Очищение

Тяжёлая дубовая дверь за спиной Эбби закрылась с глухим, раскатистым стуком, мгновенно отсекая леденящие звуки Опасного Леса. В гостиной-кухне Айден по-прежнему царил густой, удушливый полумрак, разбавляемый лишь тихим, надрывным свистом остывающего на плите чайника. Запах хвои, старого пороха и топленого жира теперь казался Эбби чем-то родным и естественным, словно он всю жизнь провёл в этих четырёх бревенчатых стенах, а не в сырой городской квартире. Айден молча сбросила с плеч тяжелую тушу зверя прямо на кухонный помост у стены. Мёртвое животное глухо ударилось о доски. Охотница даже не повернулась, чтобы проверить состояние своего пленника — её ломаный, психопатический алгоритм уже зафиксировал, что парень не сделает глупостей. Она подошла к углу, подхватила старый, покрытый багровыми пятнами цинковый таз и налила в него немного тёплой воды из чугунного бака у печи. С глухим стуком таз опустился на грубый деревянный стол прямо перед Эбби. Следом Айден швырнула кусок серого, жесткого хозяйственного мыла и рваную мешковину вместо тряпки. Парень посмотрел на воду. Его пальцы, всё ещё затянутые в рукава огромной военной куртки, мелко дрожали. Он медленно, нерешительно опустил ладони в таз. Горячая вода мгновенно обожгла ссадины и порезы. Эбби замер, заворожённо наблюдая, как засохшая, тёмная кровь лесного зверя начинает неохотно растворяться, окрашивая прозрачную жидкость в бледный, зловещий багровый цвет. Он взял мыло, начиная медленно, методично тереть ладонь о ладонь. Кожа шипела, смывая следы его первого убийства. Смывая эту кровь, Эбби отчётливо понимал: физически его руки снова станут чистыми, но внутри него этот багровый след останется навсегда. Пути назад, в ту лицемерную жизнь за пределами леса, больше не существовало. Он сам, своими руками, ведомыми Айден, перерезал эту невидимую нить. Парень достал руки из воды, вытирая их жесткой мешковиной, и уставился на свои бледные, очищенные ладони. Внутри царила звенящая, мертвенная пустота. Айден всё это время стояла рядом, скрестив руки на груди и внимательно изучая его движения своим немигающим, стеклянным взглядом со шрамом. Когда парень опустил руки, рукава куртки задрались вверх, обнажая его худые запястья. Охотница прищурилась. Под грязной кожей отчетливо виднелись страшные, глубокие багровые полосы — воспалённые, сочащиеся сукровицей следы от тяжёлых кандалов и верёвок, в которых он провёл последние дни. Кожа вокруг них припухла и посинела. Не произнося ни единого слова, Айден резко схватила его за правую руку. Эбби даже не вздрогнул. Он просто поднял на неё свой остекленевший, мёртвый взгляд. Девушка усадила его на единственный грубый стул у стола, а сама отошла к шкафчику, доставая маленькую глиняную баночку. От неё исходил резкий, едкий и удушливый запах берёзового дёгтя и каких-то болотных трав. Она присела перед ним на корточки, точь-в-точь как в подвале, когда спрашивала его имя. Её сильные ладони, покрытые старыми мозолями от прикладов и ножей, аккуратно, но крепко обхватили его запястье. Зачерпнув пальцем густую, тёмную мазь, Айден начала медленно втирать её в воспалённые раны Эбби. Дикая, пульсирующая боль мгновенно прошила руку парня до самого плеча. Мазь жгла кожу так, словно к руке прижали раскалённое железо. Но Эбби даже не поморщился. На его лице не дрогнул ни один мускул, а из груди не вырвалось ни единого вздоха. Его ментальная, рвущая душу боль от предательства друзей и смерти матери была настолько сильнее этой физической судороги, что он просто не замечал её. Айден на секунду остановила палец, удивлённо вглядываясь в его каменное лицо. Ни одна её прошлая жертва не вела себя так. Они кричали, умоляли, вырывались. А этот парень принимал боль как должное, словно она была его единственным осязаемым доказательством существования. В её ломаных мыслях окончательно закрепилось новое правило: Эбби — особенный. Закончив с запястьями, она так же молча обработала его щиколотки, бережно, но уверенно затягивая рукава куртки обратно. Эта странная, извращённая тактильная забота маньяка даровала парню извращённое чувство защищённости. Вместо того чтобы указать на люк подвала и запереть его обратно во тьму, Айден поднялась, повернулась к углу у старой чугунной печки и коротко кивнула на брошенный там потрепанный, серый матрас. — Твоё место. Сиди тихо, — сухо бросила она. Эбби послушно поднялся, доплёл до угла и сел на матрас, поджав под себя ноги. От печки веяло приятным, живым теплом. После сырости каменного мешка это место казалось настоящим раем. Айден тем временем подошла к старому комоду. Покопавшись в заклинивающем ящике, она достала оттуда пожелтевший, слегка помятый со всех сторон лист плотной альбомной бумаги и тупой, короткий огрызок простого карандаша. Она подошла к матрасу и просто бросила эти вещи Эбби на колени. — Займи руки. Нарисуй что-нибудь, — её скрипучий голос прозвучал тише обычного. Она развернулась, взяла со стола шомпол, маслёнку и принялась методично чистить свой револьвер, полностью игнорируя парня. Эбби долго, неподвижно смотрел на чистый лист бумаги. Его пальцы, которые ещё час назад сжимали рукоять заряженного оружия и резали плоть зверя, теперь неуверенно, с какой-то забытой нежностью обхватили деревянный огрызок карандаша. Творческий инстинкт, который Оливер и банда хулиганов так долго пытались выбить из него ногами в школьных туалетах, всё ещё был жив. Парень опустил грифель на бумагу. Первые штрихи были рваными, резкими, ломаными. Он не думал о том, что делает — его рука двигалась сама, ведомая подсознанием. Но он не стал рисовать школу. Не стал рисовать Лану, Бабл или свой старый дом. Прошлое умерло. На пожелтевшем листе начали медленно проступать рваные, острые контуры вековых чёрных деревьев Опасного Леса. Грифель с тихим шуршанием въедался в бумагу, создавая густые тени, клубы тяжелого, серого тумана, который буквально укутывал нарисованную чащу. Эбби до боли в пальцах заштриховывал мрак между стволами деревьев. Но в самом центре этого карандашного кошмара, среди ветвей и темноты, он тонкими, аккуратными линиями вывел смутный, узнаваемый силуэт. Силуэт широкой куртки, резкие черты лица и чёрную ушанку с перечёркнутым треугольником. Он нарисовал Айден. Свой новый ориентир в этой бескрайней пустоте. Его рисунок был мрачным, пугающим, но в нём не было страха. Это был портрет его спасительницы, его нового канона выживания. Айден краем глаза, не прерывая чистку оружия, внимательно наблюдала за каждым движением его руки. Когда Эбби закончил и бессильно опустил карандаш на пол, она медленно поднялась, подошла и сверху вниз посмотрела на готовый рисунок. Её стеклянный взгляд на секунду замер, фиксируя детали. На её бледном лице со шрамом не дрогнула ни одна жилка, но её внутренний ломаный алгоритм выдал окончательное, финальное решение. Этот сломанный подросток больше не принадлежал людскому миру. Он полностью адаптировался к её тьме. Она ничего не сказала, не похвалила и не отругала. Айден просто забрала листок, подошла к стене и с помощью охотничьего ножа приколола рисунок Эбби прямо рядом с черепами животных. Эбби посмотрел на свой рисунок на стене, затем перевёл взгляд на тлеющие угли внутри печи. Он глубже зарылся носом в воротник её огромной куртки, пахнущей порохом, улегся на матрас и свернулся калачиком. Впервые за всё это страшное время ему было по-настоящему тепло. Впервые его никто не собирался бить или унижать. Закрывая глаза под тихий стук деталей оружия в руках Айден, Эбби засыпал с чётким осознанием: прежний слабый школьник окончательно стерт. Завтра они снова пойдут на охоту, и его руки больше не дрогнут.