Часть 2

На смену обжигающему пламени пришел сильный, пробирающий до самых костей озноб. Леголаса начало крупно трясти. Зубы стучали, а пальцы, все еще судорожно сжимавшие рукав отцовского камзола, онемели от холода. Трандуил, заметив эту дрожь, молча поднялся и достав из тяжелого сундука второе плотное шерстяное одеяло, бережно укутал сына поверх первого. Принц не сопротивлялся, растеряв всю свою напускную независимость, посильнее зарылся под плотную ткань, кутаясь в эти два одеяла, словно в кокон. Наружу торчал только кончик бледного носа да растрепанные золотистые волосы. Король вернулся на свое место и снова позволил сыну перехватить пальцами край своей одежды. Серебряные нити вышивки приятно холодили ладонь принца, напоминая, что реальность здесь, она безопасна. В комнате было темно, лишь догорающие свечи отбрасывали длинные тени на каменные стены лечебницы. Леголас лежал тихо, согреваемый тяжелыми одеялами и тихим, мерным дыханием отца. Изнуряющий внутренний холод постепенно отступал, уступая место тяжелому, спасительному забытью. Жар всё еще тлел в его венах, но теперь это была правильная, исцеляющая лихорадка, выжигающая остатки болезни. Трандуил сидел неподвижно всю ночь, баюкая в ладонях пальцы сына. Он держал свое слово — не уходил, не засыпал и караулил каждый вздох своего чуда, охраняя этот хрупкий, завернутый в два одеяла покой. Но тишина предрассветного часа в лечебной палате разбилась внезапно и бесцеремонно. Дверные петли глухо, протяжно застонали, когда тяжелые дубовые створки подались внутрь под напором двух пар рук. Усталость, изнуряющее неведение и бесконечные дни гаданий на коленях перед запертыми дверями выжгли остатки терпения у тех, кто привык делить со смертью одно поле боя. Арагорн и Гимли вошли без разрешения. Наследник Исильдура шел первым, его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, казалось высеченным из серого гранита Белого Города, а в глазах горело упрямое, чисто человеческое нежелание подчиняться приказам стражи, когда речь шла о жизни брата по оружию. Сразу за ним, тяжело стуча подкованными сапогами по каменным плитам, шагал гном, чья борода была растрепана, а пальцы судорожно сжимали пояс, словно в поисках привычного топорища. Они устали от пустых заверений Элронда, устали от ледяных отказов Короля Лихолесья и пришли забрать свою правду. Трандуил даже не успел что-либо сделать. Он, великий Владыка, чьи рефлексы веками затачивались в битвах с тварями Дол Гулдура, в этот миг оказался обычным, смертельно уставшим отцом. Его пальцы были зажаты в ослабевшей руке сына, а тело затекло от многочасового неподвижного бдения в кресле. Король лишь успел вскинуть голову, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, на долю секунды мелькнула паника. Он не успел заслонить собой постель. Не успел приказать страже вышвырнуть наружу этих слишком преданных и слишком глупых друзей. От резкого звука шагов и чужих, тяжелых голосов Леголас медленно проснулся. Сонный туман лихорадки неохотно отпускал его разум. Пальцы принца, всю ночь судорожно державшиеся за серебряное шитье на отцовском рукаве, разжались сами собой, бессильно соскальзывая на серую шерсть верхнего одеяла. Эльф пошевелился под тяжелым слоем постели, пытаясь проморгаться, и перевел взгляд на дверной проем. Увидев друзей по оружию реакция была... предсказуемой. Мир, который Трандуил по крупицам собирал всю ночь, рухнул в одно мгновение, погребая Леголаса под обломками окончательного, несмываемого позора. Взгляд принца метнулся от широких плеч Арагорна к коренастой фигуре Гимли, и в этих расширенных, блестящих от жара глазах застыл леденящий ужас. Тот самый ужас, который заставлял его ломать ногти о каменный пол палаты в попытке сбежать. Но бежать было некуда. Раздробленная лодыжка, скрытая под тяжелыми одеялами, отозвалась тупой, парализующей вспышкой боли при первой же попытке дернуться. Тело, измученное голодом и лихорадкой, не слушалось. Он не мог встать, не мог гордо вскинуть голову, не мог даже отвернуться — движения были слишком медленными, слишком жалкими на глазах у тех, кто помнил его летящим наперерез полчищам орков у Черных Врат. Он не мог спрятаться. Спрятаться под два одеяла, с головой, как маленький напуганный ребенок, перед Королем Людей и лордом гномов — это означало признать свою полную, слабость и немощь. Расписаться в том, что от прежнего Леголаса не осталось ничего. Принцу оставалось только замереть. Он превратился в живое изваяние, запершись внутри собственной черепной коробки, словно в каменном склепе. Лицо Леголаса стало абсолютно белым, губы посинели от того, с какой силой он сжал челюсти, чтобы не выдать судорожный вздох. Каждая клеточка его существа в этот миг кричала от унижения. Израненная плоть горела фантомной грязью, и ему казалось, что Арагорн и Гимли видят эту грязь сквозь ткань одежды, сквозь шерстяные покровы, видят всё то непотребство, что творили с ним в темноте подземелий. Леголас перестал дышать. Он уставился в пространство между друзьями, ни на ком не фокусируя взгляд, и в этой мертвой, звенящей тишине своего разбитого разума начал исступленно, отчаянно молиться Эру о немедленной смерти. Пусть остановится сердце, пусть прямо сейчас лихорадка сожжет остатки жизни, пусть стены лечебницы обрушатся и похоронят его под тоннами камня — лишь бы не видеть сострадания, жалости или, не дай Всеотческий, брезгливости в глазах своих братьев по оружию. Арагорн сделал шаг вперед, его рука потянулась было к постели друга, но он внезапно замер, натолкнувшись на этот пустой, остекленевший взгляд. Вождь дунедайн, прошедший тысячи дорог, вдруг осознал, какую страшную, непоправимую границу они только что переступили, ведомые своей слепой тревогой. Арагорн застыл на полуслове, так и не протянув руку. Воздух в палате стал тяжелым, почти осязаемым от удушающего ужаса, который исходил от Леголаса. Но упрямство, которое помогло человеку и гному пройти через тридцать лиг погони за урук-хаями, не позволило им развернуться и уйти. Они слишком долго стояли перед этой закрытой дверью, чтобы теперь просто сдаться перед лицом чужой боли. — Леголас… — тихо, почти шепотом произнес Арагорн. Его голос, обычно твердый и уверенный, сейчас дрогнул. Он увидел, как побледнел эльф, увидел этот остекленевший, умоляющий о смерти взгляд, и сердце следопыта сжалось от страшной догадки. Они с Гимли искали друга, готовые биться за него с любым врагом, но они не подумали, что самым страшным врагом для Леголаса сейчас был их собственный взгляд. Гимли сделал шаг вперед, его тяжелые сапоги глухо стукнули по камню. Гном насупился, его густая борода задрожала, а в честных глазах заблестели слезы, которые он упрямо попытался скрыть за напускной суровостью. — Ну и ну… — проворчал Гимли, и его баритон заставил Леголаса едва заметно вздрогнуть. — Устроил тут лежбище. Мы там с Элессаром все пороги оббили, а ты решил выспаться за все три эпохи? Это была глупая, неуклюжая попытка разрядить обстановку, вернуть всё к их привычным дружеским пикировкам. Гимли изо всех сил старался показать, что для него ничего не изменилось — перед ним всё тот же упрямый эльфийский принц. Но шутка повисла в ледяном воздухе палаты. Леголас не ответил. Он даже не моргнул, продолжая смотреть в пустоту и едва заметно, мелко дрожать под своими двумя одеялами. Трандуил медленно поднялся с кресла. Вся его минутная растерянность исчезла, уступив место леденящей, королевской ярости. Он встал между постелью сына и незваными гостями, расправив широкие плечи так, словно заслонял Леголаса от летящих стрел. Взгляд Синдара мог бы резать гранит. — Уходите, — негромко, но с такой силой, от которой зазвенели лекарственные чаши на столе, процедил Король Лихолесья. — Оба. — Владыка Трандуил, мы не уйдем, — Арагорн не отступил ни на дюйм, проявив всё упрямство королевской крови Нуменора. Он посмотрел Королю прямо в глаза — твердо, без страха, но с глубоким уважением. — Мы делившие с ним хлеб и кровь на этой войне, имеем право знать и быть здесь. — Вы не имеете права убивать моего сына своим присутствием! — голос Трандуила сорвался на глухое, яростное шипение. Он шагнул к Арагорну, едва не коснувшись его груди. — Вы ничего не понимаете. Ваша человеческая гордость и гномье упрямство сейчас добьют его. Вон отсюда, пока я не призвал стражу и не забыл о союзе людей и эльфов! Пока старшие эльфы и человек мерились тяжелыми взглядами, Гимли, проигнорировав королевские разборки, просто обошел Трандуила сбоку. Король был слишком занят Арагорном, чтобы заметить низкорослого гнома. Гимли подошел к самому краю постели. Посмотрев на бледное лицо Леголаса, искусанные в кровь губы, разбитую бровь и этот застывший в глазах ужас, гном внезапно понял всё без слов. Гордость. Великая, неприступная эльфийская гордость, которая сейчас душила его друга сильнее любых цепей. Без лишних слов Гимли тяжело опустился прямо на каменный пол у кровати, привалился спиной к деревянной ножке постели и вытянул свои короткие ноги. Он достал из-за пояса старую трубку, повертел её в пальцах, но зажигать, конечно, не стал — в лазарете нельзя. — Я не уйду, — спокойно и весомо сказал Гимли, глядя в потолок. — Можете звать хоть всю стражу Гондора и Лихолесья вместе взятых. Меня отсюда только вперед ногами вынесут. Я обещал этому долговязому, что мы вместе поедем смотреть Сверкающие Пещеры, и я не собираюсь менять свои планы из-за того, что он решил поваляться в постели чуть дольше обычного. Слышишь меня, Леголас? Я сижу здесь. И мне плевать, что там произошло в этих проклятых подземельях. Ты мой друг. И ты останешься им, даже если растеряешь все свои луки и разучишься ходить по веткам. Палата снова погрузилась в тишину, но эта тишина изменилась. Арагорн, услышав слова гнома, медленно опустил голову и сделал полшага назад, показывая Трандуилу, что не ищет драки. Но и он не двинулся к выходу. Вождь дунедайн просто прислонился плечом к тяжелой косяку двери, скрестив руки на груди. Трандуил тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали эфес невидимого меча. Он оглянулся на сына. Леголас по-прежнему молчал. Взгляд принца медленно, с трудом опустился вниз — туда, где у самого пола сидел лохматый, упрямый гном, охраняющий его покой так же бесцеремонно, как делал это во время битвы у стен Минас Тирита. Окончательного крушения мира не произошло. Его не презирали. Их упрямство оказалось сильнее его стыда. Оглушенный шоком, измученный высокой температурой и тяжелыми мыслями, он просто закрыл глаза. Разум, не способный больше справляться с колоссальным стрессом, трусливо сбежал в спасительное забытье. Принц уснул — тяжело, чутко, всё еще исступленно сжимая пальцами края двух тяжелых шерстяных одеял. Трандуил, Арагорн и Гимли так и остались на своих местах, превратившись в безмолвных стражей у его постели. Спор был окончен. Тишину нарушало только прерывистое, слишком частое дыхание больного. * Прошел час, а может, чуть больше. За окнами лазарета едва начался рассвет, когда покой палаты разорвался страшным звуком. Леголас проснулся внезапно, словно от удара. Он резко вскинулся на постели, широко распахивая глаза, полные дикого, неосознанного ужаса, и судорожно схватился рукой за горло. С его губ сорвался задушенный, хриплый сип — он не мог сделать вдох. Воздух просто не проходил в легкие. — Леголас! — Арагорн первым подлетел к кровати, напрочь забыв о былых границах, но принц его уже не видел. Эльфа скрутило пополам. Горлом пошел страшный, надсадный кашель, от которого его изломанное тело начало содрогаться в жестоких спазмах. Он задыхался, хрипел, судорожно ловил ртом воздух, но каждый новый выдох взрывался новым приступом. Тут уже всем стало абсолютно не до стыда и не до старых обид. — О Эру… — выдохнул Трандуил, бледнея и бросаясь к сыну с другой стороны. Он подхватил его под спину, приподнимая, чтобы тот не задохнулся. — Леголас, дыши! Посмотри на меня, дыши! Но кашель не утихал. Наоборот, он дошел до кровавого. Эльф глухо разрыдался от бессилия, когда изо рта на серую шерсть одеяла брызнула темная, пугающе густая кровь. Он судорожно цеплялся пальцами за плечи отца, пачкая его мантию, его лицо было мокрым от пота и слез, которые он больше не мог контролировать. Каждая судорога отзывалась дикой болью в разбитых ребрах и поврежденной ноге, превращая происходящее в сплошной ад. Гимли вскочил на ноги, его трубка с грохотом упала на пол. — Элронда! Зовите Элронда, проклятье! — проревел гном, бросаясь к дверям, но Арагорн уже сам был возле стола с лекарствами, лихорадочно осматривая склянки. Следопыт подскочил к Леголасу, грубо, но точно перехватил его за подбородок, заставляя открыть рот, и заглянул в безумные от боли глаза друга. На губах принца пузырилась кровь, а по венам на шее стремительно расползалась едва заметная, сероватая сеточка. — Это не простуда и не последствия лихорадки, — тяжело, со страшным пониманием произнес Арагорн, оборачиваясь к Трандуилу. Его руки дрожали, когда он вытирал кровь с подбородка эльфа. — Это яд. Запоздалый яд черного корня или орочьей гнили. Они отравили его там, в подземельях. Трандуила словно громом поразило. Всё встало на свои места: и эта неестественно высокая температура, которую не могли сбить лучшие эльфийские отвары, и внезапный отказ легких, и эта страшная, изнуряющая слабость. Яд спал в теле принца, медленно подтачивая его изнутри, пока лекари боролись с внешними ранами, а теперь, подпитанный стрессом и голодом, нанес свой главный, смертельный удар. — Спаси его, — глухо, теряя остатки королевского величия, прошептал Трандуил, крепче прижимая к себе бьющегося в кашле, захлебывающегося кровью сына. Король поднял на Арагорна глаза, полные чистой, неприкрытой мольбы. — Прошу тебя, Элессар… Спаси моего мальчика. — Отойдите! Все отойдите, дайте ему воздух! — громовым голосом скомандовал Элронд, с ходу подлетая к постели. Трандуил не отпустил сына, но пересадил его так, чтобы голова Леголаса покоилась на отцовском плече, открывая доступ к шее и груди. Принц уже почти не реагировал на реальность — его веки полуприкрылись, обнажая закатившиеся белки, а из угла рта продолжала стекать тонкая струйка темной крови. — Это «Дыхание Болот», — быстро заговорил Арагорн, лихорадочно перебирая на столе сухие травы, которые Элронд принес с собой. — Орочий скрытый яд. Он оседает в легких и ждет, пока тело ослабнет от ранений. Обычные эльфийские жаропонижающие только подпитывали его! — Нужен ацелас. Свежий, — Элронд прижал пальцы к сонной артерии Леголаса. Пульс бился бешено и неровно. — И корень белого лотоса, чтобы связать кровь в легких. Гимли! На кухню, живо! Тащи кипяток, много кипятка! Гном, не задавая лишних вопросов, пулей выскочил из палаты, так что только половицы затрещали. Арагорн уже вытащил из своего походного мешка завернутые в чистую ткань подсушенные листья ацеласа — королевской травы, которую он всегда носил с собой после Битвы на Пеленнорских полях. Он принялся яростно растирать их ладонями, дыша на них, чтобы пробудить скрытую силу растения. По лазарету тут же разнесся густой, чистый аромат свежести, леса и живой земли, пробивая тяжелый запах болезни и запекшейся крови. — Держи его, Трандуил, сейчас будет больно, — предупредил Элронд, доставая длинную серебряную иглу. Владыка Ривенделла точным, выверенным движением вонзил иглу Леголасу под ключицу, прямо в область легкого, чтобы выпустить скопившуюся там отравленную кровь и дать ему возможность сделать вдох. Леголас резко выгнулся в руках отца. Из его груди вырвался страшный, хриплый крик боли, а глаза широко распахнулись. Он судорожно, до хруста в суставах, впился пальцами в запястья Трандуила. — Я здесь, я держу тебя, ион нин, — шептал Король Лихолесья, и слезы, которые он так долго сдерживал, наконец покатились по его щекам, падая на золотые волосы сына. Он прижимал Леголаса к себе изо всех сил, разделяя с ним эту агонию. — Борись, мой мальчик, борись ради ады... В этот момент ворвался Гимли с исходящим паром чаном горячей воды. Арагорн мгновенно бросил туда растертый ацелас. Комната наполнилась целебным, благовонным паром. — Наклони его над водой! Пусть дышит! — скомандовал Арагорн. Трандуил вместе с Арагорном бережно, но крепко удерживали бьющегося в судорогах эльфа над паром. Леголас хрипел, кашлял, выплевывая остатки ядовитой темной крови прямо в воду. Целебный пар проникал в его сожженные легкие, бережно очищая их и заставляя серую сеточку на коже медленно бледнеть. Постепенно судороги начали утихать. Судорожный, панический хрип сменился тяжелым, но уже ровным, глубоким вдохом. Леголас бессильно обмяк на руках отца, его голова тяжело упала Трандуилу на грудь. Он был жив. Яд отступал, побежденный соединенными силами двух величайших целителей. Это был предел. Человеческий, гномьей и эльфийской выносливости — всему пришел конец. Палата погрузилась в тяжелое, лихорадочное марево, где страх за чужую жизнь выжал из присутствующих все силы. Трандуил так и сидел на постели, намертво прижимая к себе сына. Его роскошные одежды были перепачканы кровью, волосы спутались, а на лице застыла маска глухого, серого отчаяния. Он тяжело, прерывисто дышал, не разжимая рук. Рядом, прямо на полу у края кровати, тяжело опустился Арагорн. Руки будущего Короля Людей были по локоть в отваре и крови, он тяжело опирался лбом на сложенные кулаки, чувствуя, как от пережитого ужаса мелкой дрожью ходят плечи. Гимли так и застыл у дверей, судорожно сжимая в кулаке край своей бороды. Даже великий Элронд, казавшийся всегда незыблемой скалой, оперся спиной о стену и прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Но хуже всего было Леголасу. Яд отступил, но то, что происходило с ним сейчас, не поддавалось никаким медицинским описаниям эльфов. У них просто не было такого понятия, как «паническая атака», но это была именно она. Леголас не мог прийти в себя. Очистившиеся легкие судорожно хватали воздух, но принцу казалось, что он всё еще задыхается, всё еще тонет в той липкой, грязной темноте подземелий. Его колотила страшная, непрекращающаяся дрожь. Сердце билось в грудную клетку с такой бешеной скоростью, словно пыталось пробить ребра. Глаза принца, совершенно дикие, безумные, метались по комнате. Он видел отца, видел Арагорна, видел Гимли — но его отравленный ужасом разум воспринимал их фигуры как страшные, наплывающие тени. Он судорожно, ломая ногти, цеплялся за мантию Трандуила, тут же пытался оттолкнуть, хрипел, давился воздухом и метался в их руках, не в силах остановиться. Это был ментальный ад, закольцованный кошмар, из которого он не мог нащупать выход. Лихорадка, боль, стыд перед друзьями и пережитая минутку назад клиническая смерть сплелись в один удушающий узел. — Тихо, тихо, мой золотой… Всё позади, они ушли, никого нет, — бессвязно шептал Трандуил, пытаясь укачать взрослого воина, как маленького ребенка, и ладонью закрывал ему обзор, чтобы сын не видел палат Минас Тирита. — Слышишь меня? Дыши. Ада здесь. Ада держит тебя. Арагорн протянул руку, осторожно перехватил бьющееся в панике запястье Леголаса и крепко сжал его, делясь своим человеческим, приземленным теплом. — Мы здесь, мелон нин. Ты дома. Ты в безопасности, — глухо повторял он, но Леголас его уже не слышал. Принц сделал еще один, страшный, судорожный всхлип, его грудная клетка высоко поднялась и замерла. Тело вытянулось струной от перенапряжения. Он посмотрел на отца — взгляд на секунду стал кристально чистым, полным невыносимой, смертельной усталости, — а затем его глаза медленно, страшно закатились вверх, обнажая белки. Пальцы, цеплявшиеся за плечи Трандуила, разом ослабли и безжизненными плетями упали на одеяло. Он просто вырубился. Измученный пытками разум окончательно выдернул шнур питания, погружая принца в глубокий, похожий на обморок сон, спасая его от полного безумия. В комнате воцарилась звенящая, мертвая тишина. Было слышно только, как за окном тихо поют птицы, встречая новый день, которому никто в этой комнате был не рад. Все снова перепугались так, на мгновение показалось, что они опоздали, и яд всё-таки забрал его. Трандуил судорожно перехватил сына под мышки, рывком притягивая его бездыханное тело к своей груди. На бледном лице Короля не осталось ни кровинки. Он прижал пальцы к шее Леголаса, но от собственного бешеного пульса, колотившегося в подушечках пальцев, не мог ничего разобрать. — Элронд! — хриплый, сорванный крик Трандуила больше не походил на голос Владыки Лихолесья. Это был крик раненого зверя. — Он не дышит! Элронд! Арагорн мгновенно подался вперед, хватая Леголаса за руку, его лицо исказилось от горького отчаяния. Гимли у двери глухо приглушил стон, вцепившись руками в косяк так, что побелели костяшки. Но Владыка Ривенделла уже был рядом. Элронд действовал без паники — жестко, быстро, профессионально. Он бесцеремонно оттеснил Трандуила, опустил Леголаса обратно на подушки и припал ухом к его груди, одновременно зажимая пальцами лучевую артерию на тонком запястье принца. Прошла секунда. Вторая. Третья, показавшаяся вечностью. Наконец Элронд глубоко, шумно выдохнул и поднял голову. На его измученном лице появилось подобие бледной, уставшей улыбки. — Нет… Спокойно, — выдохнул Элронд, поднимая руку, чтобы остановить готовую разразиться бурю. — Всё хорошо. Это просто обморок. Словно в подтверждение его слов, грудь Леголаса медленно, тяжело поднялась и опустилась. Дыхание было слабым, поверхностным, но чистым — без свиста, хрипов и клокотания крови. Сердце билось редко, ровно, уходя в глубокий, спасительный ритм сонного торможения. — Тело сбросило напряжение, — подтвердил Элронд, бережно поправляя сползшие одеяла и укутывая Леголаса до самого подбородка. — Яд вышел. Лихорадка спадает. Сейчас его дух восстанавливается в темноте. Не будите его. Пусть спит, столько, сколько потребуется его израненной душе. Трандуил бессильно опустил голову на край постели, утыкаясь лбом в край матраса рядом с ладонью сына. Напряжение, державшее его все эти часы, наконец отпустило, оставляя после себя лишь звенящую, серую пустоту. Рядом с ним, не уходя, молча сидели человек и гном — упрямые друзья, которые теперь разделили с ними эту тайну до конца.

***

Когда Элронд наконец увёл Арагорна и Гимли — буквально силой, пообещав гному, что лично проследит, чтобы тот поел, — в палате снова воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина: не удушливая, а чистая, пахнущая уходящей грозой и ацеласом. Трандуил остался один на один со своим спящим сыном. Сидеть без дела, просто глядя на бледное лицо Леголаса, было невыносимо — мысли тут же начинали крутиться вокруг пережитого ужаса, и Король чувствовал, что еще немного, и он просто сойдет с ума от этого безмолвного ожидания. Ему нужно было чем-то себя занять. Заземлить свои королевские руки, которые всё еще мелко дрожали после борьбы за жизнь ребенка. Трандуил тихо поднялся, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся, неся в руках тяжелый медный таз и большой кувшин с чистой, приятно пахнущей травами теплой водой. Он собирался сделать то, до чего у лекарей просто не доходили руки в пылу борьбы за раны и жизнь — промыть волосы. Они были испачканы в тюремной грязи, поту и запекшейся крови после утреннего приступа кашля. Король подошел к кровати и на секунду замер, глядя на голову сына. Только недавно длинные, густые золотые пряди, которыми Леголас так гордился и которые всегда безупречно заплетал перед боем, теперь были грубо, неровно обрезаны под короткое каре. Пленение не пощадило его красу — волосы едва доставали до плеч, открывая исхудавшую, бледную шею с тонкими венами. В любой другой, мирной ситуации для эльфийского принца и его отца это стало бы настоящей катастрофой, несмываемым оскорблением и поводом для глубокой скорби. Но сейчас… сейчас у них было слишком много других, куда более страшных вещей, о которых стоило переживать. Главное — Леголас дышал. А волосы… волосы отрастут. Эльфийский век долог, золото Лихолесья еще вернется. Трандуил пододвинул кресло вплотную к изголовью. Действуя максимально бережно, чтобы не потревожить травмированную ногу и разбитые ребра сына, он приподнял его обмякшее тело. Король аккуратно облокотил Леголаса на высокую гору подушек, устроив его так, чтобы голова принца слегка свисала назад. Сам Трандуил сел рядом, поставив тяжелый медный таз себе на колени, прямо под золотистые пряди. Принявшись за дело, Король Лихолесья словно вернулся на три тысячи лет назад. Движения его длинных пальцев стали на удивление мягкими, лишенными всякой властности. Он взял кувшин и начал тонкой, аккуратной струйкой лить теплую воду на короткие волосы, бережно разминая запекшиеся корки крови и вымывая серую подземельную пыль. Вода в тазу медленно окрашивалась в розоватый цвет, унося с собой ошметки пережитого кошмара. Леголас спал глубоко, беспамятно, лишь изредка едва заметно вздыхая, когда теплая вода касалась кожи за ушами. Этот обморок был для него благословением — его разум наконец-то отдыхал. Трандуил отставил кувшин, намылил ладони мягким мыльным корнем и принялся бережно массировать голову сына, очищая прядь за прядью. И в процессе этой монотонной, успокаивающей работы он периодически, повинуясь какому-то древнему отцовскому инстинкту, тыльной стороной ладони трогал лоб Леголаса. Просто на проверку температуры. На всякий случай. Кожа под его пальцами по-прежнему была горячей, но этот жар больше не обжигал, как раскаленное железо. Это было мягкое, терпимое тепло, о котором говорил Элронд — тело боролось, тело очищалось. — Всё смыто, ион нин, — тихо, почти беззвучно шептал Трандуил, смывая мыльную пену последними каплями чистой воды из кувшина. — Всё ушло. Ты чист. Он взял мягкое полотенце, бережно промокнул короткие золотые волосы, которые теперь пахли речной мятой и теплом, и аккуратно уложил голову Леголаса обратно на сухую подушку. Заняв свои руки делом, Трандуил наконец успокоился сам. Кошмар отступал, уступая место долгому, тяжелому, но уже настоящему исцелению.

***

Леголас проснулся только на следующий день, когда полуденное солнце уже вовсю заливало палату мягким золотистым светом. Он открыл глаза медленно, без привычного резкого толчка и паники. Лихорадка наконец отступила, оставив после себя лишь бледность и сильную, изнуряющую слабость. На удивление, он вел себя абсолютно спокойно. Не было ни дикого взгляда, ищущего пути к бегству, ни попыток вырваться или причинить себе вред, ни глухого, колючего желания немедленно отвернуться к стене и запереться от всего мира. Он просто лежал, глядя в потолок чистым, затуманенным сном взором, и его короткие, чисто вымытые золотые волосы мягко рассыпались по подушке. Когда Трандуил, со страхом ожидавший момента его пробуждения, осторожно подошел к постели, Леголас медленно перевел на него взгляд. В этом взгляде не было прежней мертвой обиды — лишь бесконечная, звенящая пустота и покорность. Король бережно приподнял сына, подкладывая под его спину подушки, чтобы помочь сесть. Леголас не отпрянул. Он позволил отцу сделать это, безвольно опираясь на его сильные руки. Трандуил взял с прикроватного столика небольшую пиалу с кислым молоком — Элронд посоветовал начать именно с него, чтобы успокоить израненный ядом и спазмами желудок. — Сделай пару глотков, — тихо, почти умоляюще произнес Трандуил, поднося ложку к его губам. И принц послушно открыл рот. Он принял кислое молоко из рук отца. Неровно, медленно, с трудом сглатывая, но принял. Сделал несколько небольших глотков, после чего слабо качнул головой, давая понять, что больше не может. Для него это был огромный шаг, но Трандуилу вместо радости почему-то стало холодно изнутри. Леголас не произнес ни слова. Он не протестовал, не спорил, не пытался показать свою гордость. Он просто безропотно подчинялся всему, что с ним делали. Эта колючая эльфийская броня, его эго, его воля воина — всё словно испарилось, оставив после себя лишь послушную, тихую оболочку. Такое затишье пугало Трандуила гораздо сильнее, чем любая ярость или слезы. Король Лихолесья смотрел на своего покорного, тихого мальчика и понимал: он словно сдался. Вся его жизненная сила ушла на то, чтобы пережить вчерашний ад, и теперь внутри него воцарилась опасная, глухая пустота, которую им еще только предстояло заполнить. Король бережно отставил пиалу с остатками кислого молока на столик. Тишина в палате казалась почти осязаемой, тяжелой, нарушаемой лишь ровным, слабым дыханием принца. Трандуил снова сел в кресло у изголовья, всматриваясь в осунувшееся, бледное лицо сына. Ему отчаянно, до боли нужно было услышать его голос. Убедиться, что тот, кто скрывается за этой маской покорности, всё еще его Леголас. — Поговоришь со мной? — тихо, с затаенной надеждой спросил Трандуил, подавшись немного вперед. Его голос, лишенный всякого королевского величия, звучал мягко и просительно. Леголас медленно перевел на него свои тусклые, уставшие глаза. В них не было прежнего колючего гнева, страха или паники перед позором. Не было ничего. Он посмотрел на отца долгим, пронзительным взглядом, а затем... только покачал головой. Слегка, едва заметно, словно само это движение стоило ему огромных усилий. Он не хотел говорить. Ему просто нечего было сказать. Слова казались слишком тяжелыми, слишком никчемными, чтобы поднять их со дна изломанной души. Трандуил сглотнул вставший в горле ком. Ему хотелось настоять, расспросить, воззвать к его силе воли, но Король вовремя остановил себя. Силой сейчас ничего нельзя было добиться. Обморок унес панику, но оставил после себя полное эмоциональное выгорание. Леголас был похож на птицу с перебитыми крыльями, которая выжила, но летать пока даже не пытается. — Ты... — Трандуил запнулся, глядя на тонкие, безвольные пальцы сына в своей ладони, и горько, едва слышно усмехнулся. — Твоя мама меня бы убила. Леголас не открыл глаз, но его ресницы едва заметно дрогнули. Мать. Это слово всегда было для принца Лихолесья чем-то призрачным, почти нереальным. Он совсем не помнил её — ни голоса, ни смеха, ни тепла рук. Она ушла слишком рано, оставив после себя лишь мимолетный, размытый образ, который изредка являлся ему в полузабытых детских снах: шлейф едва уловимого аромата весенних цветов и золотистое свечение, исчезающее при попытке к нему прикоснуться. Отец почти никогда не говорил о ней. Во дворце Лихолесья не было её портретов, не стояло мраморных статуй в садах. У неё не было даже могилы, куда можно было бы прийти и преклонить колени — Гундабад забрал её без остатка. Трандуил похоронил свою боль так глубоко, что выжигал любую память, не позволяя подданным даже упоминать имя погибшей Королевы. Он оберегал свою рану от чужих глаз. И всё же сейчас, сквозь глухую стену апатии, Леголас почувствовал, как внутри что-то болезненно и остро отозвалось на эти слова. Да. Она бы убила его. Гордая, яростная в своей нежности Королева Синдар никогда бы не простила Трандуилу того, что он позволил их единственному сыну так страдать. Прожив с маленьким Леголасом так мало, почти мгновение по меркам бессмертных, она любила этот крошечный золотоволосый комочек больше всего на свете. Больше лесов, больше звездного неба, больше собственной жизни, которую она без колебаний отдала, защищая его. Леголас медленно открыл глаза и посмотрел на отца. Он по-прежнему молчал. Но теперь его молчание не было безразличным. Он ждал. Возможно, впервые за три тысячи лет Трандуил сам, добровольно, приоткрыл ту дверь, которую запер на сотни замков в день, когда вернулся с севера без своей Королевы. Потребность спасти сына от смертельного равнодушия оказалась сильнее, чем древний, оберегаемый годами страх перед собственной разорванной в клочья душой. Трандуил заметил этот взгляд. Он понял, что нащупал ту самую нить, которая способна удержать Леголаса на краю пропасти, не давая ему окончательно уйти в себя. Король бережно сжал ладонь сына чуть крепче, с трудом сглатывая тяжелый ком в горле, и тихо, глядя куда-то сквозь стену палаты, произнес: — У тебя её глаза, Леголас. Такие же упрямые, когда она радовалась или злилась. И когда она держала тебя на руках... мир за пределами нашего королевства просто переставал для неё существовать. Леголас судорожно вздохнул, его пальцы под одеялом дернулись. Он попытался повернуться на бок — уйти от этого невыносимого разговора, спрятать лицо, — но сил по-прежнему не было. Сломленное тело отказалось подчиняться, отозвавшись лишь жалкой, бессильной дрожью. Трандуил без слов придвинулся ближе. Он бережно подхватил сына под плечи и помог ему перевернуться на бок, устраивая израненное тело поудобнее и бережно укрывая одеялами до самого подбородка. Принц уткнулся лицом в подушку, его плечи мелко задрожали. — Ты... — с губ Леголаса сорвался глухой, едва различимый звук. Он с трудом сглотнул, пытаясь разлепить пересохшие губы. — Ты не понимаешь..... Голос был хриплым, сорванным, похожим на шелест сухой листвы. Еще бы, после стольких дней криков в бреду и вчерашнего удушающего кашля. Трандуил аккуратно протянул руку и мягкими, невесомыми движениями стал убирать влажные золотистые пряди с горячего лба сына, укладывая коротко обрезанные волосы назад. Его сердце сжалось от предчувствия чего-то ужасного. — Чего я не понимаю, ион нин? — тихо спросил он, не прерывая своих поглаживаний. — Это... другое, — Леголас зажмурился, из-под его ресниц выкатилась одинокая, тяжелая слеза, мгновенно впитавшаяся в ткань подушки. — Если бы меня просто били... я бы... Я бы перетерпел еще много таких дней, ада. Но..... то, что они делали... Люди и твари, порождения самой тьмы... Рука Трандуила на секунду замерла над его головой. Воздух в комнате словно похолодел. Владыка Лихолесья до этого момента был уверен, что его сына держали в застенках Минас Моргула исключительно орки или слуги Саурона. — Как люди?.. — переспросил Трандуил, и в его тихом голосе прорезалась пугающая, леденящая сталь Короля Синдар. — Толпа... — Леголаса затрясло, он сильнее сжал челюсти, но страшные воспоминания уже прорвали плотину. — В масках... они... смотрели... и трогали..... и говорили они... они... Принца начало накрывать по новой. Дыхание мгновенно сбилось, превращаясь в панические, рваные всхлипы. В глазах снова заметался тот самый дикий, безумный ужас, готовый перерасти в новую паническую атаку. Он снова почувствовал себя грязным, выставленным на потеху беснующейся толпе предателей из числа людей, сменяющих орков у его дыбы. Ему казалось, что эти чужие, липкие пальцы снова касаются его кожи. Но в этот раз Трандуил был готов. Король опустился на край постели, мягко, но уверенно прижал ладонь к затылку Леголаса, фиксируя его голову, а второй рукой начал мерно, монотонно гладить его по волосам — от лба к шее, раз за разом, делясь своим вековым, незыблемым спокойствием. — Никого нет, Леголас. Только я. Они мертвы, их больше нет в Арде. Дыши, мой мальчик. Твой ада с тобой, — тихо, непрерывно приговаривал Трандуил, баюкая его своим голосом. Это помогло. Шоковый барьер, который они разрушили разговором о матери, теперь работал в обе стороны — Леголас смог впустить отцовское утешение. За пару минут этих непрерывных, нежных поглаживаний принц справился с приступом гораздо быстрее, чем обычно. Бешеное сердцебиение под одеялом начало замедляться, судорожные вздохи стали глубже, и Леголас, обессиленный, уткнулся носом в подушку.