, жалостливые взгляды. — Бедный мальчик... совсем еще зеленый. А мать-то, погляди, краше в гроб кладут, не вынесет ведь... — доносился до Эбби их приглушенный, мерзкий шепот сквозь шум дождя. Парень стоял у самого края ямы, натянув капюшон худи до самого носа и глубоко засунув руки в карманы спортивных штанов. Он не слышал, что монотонно читал пожилой священник, у него в ушах стоял сплошной, высокочастотный звенящий гул. Капли дождя с громким, четким стуком падали на деревянную крышку гроба, отсчитывая последние минуты пребывания его отца на этой земле. В этот момент в голове Эбби, словно раскаленное железо, вонзилась и провернулась жуткая, разрушительная мысль: «Почему он? Почему погиб папа, а не я? Это ведь я виноват...» Чувство вины, уродливое, липкое и тяжелое, начало медленно, со вкусом душить его изнутри. Ведь если бы вчера утром он не заупрямился, если бы согласился, чтобы отец подвез его до школы, их временной тайминг полностью бы изменился. Они бы выехали на пять минут раньше. Или на пять минут позже. Камаз бы пролетел пустой перекресток мимо. Или... или они хотя бы погибли вместе, там, на этом чертовом столбе, и Эбби не пришлось бы стоять здесь и чувствовать, как его сердце разрывается на куски. Это он задержал отца своими отказами. Это из-за его глупого нежелания ехать в машине папа оказался в той самой точке пространства и времени. Когда рабочие кладбища натянули брезентовые ремни и начали медленно, рывками опускать гроб в сырую, темную бездну ямы, мама не выдержала. Из её груди вырвался дикий, истошный, нечеловеческий крик, полный такой первобытной боли и отчаяния, что несколько птиц с громким карканьем сорвались с соседних старых тополей. Женщина вырвалась из рук державших её родственников и упала на колени прямо в жидкую грязь, пачкая пальто, судорожно хватаясь ногтями за скользкий край могилы. — Нет! Не отдавайте его! Пожалуйста, нет! — кричала она, захлебываясь слезами и дождевой водой. Родственники тут же подбежали, суетливо пытаясь поднять её, что-то бормоча про «надо держаться» и «ему там уже хорошо», но она никого не слышала, продолжая биться в истерике. Эбби стоял как вкопанный, словно его ноги пустили корни в эту кладбищенскую землю. Из-под капюшона по его щекам тоже текли горячие, обжигающие слезы, смешиваясь с каплями дождя и соленой кровью из разбитого Оливером носа, но он не издал ни единого звука. Внутри его грудной клетки как будто выжгли, аннигилировали все эмоции, оставив лишь холодное, мертвое пепелище. Он завороженно, гипнотически смотрел, как рабочие взялись за лопаты и начали безжалостно, грубо бросать тяжелые комья мокрой глины прямо на гроб. Глухой, раскатистый стук земли о дерево звучал как финальный приговор. С каждым ударом лопаты от прошлой, мирной жизни Эбби с треском отламывался и уходил под землю огромный кусок. Через пару мучительных часов всё было кончено. Толпа быстро разошлась, не желая мокнуть под ливнем. На месте глубокой ямы вырос уродливый, свежий холм серой земли, усыпанный дешевыми, кричаще-яркими пластиковыми венками с черными лентами. Дождь продолжал безжалостно лить, размывая чернила на прощальных надписях. Домой они возвращались в полном, удушающем молчании. Мама всю дорогу сидела на заднем сиденье старого такси, прижавшись лбом к холодному стеклу и неотрывно глядя на мелькающие серые улицы. Она не шевелилась и, казалось, даже не дышала. Когда они наконец зашли в квартиру, она, даже не снимая грязных, испачканных в глине туфель, прямо в пальто прошла в спальню, тяжело повалилась на кровать и отвернулась к стене. Она полностью, окончательно ушла в себя, захлопнув за собой дверь в реальность и отгородившись от внешнего мира глухой, непробиваемой стеной своего абсолютного горя. Эбби остался стоять в темном, непроветренном коридоре. В полумраке его фигура в огромном черном худи выглядела как бесплотный призрак. Он медленно снял промокшие насквозь кроссовки и на цыпочках прошел в свою комнату. Сил не было вообще ни на что — даже на то, чтобы протянуть руку и щелкнуть выключателем. Парень сел на край кровати, не снимая траурной одежды, которая теперь казалась ему продолжением собственного тела, его новой, защитной кожей. Ему было холодно. Дико, невыносимо, смертельно холодно где-то глубоко внутри, там, где раньше жила душа. Он залез в карман штанов и вытащил мобильный телефон. Экран тускло загорелся, осветив бледное лицо парня. На дисплее светился значок мессенджера. Ноль. Ни единого уведомления. Ни одного короткого сообщения со словами поддержки. Ни Лана, которая еще вчера была его единственной подругой, ни его бывшие товарищи Энгель и Клэр, никто не соизволил написать ему ни строчки, хотя новость об ужасной, кровавой аварии на перекрестке прямо возле школы к субботнему вечеру наверняка облетела уже все школьные чаты. Всем было абсолютно плевать. Для всей школы он оставался всё тем же пустым местом, слабым, ничтожным изгоем, до реальных страданий которого никому на свете нет дела. Они, небось, радовались выходным и обсуждали свои подростковые проблемы. Эбби медленно заблокировал экран, швырнул телефон на подушку, забрался на кровать с ногами и плотно уткнулся лицом в колени, накрыв голову капюшоном так, чтобы не оставить ни единой щелочки для света. Завтра будет воскресенье — еще один бесконечный день в гробовой тишине рядом с умирающей от горя матерью. А послезавтра — понедельник. Ему придется снова встать, надеть форму и пойти в этот гребаный школьный ад. Снова встретить Мисс Циркуль с её безумным циркулем, снова столкнуться в коридоре с Оливером, Зип и Эдвардом, которые продолжат ломать его тело ради забавы. Но теперь у него больше не было его безопасной гавани. Не было сильного, доброго папы, который мог забрать его на машине в темноте и сказать, что всё будет хорошо. Защита рухнула. Стены его крепости превратились в пыль. Эбби мертвой хваткой сжал пальцами плотную черную ткань худи на коленях и тихо, беззвучно, чтобы не потревожить маму, зарыдал в кромешной темноте пустой комнаты, отчетливо понимая: его личный, бесконечный и самый страшный ад на земле только что официально начался.