Часть 3

Трандуил стоял у высокого стрельчатого окна в одном из отдаленных коридоров цитадели Минас Тирита, где воздух не был так сильно пропитан запахами лечебных мазей, как в палате сына. Солнечные лучи падали на каменный пол, высвечивая каждую пылинку, но Король Лихолесья смотрел куда-то вдаль, поверх белых стен Города Королей, туда, где за бескрайними равнинами Андуина лежали темные, глубокие и бесконечно родные дебри его собственного королевства. Разговор с Элрондом, произошедший чуть позже в тот же день, выдался тяжелым и изнурительным. Владыка Ривенделла, чьи руки всё еще хранили следы недавней отчаянной борьбы с орочьим ядом, выслушал предложение Трандуила с суровым, почти сердитым выражением лица. — Это безумие, Трандуил, — Элронд качал головой, расхаживая по кабинету среди разложенных свитков и книг по целительству. — Минас Тирит сейчас — самое безопасное место в Средиземье. Здесь лучшие лекари, здесь Арагорн, готовый предоставить любые ресурсы, здесь чистота, свет и покой. Мальчик едва перенес кризис. Его легкие едва начали очищаться от болотной гнили, а разум висит на тончайшей нити. Любая тряска, любой сквозняк в дороге — и мы вернемся к началу. Или потеряем его окончательно. — Этот свет ранит его, Элронд, — глухо, но с непоколебимой уверенностью возразил Трандуил, даже не повернув головы к собеседнику. — Да, Гондор красив. Его белые камни величественны. Но для Леголаса эти стены чужие. Они напоминают ему о войне, о подвигах, от которых в его душе теперь не осталось ничего, кроме пепла и стыда. Ему нужно укрытие. Настоящее укрытие. Под сенью деревьев, где вечная полутьма не режет глаза, а шелест листвы способен заглушить те голоса, что до сих пор звучат в его голове. Мой лес… он заберет его боль. Элронд остановился, пристально всматриваясь в застывший профиль лесного Короля. Он видел, что Трандуилом движет не просто королевская гордость или нежелание оставаться в гостях у людей. Это был чистый отцовский инстинкт — унести раненого детеныша в самую глубокую, самую защищенную нору, подальше от чужих глаз, от жалости Арагорна, от упрямого присутствия Гимли, от всего, что напоминало принцу о его падении. — Сначала я был категорически против, — вздохнул Элронд, потирая переносицу от навалившейся усталости. — Но… я знаю эльфийскую природу не хуже тебя. Если дух угасает в неволе, тело не исцелят никакие лекарства. Я буду наблюдать за состоянием Леголаса следующие несколько дней. Если его дыхание останется чистым, лихорадка не вернется, а разум стабилизируется — мы вернемся к этому разговору. Но ты должен понимать, Трандуил, что это не через коридор Ривенделла его перенести. Король Лихолесья медленно повернулся, и его глаза сузились. Он прекрасно понимал, о чем говорит Элронд. Понимал и втайне проклинал каждое расстояние на этой огромной карте Средиземья. От Гондора до южных границ Великого Зеленолесья лежали сотни миль обитаемых и необитаемых земель. Даже для здорового эльфа на быстроногом скакуне этот путь, если ехать верхом без остановки, занял бы не меньше двух недель изнурительного галопа по холмам и равнинам Рохана, а затем вдоль течения Великой Реки. Но в их нынешнем положении о лошадях не могло быть и речи. Леголас не удержится в седле и пары часов. Его разбитые ребра, едва схваченные лубками, не вынесут малейшего напряжения, а раздробленная лодыжка, которую Элронд по крупицам собирал в единое целое, требовала абсолютной, неподвижной фиксации. Одно неловкое движение, один толчок и кости сместятся, обрекая принца на пожизненную хромоту или новую, еще более страшную судорогу боли. — Только повозка, — жестко констатировал Элронд, подходя к столу и упираясь в него ладонями. — Тяжелая, крытая медицинская повозка на мягких рессорах, обложенная изнутри тюфяками и шкурами. А это значит, что скорость нашего передвижения упадет вдвое. Повозка прибавит к пути еще несколько дней, если не целую неделю. Четыре недели в дороге, Трандуил. По открытой степи, под палящим солнцем или проливным дождем. Каждое слово Владыки Ривенделла било наотмашь, обнажая суровую реальность. Дорога была опасной, долгой и невероятно неудобной. Случись в пути новый приступ удушья или паники — и вокруг не будет ни оборудованного госпиталя, ни бесконечного запаса редких настоек. Им придется разбивать лагерь в чистом поле, уповая лишь на собственные силы и те запасы, что удастся взять с собой. Любая задержка, поломка колеса или внезапная непогода могли превратить это путешествие в затяжной кошмар. — Это огромный риск, — тихо закончил Элронд, глядя на Короля Синдар. — Ты готов взять на себя ответственность, если по дороге домой его дух окончательно сломается от усталости, а тело сдастся? Трандуил промолчал. Он лишь крепче сжал кулаки под широкими рукавами своей мантии, расшитой серебром. Он знал все риски. Знал, что дорога будет адом для его измученного сына. Но вспоминая тихий, покорный взгляд Леголаса, принявшего кислое молоко, и ту мертвую пустоту, которая воцарилась в палате, Король понимал: оставаться здесь — значит позволить этой пустоте сожрать его мальчика изнутри. Медленно, день за днем. В Лихолесье был их дом, были деревья, которые помнили Леголаса ребенком, были вековые заклинания защиты, сплетенные самим Трандуилом. — Готовь повозку, Элронд, — негромко, но бесповоротно ответил Трандуил, прерывая затянувшуюся паузу. — И молись Эру, чтобы эти несколько дней стабильности, о которых ты говорил, наступили как можно скорее. Мы уезжаем при первой же возможности.

***

Дорога через бескрайние степи Рохана, хоть и была долгой, предлагала относительно ровный путь без крутых горных перевалов, которые повозка с раненым просто не преодолела бы. А впереди, словно спасительный маяк, их ждал Золотой Лес. Лориен. Эльфийские владения Галадриэль и Келеборна были наполнены древней магией исцеления и покоя. Передышка под сенью златодревных мэллорнов могла бы вернуть Леголасу волю к жизни, очистить его разум от наплывающего кошмара и дать телу силы, которые необходимы для последнего рывка. От Лориена до южных границ родного Лихолесья оставалось совсем немного — пересечь Андуин и пройти сквозь бывшие земли Бурого Радагаста. План был безупречен на бумаге, но, к огромному неудовольствию Трандуила, в него бесцеремонно вмешался человеческий и гномий фактор. Арагорн и Гимли порвались ехать вместе с ними. Едва прослышав о готовящемся отъезде от Элронда, Король Гондора и упрямый гном явились к Трандуилу. На все ледяные отказы Владыки, на его прямые указания, что Леголасу нужен покой от чужих глаз, Арагорн лишь твердо ответил, что не отпустит названого брата в столь опасное путешествие без надежной охраны. Ему, как вождю следопытов, были прекрасно известны все тайные тропы Рохана, а его авторитет перед королем Эомером гарантировал им беспрепятственный проход и лучшие стоянки. Гимли же и вовсе заявил, что раз уж он взял на себя обязательство охранять «этого долговязого эльфа», то никакие повозки и суровые короли его не остановят. Трандуил втайне надеялся, что их упрямства не хватит до самого конца. Минас Тирит нуждался в своем Короле — Арагорну предстояло восстанавливать разрушенный город и править людьми. Он просто не мог бросить свое королевство на два месяца ради поездки в глубь северных лесов. Владыка Лихолесья рассчитывал, что Арагорн проводит их максимум до границ Рохана, а там государственные дела заставят его повернуть назад. С Гимли, конечно, всё было сложнее, но решать проблемы с гномом Трандуил собирался по мере их поступления. В цитадели Белого Города началась скрытая, лихорадочная подготовка. Сборы велись без лишнего шума, чтобы не привлекать внимания горожан и уберечь израненное самолюбие принца от лишних расспросов. По приказу Арагорна была найдена самая лучшая, тяжелая повозка на длинных, мягких рессорах, смягчающих каждый толчок дороги. Лучшие гондорские мастера осматривали оси и укрепляли обода колес, смазывая их так, чтобы телега шла как можно плавнее, словно корабль по тихой воде. Изнутри фургон превращали в настоящую лечебную палату на колесах. Стены обили плотной, не пропускающей ветер тканью, чтобы защитить больного от сквозняков. Пол выложили толстым слоем соломы, поверх которой постелили мягкие шерстяные тюфяки и тяжелые, теплые медвежьи шкуры. Элронд лично упаковывал ящики с лекарствами: сушеный ацелас, восстанавливающие настойки, успокоительные капли и запасы мыльного корня для волос, которые Трандуил продолжал ежедневно вычесывать. Сам Леголас о сборах пока не знал. Он продолжал лежать в своей тихой, сонной апатии, послушно принимая еду из рук отца и уходя в глубокое забытье при малейшем шуме. Ему давали набрать последние крохи сил перед тем, как его хрупкий мир снова придет в движение. Повозка была почти готова, кони отобраны, а впереди их ждал долгий, полный опасностей путь к исцелению.

***

Для отъезда выбрали самую глухую, предрассветную пору, когда Минас Тирит погрузился в глубокий, предутренний сон. В это время Белый Город казался вымершим, окутанным сизым туманом, спускающимся с туманных отрогов Миндоллуина. Никто не должен был видеть, как уезжает лесной принц — ни любопытные горожане, ни праздные вельможи. Только тихий стук копыт по каменным плитам двора цитадели нарушал первозданную тишину. Новость о том, что они возвращаются домой, Леголас принял на удивление спокойно. Когда Трандуил вечером тихо рассказал ему о плане пути через Рохан и Лориен, в тусклых глазах принца не мелькнуло ни капли прежнего страха. Напротив, его бледное лицо чуть разгладилось, а в уголках губ промелькнуло нечто, похожее на слабое облегчение. Идея скрыться в полумраке родных крон, подальше от этого давящего, ослепительно-белого камня, дарила его измученной душе иллюзию безопасности. Когда пришел час, Трандуил подошел к постели. Действовать нужно было быстро, но с ювелирной точностью. Король бережно, слой за слоем, укутал, а если говорить честно, плотно замотал сына в мягкие шерстяные одеяла, а поверх зафиксировал тяжелым дорожным плащом на меху, чтобы ни один сквозняк ночного города не пробрался к его заживающим легким. Леголас превратился в неподвижный, плотный кокон, из которого виднелось только осунувшееся лицо с аккуратно подстриженными золотистыми волосами. Принц не сопротивлялся, он лишь крепко зажмурился, когда отец одним мощным, но невероятно плавным движением поднял его на руки. Трандуил нес его через темные коридоры лазарета так ровно, словно хрустальную чашу. На улице их уже ждал готовый к выходу небольшой отряд. Владыка Лихолесья осторожно поднялся внутрь крытой повозки и устроил Леголаса на мягком помосте из тюфяков и медвежьих шкур, приподняв его голову на гору подушек так, чтобы при движении лодыжка и ребра оставались в абсолютном покое. Трандуил опустился на колени рядом, заглядывая в лицо сына, и тихо спросил: — Удобно? Леголас не стал тратить силы на хриплые слова, только медленно, покорно кивнул и прикрыл глаза, устраиваясь поглубже в шкурах. Король устроился рядом с ним, готовый неотлучно провести в этом фургоне все три недели пути — следить за дыханием, проверять температуру и ловить малейшие признаки возвращения паники. Мало ли что может случиться в дороге. Караван тронулся в путь без фанфар и криков. Впереди повозки с раненым принцем, задавая медленный, размеренный темп, ехали Арагорн и Гимли. Человек сидел в седле прямо, завернувшись в серый плащ следопыта, а гном упрямо нахохлился на своем низкорослом крепыше, зорко поглядывая по сторонам. Следом шла повозка Леголаса, запряженная парой сильных, спокойных коней. Чуть сбоку от нее, контролируя каждое движение колес, верхом ехал Элронд, везя с собой сумки с медицинскими припасами. По бокам фургона бесшумными тенями скользили двое эльфийских воинов из личной стражи Трандуила. Замыкала эту процессию вторая тележка — с вещами для долгих лагерных стоянок, провизией и сухими дровами. Маленький отряд медленно миновал Великие Врата Минас Тирита и вышел на просторные, окутанные туманом равнины Пеленнора. Колеса, обитые кожей и мягкой резиной по особому гондорскому чертежу, едва шуршали по грунтовой дороге. Тяжелое, полное опасностей путешествие к эльфийским лесам началось.

***

Первые два дня пути, дорога уводила караван прочь от Минас Тирита, и по мере того, как белые стены крепости таяли в дымке за их спинами, напряжение, царившее в отряде, постепенно уступало место усталости. Всё было на удивление спокойно. Леголас большую часть времени спал или лежал в полузабытьи, убаюканный мерным, неторопливым покачиванием фургона. Тяжелые рессоры повозки справлялись со своей задачей — эльфа не трясло, и его изломанное тело наконец-то получило тот абсолютный покой, которого не могло найти в душных стенах госпиталя. Самое главное — температура больше не поднималась, оставаясь на грани терпимого тепла, а страшный, раздирающий легкие кашель, которого все так боялись, почти не возвращался. Лишь изредка принц тихо, натужно покашливал во сне, но это был обычный, сухой кашель заживающих легких. Вражеских отрядов на пути тоже не попадалось: побежденная тьма отползала в свои норы, оставляя земли Людей в покое. Трандуил почти не смыкал глаз. Он сидел в полумраке крытой повозки, как бессменный страж, чутко ловя каждый вздох сына. Время от времени он смачивал губы Леголаса водой, поправлял тяжелые медвежьи шкуры и беззвучно менял повязки на разбитой ноге, когда Элронд передавал внутрь свежие мази. На исходе второго дня пейзаж за плотными занавесками фургона начал меняться. Суровая, каменистая горная тропа, зажатая между отрогами Белых Гор и разделяющая два королевства, окончательно осталась позади. Колеса повозки пошли мягче, бесшумно утопая в сухой земле и молодой траве. Караван вышел на бескрайние, холмистые равнины южного Рохана. Здесь пахло совсем иначе — дикой мятой, ковылем и бескрайней свободой. Ветер, прилетающий с севера, больше не нес в себе гари и привкуса пепла; он был чистым и прохладным. Арагорн всадником шел чуть впереди, его серый плащ развевался на ветру, а Гимли рядом с ним впервые за два дня перестал хмуриться и облегченно расправил плечи, подставляя лицо заходящему солнцу Риддермарка. Они сделали короткую остановку у подножия зеленого холма, чтобы дать лошадям перевести дух перед ночным переходом. Элронд спешился и подошел к повозке, аккуратно отодвинув плотный полог. — Как он? — негромко спросил Владыка Ривенделла, заглядывая внутрь. Трандуил медленно убрал руку ото лба спящего сына и перевел взгляд на Элронда. На бледном лице лесного Короля впервые за эти дни не было жесткой маски тревоги. — Спокойно, — так же тихо ответил Трандуил. — Жара нет. Равнины Рохана принимают нас добрее, чем я думал. Леголас на секунду приоткрыл глаза, услышав голоса, мазнул безучастным, но уже чистым взглядом по открывшемуся кусочку бескрайнего роханского неба, и снова покорно заснул. Степи Эомера встретили их тишиной, и путь до Лориэна теперь казался чуть менее невыполнимым.

***

Рассвет третьего дня принес с собой прохладу и чистый, звенящий воздух степей. Повозка мягко покачивалась, мерно поскрипывая колесами по укатанной роханской дороге. Чтобы выветрить из фургона тяжелый, застоявшийся запах целебных мазей и дать сыну подышать, Трандуил аккуратно приоткрыл плотный кожаный полог, закрепив его у косяка. Внутрь хлынул свежий, пахнущий полынью ветер, открывая вид на бескрайние, залитые розоватым утренним светом каменистые равнины Эмнет. Леголас не спал. Он лежал неподвижно, повернув голову к открывшемуся обзору, и молча смотрел на проплывающие мимо знакомые холмы. Эти серые камни, это бескрайнее золото сухой травы… В его памяти слишком отчетливо ожили былые времена. Всего лишь несколько месяцев назад он — гордый, сильный, не знающий усталости эльфийский воин — бежал по этим самым степям без остановки три дня и три ночи. Бежал, ведомый упрямой надеждой, готовый перевернуть всё Средиземье, чтобы спасти своих маленьких друзей из лап урук-хаев. Его ноги едва касались травы, его лук разил без промаха, его дух был непоколебим. А сейчас… Сейчас он лежит беспомощным, завернутым в шкуры коконом в этой повозке. И все эти люди, эльфы и гномы, которых он когда-то защищал, теперь тратят недели своей жизни, чтобы спасти его самого. Охраняют, кормят с ложки, вытирают кровь. Сама мысль об этом тяжелым, ржавым гвоздем вонзилась в его и без того израненную гордость. От собственного бессилия и жалости к себе к горлу начал подступать знакомый, удушливый ком. Трандуил, неусыпно следивший за сыном, мгновенно заметил, как потемнел и застыл его взгляд, как судорожно дернулся подбородок. Король протянул свою широкую, теплую ладонь и мягко положил её на лоб сына, физически прерывая этот опасный поток темных мыслей, пока они снова не засосали принца в глубокую, паническую темноту. Леголас вздрогнул от этого прикосновения, на секунду замер, а затем покорно прикрыл глаза. Он немного поерзал на подушках, стараясь как можно сильнее и плотнее укутаться в меховой плащ, словно пытаясь спрятаться от собственного позорного прошлого. — Не думай об этом, ион нин, — тихо произнес Трандуил, не убирая руки. — Тебе нужно поменять свои мысли. Попробуй подумать о чем-нибудь хорошем. О доме. О том, как шумят буки в нашем саду под летним дождем. Леголас медленно открыл глаза и посмотрел на отца долгим, немигающим взглядом. В этих серых эльфийских глазах читалась такая горькая, неприкрытая ирония, которая ясно намекала на абсолютную, издевательскую невыполнимость этой просьбы. Какое «хорошее», когда внутри всё выжжено дотла? Трандуил тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что совершил глупость, потребовав от сломленного ребенка душевного покоя по щелчку пальцев. Он опустил руку и посмотрел на полог, из которого всё так же дул прохладный ветер. — Закрыть полог? — мягко спросил Король Лихолесья. Леголас замер, глядя на бескрайнюю степь, которая теперь казалась ему слишком огромной и чужой, подумал пару мгновений и едва заметно кивнул. Ему снова хотелось забиться в свой безопасный, темный угол. Трандуил послушно развязал ремни, и плотная ткань упала, отрезая их от внешнего мира и возвращая в фургон привычный, уютный полумрак. Наведя порядок, Король устроился поудобнее напротив постели сына. — Арагорн говорит, что к вечеру мы доберемся до Эдораса, — заговорил Трандуил спокойным, размеренным голосом, заговаривая тишину. — Там сделаем большую остановку. Король Эомер ждет нас. Мы сможем нормально поесть в тепле, перевязать твои раны в неподвижности и останемся в Золотом Чертоге на ночь. Ты сможешь поспать на настоящей, широкой кровати. Хочешь чего-нибудь особенного из еды или питья? Может, лесных ягод, если у них найдутся запасы? Леголас снова задумался, уставившись на занавеску. Образ шумного Медусельда, полного роханских воинов, пиров и разговоров, заставил его внутренне сжаться, но мысль о том, что повозка наконец остановится, приносила облегчение. И всё же, прислушавшись к себе, он понял, что его тело по-прежнему не желает ничего. Принц слабо покачал головой, отказываясь от любых предложений. — Ну… как знаешь, — Трандуил едва заметно, понимающе улыбнулся, поправляя край медвежьей шкуры у него на груди. — Если что-то надумаешь, у тебя впереди еще целый день дороги. Время есть. Повозка продолжала свой ровный, монотонный ход, увозя их всё дальше в глубь Риддермарка, к высоким золотым крышам Эдораса. К вечеру над Эдорасом сгустились тяжелые, прохладные сумерки. На высоком холме, окруженная деревянными стенами, величественно темнела столица Рохана, а золотая крыша Медусельда тускло поблескивала в последних лучах заходящего солнца. Маленький караван медленно преодолел подъем и остановился у подножия деревянной лестницы Великого Чертога. Вокруг уже зажигались факелы, бросая длинные, пляшущие тени на бревенчатые стены. Едва кони остановились, Арагорн спешился. Оставив Гимли присматривать за лошадьми, он быстрым шагом направился вверх по ступеням, чтобы лично поговорить с королем Эомером о визите, предупредить стражу и, самое главное, подготовить тихие, уединенные покои для больного принца, подальше от шумного пиршественного зала. В это время в полумраке фургона Трандуил уже готовился к переносу сына. На этот раз эльфам повезло — Леголас спал. Он ушел в глубокий, бездумный сон еще пару часов назад, убаюканный монотонным ходом повозки. Трандуил облегченно выдохнул, глядя на его расслабленное, бледное лицо. Так было намного лучше. Спящим принца перенесут быстрее и спокойнее: он не почувствует боли в разбитых ребрах при подъеме, а его израненная гордость не пострадает от осознания собственной беспомощности перед роханскими стражниками. Элронд заглянул внутрь повозки, держа в руках широкий темный плащ. — Арагорн договорился. Нас проведут через боковой, закрытый вход, — тихо сообщил Владыка Ривенделла. — Эомер приказал своим людям освободить южное крыло. Там будет тихо. Трандуил молча кивнул. Прежде чем поднять Леголаса, Король Лихолесья накинул на себя глубокий дорожный капюшон, полностью скрывая свое лицо и длинные серебряные волосы в тени ткани. Элронд и двое сопровождавших их эльфийских стражников сделали то же самое, плотно укутавшись в свои серые плащи. В этих одеждах они выглядели как безымянные, таинственные странники, в которых никто в Эдорасе не смог бы признать великих эльфийских Владык. Конечно, самим правителям было глубоко всё равно, узнают их роханцы или нет. Но это делалось исключительно ради Леголаса. Трандуил знал: если его сын случайно проснется среди чужих людей, меньше всего на свете ему захочется видеть, как вокруг суетятся стражники, узнавшие в немощном, коротко остриженном калеке легендарного принца Лихолесья, одного из Хранителей Итилиэна. Капюшоны и темнота были их единственной защитой от чужого любопытства. Действуя предельно слаженно, Трандуил перехватил плотно замотанный кокон из одеял, в котором покоился Леголас, и аккуратно принял его на руки. Элронд шел чуть впереди, придерживая края мехового плаща принца, чтобы тот не соскользнул и не открыл лицо ночному ветру. Бесшумными, быстрыми тенями они двинулись вверх по лестнице Медусельда, скрываясь в глубоких переходах Золотого Чертога. Леголас лишь тихо, едва заметно вздохнул во сне, утыкаясь носом в жесткую ткань отцовского плаща, так и не узнав, что они наконец-то покинули повозку. Южное крыло Медусельда действительно оказалось тихим и уединенным. Комната, которую выделил Эомер, была просторной, пахнущей сухим деревом и свежим воском. Огромная кровать с толстыми пуховыми перинами и теплыми шерстяными покрывалами роханской работы приняла измученное тело молодого эльфа. Пользуясь тем, что принц всё еще находился в глубоком беспамятстве сна, Элронд и Трандуил немедленно принялись за дело. Действовать в неподвижных, просторных покоях было куда удобнее, чем в тесном, покачивающемся фургоне. Они осторожно срезали старые повязки и обработали все раны. Физически Леголас постепенно шел на поправку: глубокие порезы от орочьих ножей и плетей уже подсохли и покрылись ровными темными корочками, а страшные, чернильно-черные синяки на ребрах и предплечьях начали бледнеть, переходя в грязно-желтый цвет. Эльфийская кровь брала свое, запуская процессы регенерации. Только клейма на его коже по-прежнему выглядели ужасно. Огненные знаки Саурона, выжженные на теле принца в подземельях, горели воспаленным, злым багрово-красным цветом. Элронд бережно обкладывал их специальными охлаждающими травами и мазями на основе серебрянки, но магия Тьмы, заложенная в эти шрамы, уходила неохотно, заставляя кожу вокруг них болезненно пульсировать. Ну и, конечно, ребра и раздробленная лодыжка. С костями всё было гораздо сложнее — эльфы сращивают их быстрее людей, но внутренние повреждения были слишком серьезными. Элронд заново зафиксировал ногу принца тугими лубками, понимая, что до того момента, как Леголас сможет хотя бы просто наступить на нее, пройдут долгие недели, если не месяцы.

***

Ближе к полуночи спокойствие закончилось. Движение во время переноса и ночная прохлада всё-таки потревожили заживающие легкие. Леголас внезапно заворочался, его брови болезненно изломились, и он, не приходя в сознание, зашелся тяжелым, сухим, лающим кашлем. Каждое такое движение отзывалось дикой болью в сломанных ребрах — принц хрипел, судорожно сжимался всем телом и стонал, не в силах вздохнуть. Элронд достал из своей сумки пучок особых высушенных трав, поджег их от стоявшей на столе свечи и опустил на небольшое серебряное блюдце. По комнате тут же поплыл густой, сизый, сладковатый дым, способный снимать спазмы в груди и успокаивать раздраженные дыхательные пути. — Нужно, чтобы он вдыхал его как можно глубже, — быстро бросил Элронд. Трандуил сел на край кровати, прямо у изголовья сына. Лицо Короля Лихолесья в полумраке казалось высеченным из мрамора. Одной рукой он аккуратно приподнял голову Леголаса, помогая ему раскрыть легкие, а второй рукой — широкими, размеренными движениями ладони стал бережно махать над блюдцем, направляя струйки целебного дыма прямо к его лицу. — Дыши, Леголас... Дыши, мой мальчик, — тихо, монотонно шептал Трандуил, не прекращая плавно водить рукой. Леголас судорожно втянул носом целебный воздух, еще пару раз хрипло кашлянул, но дым подействовал быстро. Спазм начал отступать, судорога, сковавшая ребра, расслабилась. Принц сделал один глубокий, чистый вдох, его голова тяжело опустилась на подушки, и он снова погрузился в сон, убаюканный отцовскими руками и успокаивающими травами. Трандуил так и остался сидеть рядом, продолжая медленно разгонять остатки дыма в тишине роханской ночи.

***

Тишина ночного Эдораса была глубокой и плотной. Изредка за толстыми бревенчатыми стенами слышался далекий перестук копыт сменяющегося караула или тоскливый вой степного ветра, но в самой палате южного крыла время словно остановилось. Леголас открыл глаза внезапно. Сон просто отпустил его, оставив наедине с темнотой и запахом сгоревших целебных трав. Лихорадочный туман окончательно рассеялся. Разум был чистым, а вместе с этой чистотой вернулась и сковывающая тело слабость. Шевельнуться было страшно — лодыжка при малейшем движении отзывалась тупой, изнуряющей болью, а ребра, туго стянутые повязками Элронда, ныли при каждом вдохе. Чтобы хоть как-то отвлечься от этой монотонной боли и занять себя, принц уставился вверх. Над его головой висел тяжелый тканевый полог роханской кровати, и Леголас принялся медленно, один за другим, считать узелки на грубой вышивке балдахина. «Один... два... пять... двенадцать...» — мысленно перебирал он, цепляясь за это глупое занятие, как за спасательный круг. Чуть скосив глаза, он заметил силуэт отца. Трандуил сидел в высоком деревянном кресле у самого изголовья. Его величественная фигура была непривычно расслаблена, серебряные волосы мягкими прядями спадали на плечи, а голова чуть опустилась на грудь. Отец спал. Задремал прямо так, в кресле, не раздеваясь и не выпуская из пальцев край одеяла сына. Леголас замер, стараясь дышать как можно тише. Ему до боли, до жгучего стыда во всем теле не хотелось будить Короля. Отец и так последние дни не отходил от него ни на шаг, забыв про собственную гордость, про величие и покой. Возился с ним, как с маленьким дитем... Вычесывал грязь из обрубков волос, кормил с ложки, ловил его безумные взгляды во время панических атак и баюкал на руках, закрывая от всего мира. Конечно, Леголас помнил те редкие слова, которые Трандуил говорил ему когда-то, много веков назад, в тишине дворцовых покоев Лихолесья: «Для отца, сколько бы эпох ни прошло, ты всегда будешь моим мальчиком». Тогда, будучи сильным и независимым командиром лесной стражи, Леголас лишь снисходительно улыбался на эти проявления отцовской нежности. Но сейчас, лежа здесь — изломанным, клейменым, беспомощным, — он чувствовал, как эта истина бьет наотмашь. Он действительно снова стал беспомощным ребенком. И от этого осознания внутри опять заворочалась горькая, колючая обида на самого себя. Принц сглотнул вставший в горле ком и снова перевел взгляд на потолок, заставляя себя вернуться к узелкам на ткани. «Тринадцать... четырнадцать...» — упрямо считал он, пока по щеке медленно ползла горячая слеза, исчезая в коротких золотистых волосах у самого уха. Главное, не закричать, не закашляться и не потревожить чуткий сон отца. На триста восемьдесят пятом узелке зрение Леголаса окончательно затуманилось. Тонкие нити вышивки слились в однородное серое пятно, и он, сбившись со счета, устало выдохнул. Глубокий вздох тут же отозвался в груди острой, колючей болью — сломанные ребра, стянутые жестким льном, не прощали вольностей. Бросив это неблагодарное занятие, принц принялся блуждать взглядом по комнате, отчаянно ища хоть что-то, за что можно было бы зацепиться разуму, лишь бы не проваливаться в вязкую тишину собственных мыслей. Но считать было решительно нечего. Окно, занавешенное тяжелыми шторами, не пускало внутрь ни единого луча звездного света, а небо Эдораса, которое он так любил созерцать в былые времена, теперь было спрятано за стенами и тканью. Балкон отделяли лишь тонкие, едва колышущиеся на сквозняке занавески, но за ними царила непроглядная ночная мгла. Взгляд скользнул по столу. Там, среди многочисленных склянок с настоями Элронда, стояла глубокая чаша, накрытая тарелкой. Возможно, это был мясной бульон, который отец пытался влить в него вечером, пока он находился в беспамятстве? Леголас не помнил. Он вообще плохо различал теперь реальность и те лихорадочные видения, что преследовали его. Деревянный стул в углу, тяжелое кресло, в котором, не шевелясь, дремал Трандуил, массивная дубовая дверь, ведущая в коридор... Всего по одному. Сон, как на зло, обходил его стороной, словно страшась прикасаться к той тьме, что поселилась в его душе. В отчаянии он принялся считать доски потолочного перекрытия. Раз, два, три... Древесина была старой, со следами топора роханских мастеров. Двадцать... пятьдесят пять. И всё. Больше ничего не осталось. Мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха воска, ацеласа и едва уловимого аромата леса, который всегда исходил от отца. Он тяжело вздрогнул от внезапного спазма, и легкие тут же ответили раздирающей болью. Леголас зажмурился, до хруста в челюстях сцепив зубы, чтобы не издать ни звука, не захрипеть, не разрушить этот хрупкий покой, который наконец-то обрел Трандуил. В этой вынужденной темноте перед закрытыми глазами всплыло детство. Оно ворвалось в сознание ярким, почти болезненным пятном. Как же легко всё было тогда... Мир казался бесконечным садом, полным приключений. Леголас вспомнил, как забирался на самую высокую ветку старого бука в королевских садах и громко звал отца. А Трандуил, величественный и грозный Король Леса, до последнего ходил внизу, делая вид, что искренне не понимает, откуда доносится голос его «ион нина». Он нарочито заглядывал под кусты, раздвигал высокую траву, вызывая у маленького принца приступы заливистого смеха, пока тот не падал с ветки прямо в раскрытые, всегда готовые подхватить его руки. Тогда Леголас упрямо отказывался спать в своих покоях. Едва стража закрывала двери, он соскакивал с кровати, волоча за собой гору подушек и старого, потертого плюшевого олененка с оторванным ухом. Он прокрадывался в спальню отца, таща за собой этот матерчатый шлейф. В итоге на огромной королевской кровати из-за его «сокровищ» почти не оставалось места. На неизменный и притворно-строгий вопрос Трандуила о том, не много ли подушек он притащил на этот раз, маленький Леголас просто укладывался сверху на его широкую грудь, зарываясь носом в шелк отцовской рубахи. — Это наш домик, ада, — шептал он тогда, засыпая под мерный и надежный стук сердца отца. — Здесь нас никто не найдет. Сейчас, спустя тысячи лет, лежа на чужой кровати в чужой стране, Леголас почувствовал, как сердце сжимается от этой нестерпимой нежности. Он посмотрел на спящего в кресле Трандуила. Отец по-прежнему был его единственным «домиком», единственным местом в Арде, где он мог чувствовать себя в безопасности, даже когда весь остальной мир превратился в пепел. Только теперь подушки были тяжелее, а раны — глубже, и он больше не мог просто залезть на грудь к отцу, чтобы спрятаться от всех бед. Но тепло, исходившее от Трандуила, по-прежнему оставалось хорошим лекарством, способным унять дрожь в его искалеченном теле. Воспоминания, хлынувшие теплой волной, на мгновение заставили Леголаса забыть о сером потолке Медусельда. В те далекие, залитые солнцем эпохи все его «смертельные травмы» ограничивались лишь разбитой коленкой или царапиной от ветки шиповника. Правда, слез тогда было столько, словно ему как минимум оторвали ногу. Леголас только сейчас, пройдя через настоящий ад, по-настоящему понял, почему отец так открыто, беззвучно смеялся над его детским горем. Хотя Трандуил при этом умудрялся виртуозно его успокаивать, убаюкивая на руках и обещая, что до свадьбы с какой-нибудь прекрасной девой Синдар всё обязательно заживет. Маленьким он тогда жутко обижался на отца. Надувал губы, хмурил светлые бровки и заявлял, что «над принцем смеяться нельзя, это государственная измена!». Он даже имел наглость топать здоровой ногой и королевским тоном приказывать отцу не мазать рану целебным соком, потому что тот невыносимо щипал. Трандуил тогда лишь мягко улыбался, опускался перед ним на колени прямо в траву, пачкая дорогие шелковые одежды, и целовал мокрую от слез детскую щечку. — Простите мое Высочество, — шутливо каялся Король, склоняя голову. — Вы можете наказать меня потом, запереть в темнице или лишить сладкого вина, но коленку надо промыть. Иначе лесные духи утащат моего ион нина. Какая наглость со стороны ребенка… Наверное. Если подумать об этом сейчас, из глубины прожитых веков, Леголас понимал, что он, в сущности, остался всё таким же наглым и упрямым. Но это была его исключительная, выданная отцовской любовью привилегия. Только ему, единственному во всей Арде, дозволялось так себя вести перед грозным Владыкой Лихолесья, перед которым трепетали и враги, и собственные подданные. В те редкие минуты великий и пугающий Король Синдар выглядел до нельзя домашним и даже смешным, в шутку беспрекословно повинуясь безумным капризам слишком маленького для реального командования эльфа. Трандуил с готовностью принимал правила этой игры, лишь бы его «ион нин» больше не плакал. Эта картина из прошлого — грозный Трандуил, покорно выслушивающий выговор от трехлетнего карапуза с грязным носом, была настолько живой и нелепой, что Леголас не выдержал. Из его груди вырвался короткий, непроизвольный смешок. Маленький, хриплый звук «хи-хи» нарушил тишину палаты. Но он тут же горько пожалел об этом. Острый спазм мгновенно прошил грудную клетку, словно под ребра загнали раскаленный штырь. Леголас резко осекся, задохнувшись на полувздохе, судорожно зажмурился и вцепился пальцами в медвежью шкуру покрывала, борясь с накатившей болью и пытаясь сдержать подступающий кашель. Шутки кончились, вернув его в жестокую реальность Эдораса. Леголас сжал зубы и пытаясь перетерпеть разлившуюся под ребрами горячую волну, как вдруг почувствовал, как на его грудь, поверх теплого одеяла, бережно опустилась знакомая, широкая и тяжелая ладонь. Отец казалось, и не уходил в глубокий сон, чутко ловя каждое движение сына. — Ты не спал?.. — едва слышно, хрипло выдохнул Леголас, приоткрывая глаза и снизу вверх глядя на силуэт отца. Трандуил чуть подался вперед в своем кресле. В полумраке комнаты его глаза тепло блеснули, а губы тронула едва заметная, мягкая усмешка, в которой сквозила безграничная, вековая нежность. — Как я могу спать, когда мое Высочество так вздыхает на всю палату? — тихо, с легкой иронией отозвался Король, точь-в-точь повторив свои слова из далекого детства. Эта фраза, так идеально совпавшая с его собственными мыслями минуту назад, окончательно пробила защиту принца. Леголас снова не сдержал смех. На этот раз он не просто хихикнул, а искренне, пусть и тихо, рассмеялся — этот звук, отвыкший от его собственных губ, прозвучал слабо, неровно, но это был самый настоящий, живой смех. Трандуил аж опешил. Ладонь Короля на груди сына на секунду замерла, а сам он удивленно приподнял идеальные брови, всматриваясь в лицо Леголаса. После стольких дней смертельного страха, криков, глухой апатии и слез этот внезапный смех посреди ночи казался настоящим чудом. — Ты чего? — искренне недоумевая, спросил Трандуил, но в его голосе уже звенела затаенная радость. — Не называй меня так... — сквозь улыбку выдохнул Леголас, качнув головой на подушках. Глаза его блестели, и впервые за долгое время это были не слезы боли, а отголоски того самого прежнего, светлого лесного принца. — Тебя звание рассмешило?.. — Трандуил качнул головой, чувствуя, как у него самого отлегло от сердца. — Я даже не могу сказать тебе «не смейся», хотя знаю, как тебе сейчас больно. «Эру милосердный... Да когда же ты в последний раз вообще смеялся?» — пронеслось в мыслях у Трандуила. Он смотрел на сына и понимал, что этот короткий момент веселья стоит дороже всех лекарств Элронда. Тьма Дол Гулдура могла заклеймить тело его мальчика, могла состричь его волосы и сломать кости, но она не смогла до конца выжечь его душу. Он всё еще умел радоваться. Смех быстро сошел на нет. Леголас тяжело, прерывисто вздохнул, и его лицо тут же помрачнело, а светлые брови страдальчески сошлись к переносице от резкой, пульсирующей ломоты в заживающих легких. Смеяться со сломанными ребрами было той еще пыткой. Трандуил тут же посерьезнел. Его ладонь мягко погладила грудь сына, успокаивая растревоженное дыхание. Король потянулся к прикроватному столику, где на серебряном блюдце лежали заготовленные Элрондом сухие пучки лечебных сборов. — Давай-ка подышим еще травами, — мягко, но не терпящим возражений тоном произнес Трандуил, чиркая огнивом, чтобы пустить спасительный, ароматный дым. — Хватит на сегодня подвигов, мое неуемное Высочество. Трандуил зажег сухую траву, и по комнате снова поплыл тонкий, сизый дымок, пахнущий горным медом и хвоей. Король привычно потянулся к блюдцу, чтобы направить целебный воздух к лицу сына. — Что тебе такого приснилось? — тихо спросил Трандуил, не прерывая своего занятия. Леголас сделал первый осторожный вдох, чувствуя, как благотворный дым мягко обволакивает изнутри его измученные легкие, снимая остатки спазма после смеха. Он чуть повернул голову на подушках, глядя на отца сквозь полуприкрытые ресницы. — Да так... — хрипловато протянул принц, и в уголке его губ снова затрепетала слабая улыбка. — Один грозный король. Трандуил понимающе приподнял бровь, но подыграл с самым серьезным видом, какой только мог изобразить, учитывая обстоятельства. — Ммм... — протянул Владыка Лихолесья, мерно водя ладонью над блюдцем. — И что же в этом короле тебя так развеселило? Леголас совсем закрыл глаза, полностью отдаваясь теплу, исходящему от отцовских рук, и уплывая в эту спасительную, родную атмосферу. — Вседозволенность... слишком мелкого наглеца, — выдохнул он, утыкаясь носом в край пухового одеяла. Рука Трандуила на секунду замерла в воздухе, а затем Король снова плавно помахал над дымом в сторону сына. В его глазах вспыхнули далекие, бесконечно теплые воспоминания о залитых солнцем королевских садах и маленьком золотоволосом эльфенке, который вил из него веревки. — А что, маленького проказника стоило тогда наказать? — с напускной строгостью спросил Трандуил, едва сдерживая улыбку. «Не переделывай мои слова, ада, я не это имел в виду», — мысленно, с прежним детским упрямством отозвался Леголас, но вслух лишь тихо, лениво уронил: — Не знаю... — Вот и я не знал, — негромко отозвался Трандуил, убирая блюдце на столик. — Слишком уж этот наглец был очаровательным, чтобы лишать его сладкого вина или запирать в темнице. Дым окончательно успокоил растревоженную грудь, ломота в легких отступила, оставляя после себя лишь приятную, обволакивающую дремоту. Леголас почувствовал, как тяжелая, теплая ладонь отца продолжает мерно и нежно гладить его по голове, прогоняя прочь все остатки ночных кошмаров Дол Гулдура. Целебный дым медленно растворялся под высоким потолком Эдораса, оставляя после себя лишь тонкий шлейф аромата сосновой смолы и дикой полыни. Спазм в груди Леголаса окончательно утих, уступая место блаженной, согревающей лени, но разум, так долго блуждавший в лабиринтах кошмаров, теперь упрямо цеплялся за эту внезапную, хрупкую реальность. Ему было страшно закрывать глаза. Страшно, что стоит ему поддаться дремоте, как этот теплый покой роханских покоев рассеется, и он снова проснется на каменном полу Дол Гулдура под издевательский хохот тварей. — Не хочу спать... — тихо, но с отчетливым упрямством прохрипел Леголас, сильнее утыкаясь подбородком в меховой воротник плаща. Трандуил, чья ладонь всё еще покоилась на коротких золотистых волосах сына, понимающе сощурился. В его вековых глазах промелькнула искра того самого лукавства, которое веками сводило с ума придворных советников Лихолесья. — Тебе сказку рассказать? — с абсолютно серьезным, почтительным видом поинтересовался Король, склонив голову набок. — Не надо! — мгновенно, даже слишком поспешно отозвался принц, и на его бледных щеках от возмущения выступил едва заметный розовый румянец. Тут уже Трандуил не выдержал. Его плечи дрогнули, и из груди вырвался тихий, бархатный смех, который он так долго и усердно пытался сдерживать. Видеть своего почти трехтысячелетнего сына, прославленного воина и грозу пауков, который реагировал на предложение рассказать сказку точь-в-точь как в эпоху своего детства, было выше королевских сил. — Ты смеешься над принцем, — оскорбленно насупился Леголас, пытаясь придать своему хриплому голосу максимальную строгость, на какую только был способен эльф, завернутый в одеяла как младенец. — А ты пару минут назад смеялся над Королем, — парировал Трандуил, убирая руку с его головы и поудобнее устраиваясь в кресле, — но тебя, как видишь, из этих покоев еще никто не выгнал. И даже из королевства не сослал. Привилегии, Леголас. В ответ на это принц лишь демонстративно, с подчеркнутым безразличием отвернулся и уставился в деревянный потолок, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена и Его Высочество более не желает поддерживать столь дерзкую беседу. Обиженно поджатые губы довершали картину абсолютного, чистокровного упрямства Синдар. Трандуил покачал головой, глядя на это зрелище, и в его голосе зазвучала притворная горечь: — А я-то наивно думал, что за те годы, пока ты скитался по Средиземью с этим своим бродячим отрядом, ты наконец-то вырос... Но нет. Всё то же самое. Стоит тебе немного окрепнуть, как из Великого Лучника мгновенно вылезает капризный ребенок. — Неправда, — буркнул Леголас в потолок, хотя уголок его губ предательски дернулся вверх. — Перестань, ада. — Ты и правда невыносимо наглый, — констатировал Трандуил, протягивая руку и бережно поправляя сползший край медвежьей шкуры у плеча сына, чтобы того не продуло случайным сквозняком. — Это не моя вина, — Леголас наконец перевел взгляд на отца, и в его глазах, лишенных прежней смертной тоски, на секунду блеснула прежняя, родная искра, мол: кто меня воспитывал, у того я и учился. Трандуил на мгновение лишился дара речи от такой неприкрытой дерзости. Он картинно возвел глаза к темным потолочным балкам Медусельда, театрально вздохнул и негромко, с неподдельным драматизмом произнес: — О Эру... за что мне всё это? Мало мне было разрушенного королевства, так ты еще и память мне решил вернуть вместе со своим невыносимым характером. Но за этим напускным ворчанием скрывалось такое безграничное облегчение, какого Владыка Лихолесья не чувствовал уже очень, очень давно. Леголас огрызался. Леголас спорил. Леголас защищал свою гордость и перекладывал вину на отца — а это значило, что жизнь возвращалась в его изломанное тело. Тьма отступала, не выдерживая тепла этих глупых, вековых семейных препирательств. Минуты пять в комнате царила тишина. Напускное веселье ушло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь легкую грусть и тяжелые, взрослые думы. Леголас смотрел на свои ладони, лежащие поверх медвежьего меха. Пальцы, когда-то без промаха выпускавшие стрелы одну за другой, сейчас едва заметно подрагивали от слабости. — Я боюсь, что больше не смогу взять в руки меч... — тихо, почти беззвучно обронил Леголас, не поднимая взгляда. Трандуил замер. Ему, вековому воину, прошедшему через горнило Войны Последнего Союза, не нужно было ничего объяснять. Он прекрасно понимал, что речь сейчас идет вовсе не о физической немощи. Пальцы заживут, ребра срастутся, былая сила вернется в мышцы — эльфийское тело способно восстановиться и после более страшных увечий. Проблема была в разуме. Меч, лук, доспехи — всё это теперь намертво, каленым железом было спаяно в памяти Леголаса с насилием, кровью, пленом и той беснующейся толпой в масках. Оружие больше не было защитой; оно стало триггером, открывающим ворота в личный ад. — Тебе не обязательно, — мягко, но с непоколебимой уверенностью ответил Трандуил. Леголас вскинул на него удивленный, растерянный взгляд. — Но как же..... — Если ты захочешь, если найдешь в себе силы — я помогу тебе, — Король перегнулся вперед, накрывая ладонь сына своей. — Но если не получится… есть много других вещей, которыми ты можешь заниматься в Лихолесье да и за его пределами. Наше королевство — это не только гарнизоны и заставы. — Я всю жизнь воевал, — в голосе принца прорезалась горькая, почти отчаянная беспомощность. Он просто не знал себя другого. С тех пор, как он себя помнил, его буднями были патрули, выслеживание пауков и защита границ. — Это был твой выбор, — напомнил Трандуил, мягко поглаживая его пальцы. — Ты сам когда-то вызвался идти в лесную стражу, и я не стал тебя удерживать. А раз это был твой выбор, значит, ты имеешь полное право его поменять. Никто не посмеет упрекнуть тебя. Война окончена, Леголас. Саурон пал. Мир больше не нуждается в том, чтобы ты каждую ночь проливал кровь. — Меня бьет крупная дрожь от одного только образа этих..... — Леголас судорожно сглотнул, лицо его снова побледнело, а в глазах на секунду мелькнул тот самый дикий, загнанный ужас. — Даже если это обычные люди, добрые... если это не они... всё же. Я вижу маски. Я вижу эти руки. — Поэтому не мучай себя, — перебил его Трандуил, сжимая его ладонь чуть крепче, возвращая к реальности. — Перестань заглядывать так далеко вперед. На данный момент у тебя одна задача — вылечиться. Набраться сил. А дальше ты будешь решать сам, по мере готовности. В любом случае, запомни: никто в Арде не сможет заставить тебя взять в руки меч, если от этого тебе будет плохо. Я этого не позволю. На крайний случай… останешься во дворце. Дома. Будешь помогать мне с бумагами, займешься садами. Женишься, наконец. Найдешь себе тихую, прекрасную эльфийку, которая залечит твое сердце. Стоило Трандуилу произнести последнее слово, как Леголас сморщил такую непередаваемую рожу, будто ему прямо сейчас, без соли и специй, предложили съесть ведро болотной грязи. Его нос забавно сморщился, губы перекосились в глубочайшем отвращении, а сам он едва ли не попытался отползти подальше по подушкам. Трандуил, глядя на эту пантомиму, не сдержал улыбки. Медленные шаги к выздоровлению были тяжелыми, но этот чистый, детский протест против женитьбы возвращал всё на свои места. — Это тебе решать, не смотри на меня так, — усмехнулся Король, легонько щелкнув сына по носу. — Ладно, забудь про жену. До этого нам еще три эпохи топать. Ночные разговоры и целебный дым сделали свое дело — ближе к рассвету Леголас наконец-то уснул.

***

Утренние сборы прошли без суеты. Пользуясь тем, что принц крепко спит и не почувствует болезненной тряски, Трандуил и Элронд снова аккуратно замотали его в меховые плащи и перенесли обратно в повозку. Король Эомер проводил их до ворот, лично пожелав благополучного пути и скорейшего исцеления лесному принцу. Караван покинул золотые крыши Эдораса и снова вышел на просторы Рохана. К легкому вздоху разочарования Трандуила, Арагорн и Гимли на утро все так же непоколебимо сидели в своих седлах, возглавляя их маленький отряд. Король Лихолесья мысленно надеялся, что после мягких постелей Медусельда у людей и гномов проснется благоразумие, но куда там. Впрочем... Трандуил, глядя на них из полумрака фургона, вынужден был признать: «Или все-таки не к сожалению». Они действительно не мешали. Арагорн ехал молча, зорко высматривая дорогу и выбирая для тяжелой повозки самые ровные, пологие участки роханских степей, чтобы Леголаса как можно меньше трясло. Гимли, хоть и ворчал под нос на сырость и ранние подъемы, ехал с топором наготове, готовый порвать любого, кто посмеет нарушить покой его эльфийского друга. Они не лезли с расспросами, не нарушали тишину без надобности и держались на уважительном расстоянии, давая отцу и сыну необходимое уединение. Дорога уходила на север, к туманным границам Лориэна. С каждым мили шагом колес повозка приближалась к эльфийским лесам, а Леголас продолжал мирно спать под мерный стук копыт, защищенный со всех сторон теми, кто был готов ради него пройти через все Средиземье.