Часть 5

Дорога вдоль Андуинских долин, уводящая от благословенных границ Лотлориэна дальше на север, с каждым днем становилась всё более дикой и безмолвной. Пышная золотая листва мэллорнов осталась позади, сменившись сухими, жесткими травами и редкими перелесками из корявых, приземистых вязов. Здесь уже не чувствовалось защитной магии Владычицы Галадриэль; воздух дышал привычной, суровой прохладой Средиземья, а земля хранила на себе глубокие шрамы недавней великой войны. Мир вокруг очищался, но на окраинах и в глухих оврагах всё еще прятались крысы уходящей Тьмы, отрезанные от своих разгромленных армий. На четвертый день пути, когда полуденное солнце скрылось за плотной пеленой тяжелых свинцовых туч, караван углубился в узкую низину между каменистыми холмами. Ободья колес глухо стучали по камням, нарушая гнетущую тишину. Леголас в этот час, как на зло, не спал. Он полулежал на своих меховых шкурах, устремив задумчивый взгляд в открытый задний полог фургона, и прислушивался к мерному топоту копыт лошадей Арагорна и Гимли. Дневной сон, который обычно укутывал его своим спасительным покрывалом, сегодня отступил, оставив лишь легкую ломоту в заживающих ребрах и обостренное, эльфийское чутье. Именно это чутье первым и заставило принца внутренне подобраться. Воздух вдруг изменился — в него вплелся едва уловимый, но до тошноты знакомый, въедливый запах гнилой кожи, дешевого железа и прогорклого жира. В ту же секунду снаружи раздался резкий, предостерегающий свист Арагорна. Следом за ним утробно, с яростным предвкушением зарычал Гимли, перехватывая топор. Из-за серых валунов на склоне холма, шумя осыпающейся галькой, наперерез повозкам выскочил небольшой отряд бродячих орков — штук десять-двенадцать, не больше. Это были остатки какого-то разбитого северного гарнизона: оборванные, голодные, озлобленные до предела твари, вооруженные ржавыми тесаками и короткими черными луками. Завидев легкую, на первый взгляд, добычу в виде двух телег, они с диким, хриплым улюлюканьем ринулись вниз, надеясь поживиться припасами и теплой кровью. Но они крупно просчитались с выбором жертв. В этом маленьком караване не было мирных путевых торговцев. Здесь были воины, каждый из которых прошел через горнило самых страшных битв этой эпохи. Элронд мгновенно натянул поводья первой повозки, останавливая коней, и его рука твердо легла на эфес длинного эльфийского меча. Два стражника Трандуила, шедшие по бокам, бесшумно и синхронно выхватили свои изогнутые клинки, занимая круговую оборону вокруг фургона с раненым принцем. Арагорн с сухим шелестом извлек из ножен Андрил, который в пасмурных сумерках вспыхнул холодным, грозным светом, а Гимли уже вовсю крутил в воздухе свою тяжелую секиру, выкрикивая гномьи боевые кличи. Все встали в полную боевую готовность, закрывая собой повозку Леголаса как самую ценную цитадель. Внутри фургона Трандуил среагировал со скоростью атакующей змеи. За секунду до того, как орки пошли на сближение, Король скользнул рукой за пояс и выхватил один из своих личных боевых кинжалов — длинный, идеально сбалансированный, с тонким лезвием из светлого лихолесского серебра. Перевернув его рукоятью вперед, он протянул оружие сыну, накрыв его ладонь своей широкой, ладонью. — Не бойся, ион нин, их мало, — твердо, без тени паники произнес Трандуил, всматриваясь в сузившиеся зрачки Леголаса. Глаза Короля горели холодным, смертоносным огнем древнего эльфийского владыки. — Мы разберемся с ними быстрее, чем начнется дождь. Леголас крепко сжал пальцами холодную рукоять кинжала, чувствуя, как отцовская уверенность тяжелой волной переливается в его собственное тело. Но сердце в груди всё равно забилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в травмированные легкие. — Я не боюсь... — тихо, с легкой хрипотой ответил принц, упрямо вскинув подбородок. — Вот и держи свое слово, — коротко бросил Трандуил. Король Лихолесья в одно движение рванулся наружу, на ходу обнажая свой длинный меч. Его серебряные одежды взметнулись, словно крылья огромной хищной птицы, когда он ринулся в гущу начавшейся схватки. Справиться с этой жалкой горсткой бродячих тварей для такого отряда действительно было несложно. Арагорн первым же взмахом Андрила снес голову нападавшему уруку, Гимли с хрустом врубился в строй пониже, круша колени и щиты врагов, а эльфийские стражники Трандуила плели вокруг телег живой, непробиваемый заслон из стали. Но сложность заключалась в другом — эти орки были хитры и отчаянны. Словно дикие псы, ведомые первобытным чутьем, они сразу поняли, что в закрытом фургоне находится кто-то слабый и бесконечно важный для этих великих воинов. Они чуяли, куда нужно ударить, чтобы ранить этот отряд как можно больнее, и потому изо всех сил, упрямо и яростно норовили прорваться именно к повозке Леголаса, полностью игнорируя летящие в них удары. Один из них — приземистый, покрытый зловонными струпьями орк с кривым ятаганом — умудрился проскочить под брюхом лошади, увернуться от клинка стражника и, издав торжествующий, свистящий клекот, прыгнул прямо на задний настил повозки, срывая кожаный полог. Вот тут Леголасу стало по-настоящему страшно. Это не был страх перед близкой смертью — он, как воин, смотрел ей в лицо сотни раз. Это был дикий, неконтролируемый страх разума, который в одну секунду сорвался в бездну воспоминаний. Стоило этой мерзкой, перекошенной морде с желтыми гнилыми клыками показаться в полумраке фургона, стоило до ушей принца донестись этому специфическому, утробному хрипу палачей, как стены повозки в его глазах мгновенно превратились в сырые, черные камни казематов Минас Моргула. Разум услужливо подкинул воспоминания о кандалах, о запахе собственной горящей кожи и о беспомощности, которая душила его долгие недели. И руки...тянувшиеся к нему, чтоб осквернить, уничтожить как эльфа... На мгновение Леголаса парализовало ужасом, а воздух застрял в горле. Орк, почуяв его беззащитность, с диким воем ринулся вперед, пытаясь навалиться на эльфа всем своим вонючим, тяжелым телом и занося кривой ятаган для удара. Этот выпад и вернул Леголаса к реальности. Инстинкт выживания, вбитый в кровь веками тренировок, сработал быстрее, чем разум успел поддаться панике. Понимая, что увернуться на узких шкурах он не сможет, принц перехватил отцовский кинжал поудобнее и, превозмогая вспыхнувшую во всем теле дикую, разрывающую боль, резко выбросил руку вперед. Серебряное лезвие с глухим хрустом вошло орку точно под подбородок, прошивая пасть насквозь. Тварь захлебнулась собственной черной кровью, но по инерции продолжала падать прямо на него, угрожая раздавить своим весом сломанные ребра. Собрав последние, крошечные остатки сил, Леголас уперся своей здоровой ногой в грудь умирающего орка и с хриплым, отчаянным криком изо всех сил толкнул его от себя. Острая боль от этого рывка прошила лодыжку и спину фейерверком раскаленного железа, в глазах на секунду потемнело. Тварь от его толчка почти не отлетела — она была слишком тяжелой, — но ее туша заметно пошатнулась, заваливаясь назад. В эту же секунду снаружи свистнула тетива. Эльфийская стрела с коротким щелчком вонзилась орку прямо в шею сбоку. Тварь, окончательно потеряв опору, скорчила уродливую предсмертную рожу и с глухим стуком свалилась с повозки на камни, пачкая колесо темной жижей. — Леголас! — бешеный, исполненный дикого испуга крик Трандуила разорвал шум затихающей схватки. Король, который только что добил последнего нападавшего у холма, буквально взлетел на задний настил фургона, едва не срывая деревянные крепления. Его меч с металлическим звоном упал на пол повозки. Трандуил упал на колени перед сыном, его руки судорожно задвигались, ощупывая плечи, грудь и одеяло Леголаса. Лицо Короля было бледнее эльфийского шелка, а в глазах стоял неподдельный, первобытный страх отца, который едва не опоздал. — Ион нин, ты цел?! Не ранен? Он задел тебя?! — быстро, сбиваясь с дыхания, засыпал он вопросами, пытаясь разглядеть в полумраке следы новой крови на одежде сына. Леголас лежал, тяжело и прерывисто дыша, его пальцы всё еще судорожно сжимали окровавленный кинжал, а по лбу катился крупный холодный пот от пережитой боли во всем теле. Но он нашел в себе силы слабо кивнуть. — Цел, ада..., — выдохнул он, чувствуя, как его начинает бить крупная, запоздалая дрожь. В этот момент у заднего борта повозки показались запыхавшиеся, злые лица Арагорна и Гимли. Оба были забрызганы орочьей кровью. — Ах ты падаль недобитая! — яростно ругался Гимли, хватая убитого Леголасом орка за шиворот и с силой таща его прочь от телеги. — Норовил исподтишка ударить, крыса подземная! На, получай! — гном с остервенением пнул мертвую тушу, сбрасывая ее в придорожную канаву. Арагорн помогал ему, тяжело дыша и не переставая грязно ругаться на всеобщем языке и на синдарине, проклиная и орков, и эту узкую низину, и собственную недосмотрительность. Вытащив труп, будущий король Гондора утер лоб окровавленным рукавом и с тревогой заглянул внутрь фургона: — Леголас, друг мой, прости нас... Мы упустили одного. Как ты? Элронд уже идет сюда! Леголас лежал, уставившись в кожаный навес повозки, и внутри него бушевала невидимая, беззвучная буря. Его колотила крупная, непрекращающаяся дрожь, а грудная клетка ходила ходуном от частых, рваных вдохов, каждый из которых отзывался острой, режущей болью в травмированных ребрах. Он находился на самой грани слепой, удушающей паники, готовый сорваться в бездну безумия, но эльфийская гордость и упрямство удерживали его на плаву. Он держался. Держался изо всех сил, впиваясь взглядом в знакомые очертания фургона, чтобы не позволить казематам Минас Моргула окончательно поглотить его разум. Соображать в этот момент было неимоверно сложно. Реальность двоилась, плыла перед глазами, мешаясь с кошмарами недавнего прошлого. Звуки снаружи — ругань Гимли, тяжелое дыхание Арагорна, топот копыт — казались далекими, будто доносились сквозь толщу воды. Трандуил осторожно, боясь испугать сына резким движением, накрыл своими длинными, теплыми пальцами его побелевшие суставы. Ладонь Леголаса судорожно, мертвой хваткой сжимала серебряную рукоять кинжала, покрытую темной, густой кровью орка. — Тихо, ион нин, отпусти... Всё закончилось. Отпусти клинок, — мягко, баюкающе уговаривал Король, аккуратно разжимая один задеревеневший палец принца за другим. Леголас не сразу смог подчиниться. Его тело отказывалось слушаться разума, мышцы свело судорогой, и только со второй или третьей попытки, когда отцовское тепло окончательно пробилось сквозь пелену шока, серебряное лезвие со звоном выпало из его ладони на окровавленные шкуры. Трандуил тут же отбросил оружие в сторону и поспешно вытер испачканную руку сына краем своего плаща. В фургон, отодвинув Арагорна, решительно протиснулся Владыка Элронд. Его лицо было сосредоточенным и строгим, но в глазах светилось глубокое сострадание. Опытный целитель сразу понял, что физическая боль сейчас — лишь половина беды; куда страшнее был удар по неокрепшей, израненной душе лесного принца. Элронд быстро, но ювелирно точно прощупал грудную клетку Леголаса через одежду, проверил фиксацию лубков на пострадавшей лодыжке и заглянул в его расширенные, невидящие зрачки. — Кости целы, повязки не сместились, — твердо и громко, так, чтобы его слова пробились сквозь панику в сознание раненого, заключил Элронд. — Он перенапряг мышцы, когда толкал эту тварь, но новых повреждений нет. Физически он не пострадал. Владыка Ривенделла тут же достал из своей походной сумки небольшой флакон из темного стекла, налил на чистый холст несколько капель густой, резко пахнущей хвоей и мятой настойки лориэнских успокаивающих трав и поднес к лицу принца. — Сделай вдох. Это запах Лотлориэна, запах чистой земли. Дыши. Принц судорожно втянул носом терпкий, прохладный аромат. Целебные травы подействовали почти мгновенно, снимая спазм в горле и заставляя бешено колотящееся сердце немного замедлить свой безумный бег. Мир вокруг начал обретать четкие контуры. Каменные стены исчезли, уступая место деревянному фургону, а вместо лиц палачей перед ним было встревоженное, бесконечно родное лицо отца. Трандуил тут же придвинулся ближе, почти полностью закрывая собой обзор наружу. Он аккуратно приподнял голову сына, укладывая её к себе на колени, и принялся бережно, бережно гладить его по золотистым волосам, убирая прилипшие ко лбу влажные пряди. В голосе Короля Севера, обычно столь властном и холодном, сейчас дрожали слезы и безмерная, горячая гордость. — Всё, всё хорошо, мой милый мальчик... Ты молодец. Ты справился, — шептал Трандуил, прижимаясь губами к виску сына. — Слышишь меня? Они все мертвы. Наш отряд перебил их, никто больше не посмеет к тебе прикоснуться. Ты в безопасности. Леголас закрыл глаза, из-под его ресниц скатилась одинокая, тяжелая слеза, оставляя дорожку на бледной, испачканной сажей щеке. Ему всё еще казалось, что он беспомощен, что он — лишь тень прежнего великого воина. Но Трандуил, заметив этот внутренний надлом, сильнее сжал его плечи, заставляя сына снова открыть глаза и посмотреть на него. — Посмотри на меня, ион нин, — настойчиво потребовал Король, и на его губах появилась слабая, торжествующая улыбка. — Ты сам его убил. Своими руками. Ты ранен, ты слаб, у тебя не было твоего лука — но ты защитил себя. Видишь? Тьма не сломала тебя. Твой дух сильнее их цепей. Ты еще всё можешь, Леголас. Ты всё еще воин своего отца. Помни об этом. Эти слова, сказанные с абсолютной, непоколебимой верой, проникли в самое сердце принца, даруя ему ту самую опору, которой ему так не хватало. Дрожь в теле начала утихать. Снаружи Арагорн и Гимли, тяжело отдуваясь, закончили очищать дорогу. Гном еще долго ворчал, оттирая топор от черной крови, а король Гондора тихо подошел к повозке, молча положив руку на деревянный борт в знак поддержки. Они выстояли. Смерть снова прошла мимо, отступив перед сплоченностью этого маленького, но великого отряда. Караван был готов двигаться дальше, и с каждым оборотом колес родной дом становился всё ближе. Целебный отвар Элронда и пережитый шок сделали свое дело — как только безумный бег сердца замедлился, на Леголаса навалилась такая свинцовая, удушающая усталость, будто он в одиночку отбился от целой армии. Глаза принца начали медленно закрываться, а сознание стало уплывать в спасительное беспамятство. И Леголас вырубился. Сон сморил его мгновенно, глубокий и тяжелый, без сновидений и кошмаров. Трандуил замер, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить этот хрупкий покой. Он так и остался сидеть на коленях на полу повозки, баюкая голову сына на своих руках. Король перевел взгляд на пальцы Леголаса, до белизны в суставах сжимающие полу его плаща, и сердце отца болезненно сжалось от нежности и глухой ярости к врагам, которые довели его гордого мальчика до такого состояния. Король поднял глаза на Элронда и Арагорна, которые всё еще стояли у заднего борта фургона. Взгляд Владыки Лихолесья снова стал холодным, жестким и королевским. Он коротко, властно кивнул им: — Едем. Быстрее. Без остановок до самых границ. Арагорн молча задернул плотный кожаный полог, скрывая отца и сына от сырого осеннего ветра, и караван снова тронулся в путь. Колеса мерно застучали по камням, увозя раненого принца всё дальше на север, под защиту родных крон.

***

По расчетам Элронда, до южных рубежей Лихолесья им оставалось еще около четырех дней пути, если погода не подведет и кони не устанут. Половина долгой дороги из Мордора уже была позади, но эти финальные мили по диким Андуинским долинам тянулись медленно, словно серая лориэнская нить. Караван прибавил ходу. Арагорн и двое лихолесских стражей теперь ехали впереди, бдительно всматриваясь в каждый овраг и каменистый склон холма, готовые караулить малейшее движение. Повторения дневного кошмара никто не хотел. Гимли замыкал отряд, то и дело оглядываясь назад и угрюмо поглаживая топорище — гном был зол, что твари посмели подобраться так близко к их раненому другу. Внутри фургона время словно застыло. Повозку ощутимо потряхивало на каменистых ухабах, но Трандуил сидел недвижимо, как каменное изваяние. Он так и не посмел переложить сына обратно на подушки, боясь, что резкий толчок разбудит его или растревожит заживающие ребра. Леголас спал беспробудно, оглушенный целебными травами Элронда и полным истощением сил после яростной вспышки адреналина. Время от времени принц тихо, жалобно стонал во сне, когда колесо повозки попадало в глубокую колдобину, и тогда Трандуил принимался едва заметно покачиваться, тихо, монотонно нашептывая ему на ухо старинные синдарские колыбельные, которые Леголас слышал еще в далеком детстве, когда над их лесом не было никакой Тьмы. К исходу вторых суток пейзаж за окном начал постепенно меняться. Сухие, выжженные солнцем травы равнин уступали место первой, сочной лесной поросли. Воздух становился всё более влажным, терпким и прохладным — в него вплетался густой, родной запах сосновой смолы, прелой дубовой листвы и лесного мха. Эльфийские кони, почуяв близость дома, пошли бодрее, приветственно похрапывая. На рассвете четвертого дня, когда густой утренний туман начал медленно подниматься от земли, Арагорн резко осадил своего коня и поднял руку вверх, призывая отряд к остановке. Кожаный полог повозки слегка отодвинулся, и в проеме показалось усталое, осунувшееся лицо Элронда. Владыка Ривенделла посмотрел вперед, и на его строгих губах впервые за долгие дни появилась облегченная улыбка. — Владыка Трандуил, — негромко позвал он внутрь фургона. — Мы у цели. Трандуил, который за эти четыре дня едва ли сомкнул глаза на пару часов, медленно поднял голову. Он осторожно выглянул наружу сквозь щель в навесе. Там, прямо перед ними, рассекая предрассветную мглу, стеной стояли исполинские, вековые деревья. Их могучие ветви, покрытые густой, темно-зеленой хвоей и тяжелой листвой, переплетались между собой, создавая живые, нерушимые ворота. Это было Великое Зеленолесье. Их суровый, опасный, но бесконечно родной дом. Лес словно приветствовал своего Владыку и израненного принца — стоило каравану остановиться, как по кронам деревьев прошел глубокий, мощный, радостный гул, похожий на вздох облегчения. Они наконец-то добрались. Посыльные из Лотлориэна, отправленные Галадриэль на самых быстрых эльфийских скакунах, обогнали караван на двое суток. Вся лесная крепость уже знала о возвращении своего Владыки и израненного принца, поэтому у самых границ, где дикая долина переходила в вековые чащи, их встречали. В туманной утренней полумгле, среди исполинских стволов, бесшумно выстроились ровные ряды лесной стражи в серо-зеленых плащах. Их луки были опущены, а длинные копья салютовали приближающейся повозке. Чуть поодаль стояли придворные лекари с носилками, укрытыми теплыми шкурами, слуги и простые эльфы. Как только колеса телеги пересекли невидимую границу королевства, по лесу пролетел тихий, благоговейный шепот сотен голосов. Это не было шумное празднество — лесной народ слишком хорошо чувствовал, какой дорогой ценой досталась эта победа и в каком состоянии возвращается их юный принц. Леголас проснулся от того, что повозка перестала покачиваться, а до ушей донесся родной, ни с чем не сравнимый гул вековых лихолесских дубов. Он приоткрыл глаза и, осознав, где находится, мгновенно преобразился. В его взгляде вспыхнуло такое отчаянное, упрямое рвение, какого Арагорн не видел в нем с самого начала их тяжелого пути. Почувствовав близость дома, Леголас на автомате уперся ладонями в настил и попытался рвануться вверх, намереваясь самостоятельно, на своих двоих, выйти навстречу своему народу, как подобает сыну короля. — И куда это мы собрались, Высочество? — раздался над ухом суровый, но полный скрытой нежности голос Трандуила. Король Лихолесья железной, но аккуратной хваткой лег на плечи сына, прижимая его обратно к подушкам и пресекая любую попытку бунта на корню. Элронд, заглянувший в повозку, лишь выразительно приподнял бровь, без слов обещая связать принца, если тот продолжит геройствовать. — Я сам... Я могу идти, ада, — с легкой одышкой, упрямо прошептал Леголас, хотя от одного только резкого движения в груди опаляюще заныли недолеченные ребра, а лодыжка отозвалась глухой, предостерегающей болью. — Конечно можешь, — снисходительно хмыкнул Трандуил, уже заворачивая его в пушистые меха. — Лет через сто, когда Элронд разрешит тебе сделать первый шаг. А пока твой личный транспорт — это я. Король Севера бережно поднял сына на руки и вышел из повозки под открытое небо Лихолесья. Вокруг было столько родных, знакомых с детства лиц. Эльфы расступались, склоняя головы перед своим Королем, но их взгляды были прикованы к принцу. Друзья по страже, боевые командиры, старая няня, которая когда-то расчесывала его золотистые кудри — все они были здесь, смотрели на него со слезами облегчения на глазах. Леголас слабо улыбался им в ответ, чувствуя, как от их тепла и безмолвной поддержки окончательно тают остатки того леденящего ужаса, что сковал его в Минас Моргуле. Трандуил нес его через раскинувшийся подземный дворец, и каждый шаг Короля отзывался в его собственном сердце глухим торжеством. Родные каменные своды, увитые живыми корнями деревьев, мягкий свет янтарных светильников, прохлада подземных галерей, пахнущих чистой водой и хвоей... Трандуил поймал себя на мысли, что он абсолютно, безмерно счастлив. Как же, оказывается, он на самом деле не любит выходить из дома! Все эти чужие земли, бескрайние пыльные степи Рохана, помпезный белый камень Минас Тирита и даже ослепительное, золотое величие Лотлориэна — всё это было чужим, холодным и утомляющим для нелюдимого Короля Севера. Его мир, его сила и его сердце были здесь, запертые в этих неприступных чертогах, под защитой густых крон. И теперь, когда его главная драгоценность — его единственный сын — снова был дома, Трандуил почувствовал, что готов запереть врата королевства еще на пару эпох, и никто в Арде не заставит его переступить порог. Король внес Леголаса в его родные покои. Здесь всё оставалось точно таким же, как в день его ухода в Ривенделл: на стене висели старые тренировочные клинки, на полках теснились резные деревянные фигурки птиц, а огромное окно, выходящее в самую гущу леса, было открыто, впуская внутрь зеленый полумрак и шелест листвы. Трандуил максимально бережно опустил Леголаса на его собственную, огромную постель, застеленную привычными шелковыми простынями. Принц откинулся на подушки, закрыл глаза и сделал первый, глубокий, абсолютно свободный вдох. В его легкие хлынул родной воздух Лихолесья. Ребра всё еще ныли, но эта боль больше не пугала. Она была настоящей, живой и домашней. — Ну как? — тихо спросил Трандуил, присаживаясь на край постели и убирая золотую прядь с лица сына. — Палатку в лесу ставим прямо сейчас или подождем до завтра? Леголас открыл глаза, и в них впервые за долгие месяцы заиграли те самые озорные, теплые искорки, которые так любил его отец. — Завтра, — тихо, с блаженной улыбкой ответил принц. Элронду, Арагорну и Гимли выделили одни из лучших гостевых покоев в самом сердце дворца — просторные, вырубленные в скале залы, украшенные тонкой резьбой и уставленные тяжелой дубовой мебелью. Для гнома Трандуил, скрепя сердце, даже распорядился доставить бочонок лучшего старого эля из королевских погребов, а Арагорну наконец-то дали возможность смыть с себя пыль и кровь четырех недель тяжелого пути. Гости были устроены с максимальным почетом, но вся суета осталась за дверями королевского крыла. Едва Элронд закончил накладывать свежие повязки и вышел, Трандуил приоткрыл тяжелую дубовую дверь, и в комнату бесшумно, но очень стремительно скользнули те немногие, кого Леголас действительно безоговорочно впускал в свое сердце. Его личный «круг спасения». Родные эльфы, которые знали его с тех самых пор, когда он еще под стол пешком ходил и не умел толком держать деревянный кинжал. Первой шла старая няня — невысокая, невероятно уютная эльфийка с добрыми, лучистыми глазами и мягкими ладонями, от которых всегда пахло сушеной лавандой и медовыми лепешками. Следом, чинно заложив руки за спину и пытаясь сохранить академическое величие, шел Галатион — первый учитель принца. Тот самый святой эльф, который в далеком детстве Леголаса мужественно терпел пролитые чернила, что лились на свитки, на дорогие ковры, на парадные штаны самого учителя (причем Леголас умудрялся делать это как случайно, так и абсолютно намеренно, когда грамматика синдарина становилась слишком скучной). Именно эти двое, помимо самого Трандуила, были единственными существами в Арде, которых капризный маленький принц, если уставал на прогулке, требовал немедленно взять себя на ручки. Правда, у учителя эта опция имела строгий лимит. Галатион обычно нес маленького бунтаря ровно до дверей королевского кабинета, после чего со вздохом передавал хнычущий, измазанный чернилами сверток Королю со словами: «Владыка, мои полномочия закончились. Этот сын ваш. До свидания». Трандуил только вздыхал, а няня потом часами отмывала эти самые чернила с пухлых детских щек и золотых волос. И вот теперь этот «сверток» лежал перед ними — взрослый, израненный воин, прошедший через ад врат Мордора. Няня всплеснула руками, ее глаза мгновенно наполнились слезами. Она позабыла про весь придворный этикет, подлетая к постели и бережно, стараясь не задеть повязки на ребрах, припала к его плечу. — Ты моя звездочка… — запричитала она, ее голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Как мы переживали! Каждый день к воротам ходили, у птиц лесных выспрашивали… Ох, ну куда ты-то плачешь? — заметила она, как у Леголаса подозрительно заблестели глаза, и он поспешно отвернулся к окну. — Ладно я, старая… Поди сюда, мой золотой! Две тысячи лет тебя не тискала, такой большой вымахал, а всё туда же. Она аккуратно, но крепко укутала его в свои объятия, гладя по спине, и молодой эльф наконец-то полностью расслабился. Он уткнулся носом в ее плечо, вдыхая тот самый родной запах лаванды из детства. Галатион подошел ближе, его суровое лицо дрогнуло. Он посмотрел на бледного принца, потом на Трандуила, который с тихой, ревнивой, но довольной улыбкой наблюдал за этой сценой от двери, прислонившись спиной к косяку. Учитель положил сухую, длинную ладонь на лоб Леголаса, проверяя чисто по-родительски: — Ну здравствуй, гроза моих чернильниц, — негромко произнес Галатион, и в его глазах прорезалась глубокая, отеческая теплота. — Вижу, читать свитки ты по-прежнему не любишь, раз решил вместо этого воевать со всей Тьмой Юга. Но держишься молодцом. У меня все равно лучший ученик.

***

На следующий день Трандуил сдержал свое королевское слово до единой буквы. Как только полуденное солнце прогрело густые кроны Лихолесья, а утренний туман полностью рассеялся, Король вошел в покои сына, держа в руках уже знакомый Леголасу комплект из двух теплых плащей. Элронд, конечно, для проформы поворчал, напоминая, что «земля — это вам не талан в Лориэне, тут и сырость бывает», но спорить с Трандуилом, который уже целенаправленно упаковывал принца в меховой кокон, было бесполезно. Король Севера был непреклонен: дома его сын получит всё, что пожелает. Трандуил аккуратно подхватил Леголаса на руки. Принц за это время уже привычно устроился на широкой отцовской груди, придерживаясь здоровой рукой за его плечо. В этот раз спуск был недолгим. Бесшумно миновав прохладные каменные галереи дворца, они вышли через нижние южные врата прямо в самую чащу родного леса. Слуги и стражники под чутким руководством старой няни постарались на славу. В уединенной, скрытой от чужих глаз дубовой роще, где пахло столетней корой, прелой хвоей и сладким папоротником, они соорудили идеальное место для отдыха. На живую, дышащую землю они уложили толстый, почти в локоть вышиной, слой сухого лесного мха и мягких золотистых листьев бука. Сверху настил был застелен плотными шерстяными покрывалами, чтобы ни капли земной прохлады не просочилось к раненым ребрам принца. Трандуил ювелирно точно опустил Леголаса на эту импровизированную постель. Поврежденную лодыжку эльфы бережно устроили на специальном возвышении из мха, а Король лично укутал сына сверху мягким пледом, запечатывая тепло внутри. Леголас откинулся назад и замер, шумно, всей грудью вдыхая родной воздух. Это был не Лориэн с его звенящей, почти осязаемой магией Первозданного Света. Это было Лихолесье — с густым, едва слышным шепотом древних дубов, терпким ароматом сосновой смолы, шорохом непуганых лесных зверей в кустах и далеким хрустальным рокотом Лесной реки. Деревья над головой Леголаса приветливо и ласково зашумели, словно узнавая своего юного принца, баюкая его и обещая, что теперь всё точно будет хорошо. Впервые за долгие месяцы Леголас лежал на своей земле, и эта земля, пропитанная соками его родины, медленно, но верно забирала остатки боли из его измученного тела. Трандуил с тихим вздохом облегчения опустился рядом прямо на траву, согнув одну ногу в колене и подперев подбородок рукой. Королевская мантия шлейфом растянулась по мху. Коротко глянув на сына, на лице которого наконец-то разлилось полное, блаженное умиротворение, Король мягко улыбнулся. Лесной воздух, пропитанный ароматами нагретой солнцем хвои и сырого папоротника, казался осязаемым, густым и целебным. Вокруг, в изумрудных кружевах листвы, вовсю перекликалась лесная мелюзга — зяблики и дрозды выводили свои звонкие, утренние трели, празднуя приход тепла. То тут, то там в кустах раздавался сухой шорох: то юркая белка проносилась по коре столетнего вяза, то полевая мышь шуршала прошлогодней листвой у раскидистых корней. Лес жил своей привычной, мирной, суетливой жизнью, в которую не было исхода ни войне, ни человеческим бедам. Леголас лежал на своем мягком настиле, прикрыв глаза, и чутко вслушивался в этот звенящий хор природы. Он вырос в этих чащах и знал каждый скрытый уголок на мили вокруг. Он помнил, что всего в паре сотен шагов от их уединенной рощи, за густыми зарослями дикой малины, находился потаенный, чистый водопой — небольшая лесная протока с хрустальной водой. Именно туда в это время года приходило на выпас большое королевское стадо оленей. И именно сейчас, в ласковые весенние дни, у них традиционно появлялось потомство. И точно. Не успел принц поделиться этой мыслью с отцом, как со стороны зарослей раздался отчетливый хруст тонких веток и шлепанье крошечных копыт по влажной траве. Из густого сплетения кустов, смешно путаясь в высоких стеблях папоротника, на поляну выбрался совсем маленький олененок. Его шкурка была яркого, золотисто-рыжего цвета, усыпанная ровными белыми пятнышками, а тонкие, длинные ножки еще слегка подкашивались на неровностях почвы. Вместо того чтобы испуганно броситься назад под защиту матери, этот пятнистый храбрец замер на секунду, смешно повел большими, похожими на влажные сливы глазами и совершенно нагло, ни капли не боясь, притопал прямо к эльфам. В Лихолесье лесных зверей никогда не обижали, а королевское стадо оленичих и вовсе подкармливали с рук лучшим овсом и сладкими кореньями, так что лесные исполины и их детеныши с малых лет не ведали страха ни перед бдительными стражниками, ни перед самими королевскими особами. Малыш подошел вплотную к настилу, забавно вытягивая тонкую шею и смешно шевеля мягким ноздрями. Он принялся с огромным любопытством разглядывая бледного, укутанного в меха принца, словно оценивая, насколько этот двуногий пригоден для игр или выпрашивания вкусностей. Леголас, чье сердце растаяло от одного вида этого чуда, слабо и очень бережно протянул ладонь навстречу пришельцу. Рука еще плохо слушалась, мышцы плеча подрагивали от слабости, но он упрямо дотянулся до пушистого лба храбреца. Олененок от такого жеста даже не вздрогнул. Напротив, он доверчиво ткнулся теплым, влажным носом прямо в ладонь эльфа, щекотно лизнул его шершавым языком в самую середину ладони, а затем принялся шумно, с фырканьем обнюхивать эльфийские пальцы, пахнущие травяным отваром. Трандуил, сидевший рядом, приподнял бровь и с напускной строгостью покачал головой, хотя в глубине его серых глаз плясали теплые смешинки. — С каждым поколением эти олени становятся все наглее и наглее, — ровным, ворчливым тоном заметил Король Севера, глядя, как лесной подкидыш уже вовсю топчется по краю его роскошной, расшитой серебром мантии. — Скоро они, кажется, совсем страх потеряют и начнут без стука приходить прямо ко мне в тронный зал, требуя яблоки из королевских кладовых. Леголас лишь счастливо улыбнулся, не в силах сдержать тихий смех. Олененок, поняв, что этот большой эльф совершенно безобиден, перешел в решительное наступление. Нарушая все границы приличия, он взобрался передними копытцами прямо на край мехового пледа и, вытянув мордочку, принялся настойчиво и щекотно дышать принцу прямо в шею, пытаясь понюхать его острое эльфийское ухо. — Ну всё, всё, проказник, щекотно… — хрипло, уворачиваясь и слабо отбиваясь здоровой рукой от навязчивого носа, смеялся Леголас. Этот смех, чистый, легкий и искренний, без единой нотки прежней боли, эхом разнесся по дубовой роще. Трандуил смотрел на своего сына — исцеляющегося, улыбающегося, окруженного лаской родного леса — и чувствовал, как внутри него окончательно успокаивается буря, бушевавшая все эти страшные месяцы. Они были дома, и никакая тьма больше не имела над ними власти. Нанюхавшись вдоволь и, очевидно, признав раненого принца совершенно безопасным и очень удобным объектом, пятнистый наглец не стал возвращаться к маме. Вместо этого он смешно подогнул свои длинные, тонкие ножки, забавно переступил копытцами по меховому пледу и с полным правом улегся прямо под боком у Леголаса, устроив свою теплую, мягкую мордочку на его животе. Что за чудо пушистое! Малыш шумно выдохнул, заставив ворсинки на пледе заколыхаться, прикрыл большие влажные глаза и блаженно затих, греясь от эльфийского тепла. — Он как домашний кот, — тихо, боясь спугнуть это внезапное доверие, прошептал Леголас. Его голос звучал так мягко, словно он сам наполовину погрузился в дремоту под мерный шелест дубовых крон. Трандуил лишь снисходительно фыркнул, глядя на эту живописную картину: — Только котов нам во дворце не хватало. Хватит с меня и одной лесной птицы, которая вечно улетает из гнезда навстречу неприятностям. Леголас улыбнулся и аккуратно, едва дыша от нежности, положил пальцы на макушку затихшего наглеца. Его ладонь медленно, размеренно скользнула вниз, поглаживая бархатистую шкурку вдоль спины, между крошечных белых пятнышек. Олененок в ответ лишь едва заметно повел ухом и еще уютнее вжался в бок принца. Трандуил долго наблюдал за тем, как пальцы сына перебирают короткую шерстку. Взгляд Короля потеплел, подернувшись дымкой старых, почти забытых воспоминаний, которые теперь, после всей пережитой темноты, казались особенно драгоценными. — Помнишь, ты в детстве пытался одного такого притащить домой? — вдруг негромко спросил Трандуил, приподняв бровь. Леголас замер, на секунду перестав гладить олененка, и удивленно покачал головой, переводя ясный взгляд на отца. В его памяти детские годы сохранились яркими, но отрывочными вспышками, и многие проказы стерлись за веками суровой пограничной службы. — А я помню... — с притворным тяжелым вздохом протянул Владыка Лихолесья, хотя в уголках его губ затаилась улыбка. — Ужас что было, я уже боялся, что ты мне голодовку устроишь. Тебе тогда не исполнилось и пятидесяти лет. Ты нашел в чаще сиротку-олененка, чуть побольше этого, и три дня караулил его у ручья. А когда я запретил приводить его в королевские покои и устраивать там стойло из шелковых ковров, ты заперся в своей комнате и заявил, что эльфы питаются исключительно солнечным светом, поэтому ужин тебе не нужен. Няня тогда чуть с ума не сошла, умоляя меня уступить. Леголас тихонько хмыкнул, чувствуя, как уши начинают слегка розоветь от смущения. — И чем всё закончилось? — Тем, что олень прожил в нашем внутреннем садике два года, пока не вырос в огромного рогатого вожака и сам не ушел к стаду, — усмехнулся Трандуил. — Но это еще полбеды. А помнишь, когда ты хотел, чтобы тебе в комнату перетащили любимое дерево?.. Ух, у меня до сих пор голова болит, как вспомню те переговоры с дворцовыми архитекторами. Леголас искренне округлил глаза, даже оторвав руку от олененка: — Было такое? Правда? — Твоя любовь к природе была настолько огромной, что затащить тебя домой после прогулки было задачей весьма трудной, — подтвердил Король, бережно поправляя сползший с плеча сына край плаща. — Ты обнимал молодой ясень у ручья, заявлял, что он разговаривает лично с тобой, и требовал, чтобы мы аккуратно выкопали его вместе с корнями и посадили прямо посреди твоей спальни. Архитекторы седели на глазах, пытаясь объяснить маленькому принцу, что корни пробьют каменный фундамент нижних залов, а Галатион грозился уволиться, потому что под деревом неудобно учить географию Средиземья. Леголас тихо, заливисто рассмеялся, и этот звук заставил олененка недовольно покрутить головой, устраиваясь еще удобнее на его животе. Принц снова опустил ладонь на спину малыша, чувствуя, как его собственное сердце наполняется глубинным, абсолютным покоем. Рассказы отца возвращали ему его самого — того чистого, любящего жизнь эльфа, которого Тьма так и не смогла забрать. — Ну а что я мог сделать? — с легкой, лукавой улыбкой оправдался Леголас, переводя взгляд на шумящие над головой столетние кроны буков. — Я же в лесу вырос... — Вот именно, — мягко отозвался Трандуил, накрывая ладонь сына своей рукой. — мальчишка-лесничий.

***

Прошло еще три дня. Лориэнские травы, мастерство Элронда и родной воздух Лихолесья творили настоящие чудеса: синяки на груди Леголаса из грозно-черных стали бледно-желтыми, а резкая, разрывающая боль в ребрах сменилась глухой, вполне терпимой ломотой. Принцу до смерти надоело целыми днями разглядывать потолок, и на исходе недели он устроил тихую забастовку, наотрез отказавшись пить утренний бульон, пока ему не позволят сменить положение тела. Первую попытку сесть — ну, как сесть, скорее, принять полувертикальное положение — решили предпринять в покоях, под строгим надзором Трандуила. Король Лихолесья подошел к постели, хмурясь и всем своим видом показывая, что он абсолютно не одобряет эту торопливость, но спорить с упрямым взглядом сына было бесполезно. — Только без самодеятельности, Леголас, — строго предупредил Трандуил, присаживаясь на край кровати. — Я всё сделаю сам. Твоя задача — не мешать мне, так что не дергайся. Король наклонился, осторожно завел свои сильные руки за спину принца, а Леголас крепко ухватился ладонями за крепкие предплечья отца. Трандуил начал медленно, плавно, буквально по миллиметру приподнимать его, снимая нагрузку с израненного позвоночника и ребер. На середине пути, когда угол наклона стал слишком крутым, Леголас внезапно резко зажмурился. Лицо его в один миг побелело, дыхание перехватило, а пальцы судорожно, до боли впились в отцовские руки. Сражающиеся заново легкие протестующе отозвались на смену давления. — Стоп… — сквозь зубы, едва слышно выдавил принц, замирая. — Стоп, ада… подожди. Трандуил тут же замер, не совершая больше ни единого микродвижения. Он надежно, как каменная скала, удерживал вес сына на своих руках, давая ему надежную опору. — Дыши, — тихо, но уверенно скомандовал Король, приблизив свое лицо к его лицу. — Спокойно, Леголас. Не паникуй. Сделай медленный вдох. Ты не упадешь. Леголас послушно замер, судорожно ловя ртом воздух. Он сделал один глубокий, осторожный вдох, другой, дожидаясь, пока перед глазами рассеется внезапная темная пелена, а пульсирующая боль в груди утихнет до привычного тупого нытья. Когда головокружение прошло, он медленно открыл глаза и слабо кивнул: — Всё… давай дальше. Трандуил так же плавно продолжил движение, пока Леголас наконец-то не оказался в полноценном сидячем положении, опираясь спиной на гору мягких пуховых подушек, которые Король заранее подложил ему под лопатки. Принц крепко нахмурился от новой вспышки боли в многострадальной лодыжке и ребрах, но, прислушавшись к собственному телу, с удивлением понял: это было вовсе не так больно, как он ожидал в самый первый раз. Острый спазм быстро ушел, оставив лишь легкую слабость и покалывание в затекших мышцах. Но все было нормально. Самое главное — можно было сидеть! Мир вокруг сразу изменился, перестав быть плоским. Теперь из окна было видно не просто кусочек неба, а пушистые зеленые кроны родных деревьев, колышущиеся на ветру. На губах появилась бледная, но торжествующая улыбка. В этот момент в покои, постучав, вошел Элронд. Окинув критическим взглядом сидящего принца и удовлетворенно отметив, что тот не падает в обморок, Владыка Ривенделла одобрительно кивнул: — Ну что ж, для первого раза неплохо. По крайней мере, упрямства тебе по-прежнему не занимать. Целитель подошел ближе, взял Леголаса за запястье, проверяя пульс, а затем внимательно осмотрел его тонкие, заметно похудевшие руки. За долгие недели неподвижности мышцы эльфа, привыкшего часами держать тяжелый лук, знатно ослабли. — Раз уж ты у нас теперь сидишь, начнем возвращать тебя к жизни, — деловито произнес Элронд. — С сегодняшнего дня, ты обязан делать хоть какую-никакую гимнастику руками. А то они у тебя совсем атрофировались. Леголас возмущенно вскинул брови, а Трандуил тихонько хмыкнул в кулак, оценив шпильку лекаря. — Никаких резких движений, — продолжил Элронд, игнорируя протестующий взгляд принца. — Хотя бы просто сгибай и разгибай локти сам. Сжимай пальцы в кулаки, вращай кистями. Мышцы должны вспомнить свою работу, иначе, когда кости срастутся, ты даже чашку с чаем поднять не сможешь, не то что тетиву натянуть. Леголас вздохнул, но спорить не стал. Посмотрев на свои ладони, он медленно, превозмогая слабость и легкую дрожь в пальцах, сжал их в кулаки, а затем осторожно согнул правую руку в локте. Было непривычно тяжело, мышцы словно налились свинцом, но это была правильная, здоровая усталость.

***

С тех самых пор, как ворота Минас Тирита захлопнулись за их небольшим караваном, Арагорн и Гимли вели себя тише степной травы. На протяжении недель пути сквозь Рохан, мимо выжженных земель и вдоль Лориэнских границ, они ни разу не докучали раненому другу. Не лезли с расспросами, не пытались ободрить дежурными, ничего не значащими фразами, которые бьют по ушам хуже пощечин, когда внутри всё выжжено дотла. Они просто были рядом. Гимли угрюмо чистил секиру у костра, создавая привычный, заземляющий фоновый шум, а Арагорн бдел на козлах или в седле, готовый по первому звуку перехватить поводья. Они давали Леголасу самое ценное, что могли дать воин воину после плена — тишину и право справляться со своей болью в одиночку. Но время пришло. Тьма отступила, раны затягивались, и оставлять Леголаса наедине с пожирающими его мыслями дальше было нельзя. Невысказанный ужас имеет свойство пускать корни глубоко в душу, если вовремя не вытащить его на свет. В тот полдень Леголас полулежал на мягкой кушетке, укрытой пушистыми лихолесскими мехами, на огромном балконе недалеко от тронного зала. Этот балкон, вырубленный прямо в толще скалы, буквально висел над зеленой бездной леса. Отсюда открывался умопомрачительный вид на бескрайнее море крон, уходящее к самому горизонту, а прохладный весенний ветер приносил шум Лесной реки и терпкий запах молодой хвои. Это было любимое место принца, где он чувствовал себя хозяином своей судьбы. Шорох тяжелых шагов за спиной заставил его мгновенно подобраться. Леголас обернулся и увидел их. Арагорн шел впереди, уже не в королевских доспехах, а в простом, привычном дорожном камзоле Следопыта. Гимли шагал следом, забавно переваливаясь с боку на бок и непривычно тихо поправляя свой широкий пояс. Без топора — гном оставил оружие у входа, выказывая высшую степень мирных намерений. Первым инстинктом Леголаса было сбежать. Дикое, паническое желание забиться обратно в глухой полумрак своих покоев, скрыться от взглядов тех, кто видел его сильным, и кто теперь пришел смотреть на его немощь, едва не заставило его рвануться с кушетки. Он уже уперся ладонями в настил, готовый, превозмогая боль в ноге, перебросить тело в сторону коридора, но... вовремя остановился. Взгляд зацепился за спокойное, усталое лицо Элессара. В этих глазах не было жалости — того самого липкого, унизительного чувства, которого принц боялся больше всего на свете. Там была только забота и глубокая, нерушимая преданность Братства. Леголас шумно выдохнул сквозь зубы, заставляя себя расслабить задеревеневшие плечи, и медленно откинулся обратно на подушки. Сердце колотилось в ребра, но он заставил себя остаться. Арагорн подошел ближе и тихо опустился прямо на каменный пол балкона, скрестив ноги, как они часто делали на стоянках в долгом походе. Гимли с кряхтением устроился на низком деревянном табурете чуть поодаль, нарочито долго укладывая ладони на свои массивные колени. Несколько минут царило молчание. Слышно было только, как внизу шумит листва и кричит какая-то лесная птица. Наконец, Арагорн поднял глаза на эльфа: — Мелон нин... — его голос прозвучал удивительно мягко, но в нем чувствовалась стальная твердость человека, который не уйдет, пока не добьется своего. — Поговори с нами. Леголас отвернулся, устремив неподвижный взгляд в зеленую даль леса. Его тонкие пальцы судорожно сжали край мехового покрывала, сминая ворс. — О чем мне говорить, Элессар? — тихо, с горькой усмешкой отозвался принц. Его голос все еще слегка хрипел после долгих недель лихорадки. — Война окончена. Мы победили. Враг повержен. Мне нужно просто выполнять предписания Элронда и заживлять кости. Здесь нет темы для долгих бесед. — Ты прекрасно знаешь, о чем я, — Арагорн не отступал ни на шаг. Он подался вперед, заглядывая в бледное лицо друга. — Мы прошли с тобой от Ривенделла до Черных Ворот. Я видел тебя в Мории, я видел тебя на Амон Хен, под стрелами у Хельмовой Пади. Ты никогда не прятал глаза, Леголас. А сейчас ты смотришь на нас так, будто мы принесли с собой проклятие. Что случилось в Минас Моргуле? При упоминании темной крепости Леголас едва заметно вздрогнул. Его зрачки сузились, а дыхание на секунду замерло. Гимли, заметив это, шумно вздохнул и подал голос: — Слушай, остроухий. Мы с этим человеком истоптали половину Средиземья не для того, чтобы ты теперь молчал как каменный истукан. Я гном, я не умею плести эти ваши красивые эльфийские кружева из слов. Но я вижу, что тебе худо. И дело не в твоих сломанных ребрах, чтоб им пусто было. Думаешь, мы не слышим, как ты по ночам дышать боишься? Выкладывай давай. Перед кем тебе тут напускать на себя королевскую важность? Перед нами, что ли? Эти слова Гимли, простые и грубые, попали в самую цель, пробивая первую брешь в глухой обороне принца. Но вытащить из него правду оказалось далеко не так просто. Леголас упрямо молчал, в его груди закипала глухая, защитная злость. — Оставьте меня, — резко бросил он, и в его глазах на мгновение сверкнул прежний, опасный лесной огонь. — Вы ничего не понимаете. Вы не были там. Вы не знаете, каково это... — Вот именно, мы не знаем! — Арагорн перебил его, перехватив его руку чуть выше запястья. Хватка Следопыта была крепкой, но бережной. — Мы не знаем, потому что ты запер это внутри себя и грызешь собственную душу. Ты боишься, Леголас? Это слово — боишься — повисло в воздухе над балконом, тяжелое и ранящее. Леголас замер. Ему казалось, что его ударили наотмашь. Ему — бессмертному эльфу, принцу Великого Зеленолесья, первейшему стрелку, который веками без колебаний шел на превосходящие силы врага — открыто говорят, что он боится. Впервые в жизни, по крайней мере, с тех самых пор, как он вырос и взял в руки боевой лук, ему было по-настоящему, до дурноты страшно. И от этого осознания его накрывала лавина жгучего, удушающего стыда. Ему было стыдно перед Арагорном, который выстоял против самого Саурона. Ему было стыдно перед Гимли, который лез в самую гущу драки, не думая о ранах. Он чувствовал себя никчемным, сломанным, бесполезным балластом, который чудом выжил лишь потому, что его успели спасти. — Да! — вдруг отчаянно, с трудом сдерживая рвущийся из груди хрип, выдохнул Леголас, и его упрямая оборона окончательно рухнула. Он резко повернул голову к Арагорну, и в его глазах, наконец-то, отразилась вся та бездонная, израненная глубина, которую он так тщательно скрывал. — Да, мне страшно! Доволен?! Пальцы принца задрожали, он попытался выдернуть руку из хватки Следопыта, но тот держал крепко. — Мне страшно от каждого шороха за спиной, — быстро, сбиваясь с дыхания, заговорил эльф, и слова теперь изливались из него бурным, безудержным потоком, который невозможно было остановить. — Мне страшно, когда закрывается дверь, потому что мой разум кричит, что я снова в темноте, в кандалах! Когда тот орк запрыгнул в повозку... я на секунду ослеп. Я не видел неба, я не видел дороги — я видел только те проклятые сырые стены и палачей. Я застыл как испуганное дитя! Я... я чувствую себя никчемным. Эльфы не должны ломаться от этого. Мы должны быть выше... сильнее. А я... я не могу выбросить этот запах гари и крови из своей головы. Я боюсь, что тот, прежний Леголас, которого вы знали, остался там, на пыточных столах Минас Моргула. Он замолчал, тяжело и прерывисто дыша, и опустил голову, пряча лицо в ладонях. Его плечи мелко дрожали. На балконе снова воцарилась тишина, но теперь она не была давящей — она была очищающей, как воздух после сильной грозы. Гимли молча потянулся вперед и положил свою тяжелую, мозолистую ладонь на колено Леголаса, слегка сжав его. — Ну и дурак же ты, остроухий, — негромко, без тени насмешки сказал гном. В его басе слышалась удивительная, почти отцовская мягкость. — Подумай своей эльфийской головой. Тебя держали в самом логове зла, морили голодом, жгли железом, пытались вытравить из тебя всё живое. И ты после этого злишься на себя за то, что твое сердце бьется быстрее, когда ты видишь орка? Да любой гном на твоем месте уже изошел бы желчью или сошел с ума! Ты выжил. Ты сохранил свой разум. И ты защитил себя в той повозке, мы всё видели. Арагорн мягко отпустил запястье друга и вместо этого положил руку ему на плечо, заставляя Леголаса поднять голову и посмотреть на них. — Страх не делает тебя никчемным, друг мой, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнес будущий король. — Страх — это лишь доказательство того, что ты живой. Что твоя душа сопротивляется тому злу, которое пыталось её поглотить. Ты говоришь, что прежний Леголас остался там? Нет. Тот Леголас, которого мы любим и уважаем, сидит сейчас передо мной. Он просто ранен. И раненой душе нужно столько же времени на исцеление, сколько и сломанным ребрам. Не торопи себя. И никогда, слышишь, никогда больше не смей стыдиться своего страха перед нами. Мы — Братство. Мы делили с тобой хлеб, кровь и победу. Теперь мы разделим и это. — Нет… нет, нет, это другое! Вам не понять это! Слова сорвались с губ Леголаса ломаным, сухим шелестом. Он весь подался назад, словно пытаясь вжаться в каменную толщу скалы, отгородиться от друзей невидимой стеной. — Так объясни, — мягко, но неотступно потребовал Арагорн, протягивая руку и вновь перехватывая его за тонкое, напряженное запястье. Леголас только судорожно закачал головой. Серебряные пряди разметались по лихолесским мехам, лицо сделалось белее погребального савана. Его зрачки сузились до размеров игольного ушка, превращая лазурные глаза в два бездонных колодца, полных первобытного ужаса. Дыхание эльфа начало сбиваться, становясь рваным, свистящим. Грудь вздымалась так высоко и часто, будто ему не хватало воздуха всего этого бескрайнего неба. Казалось, еще мгновение — и хрупкая броня королевского достоинства окончательно разлетится вдребезги, и его накроет безудержной, страшной истерикой. — Да что «нет»?! — не выдержал Гимли, подаваясь вперед всем своим грузным телом. Деревянный табурет под ним жалобно скрипнул. — Мы пытаемся понять! Мы сидим здесь и расшибаем лбы о твое молчание, а ты нам не даешь даже шага ступить навстречу! — Нет… это… — Леголас зажмурился, и его ресницы мелко, лихорадочно задрожали. Одно только воспоминание, едва коснувшееся разума, заставило его зубы застучать. — Что «это»? — прогремел гном, и в его суровом голосе, вопреки грубости, прорвалась отчаянная, болезненная тревога за друга. — Стыдно? Да плевать на стыд! Ты вспомни Морию, Леголас! Вспомни, как я убивался от горя в чертогах Балина, как сидел на грязной, залитой кровью земле и выл, как раненый зверь! Вспомни, как я дрожал от страха перед тенью мертвецов! Это, по-твоему, не стыдно было? Перед предками, перед всем миром? Но я не прятал от вас свое лицо! — Гимли прав, — тихо, но веско поддержал Арагорн, чувствуя, как под его пальцами бьется сумасшедший, загнанный пульс эльфа. — Скажи нам. Оставь гордость, Леголас. Скажи. — Нет! — Этот крик едва не сорвал принцу голос. — Почему?! — уже не просил, а требовал Арагорн, подаваясь ближе, пытаясь удержать ускользающий, гаснущий в панике разум друга. — Меня осквернили! Звуки вырвались наружу вместе с мучительным, судорожным вздохом. Леголас, возможно, и сам не понял, что произнес это вслух. Проклятые, черные слова, которые он поклялся унести с собой за Круги Мира, в чертоги Мандоса, теперь висели между ними, осязаемые и грязные. В ту же секунду эльф мертвой хваткой вцепился в предплечья Арагорна, который продолжал удерживать его руку. Тонкие, но сильные пальцы стрелка сжались на куртке Следопыта с такой нечеловеческой, отчаянной силой, словно его прямо сейчас, на этом залитом весенним солнцем балконе, пытались утащить обратно. Туда, в липкую, удушливую темноту подземелий Минас Моргула… в гогочущую, зловонную толпу тварей, чьи скверные прикосновения и издевательский смех до сих пор жгли его кожу невидимым клеймом. Он держался за Арагорна как за единственный спасительный якорь посреди бушующего океана безумия. Друзья застыли как вкопанные, мгновенно потеряв дар речи. Воздух на балконе будто разом превратился в лед. В Арде, в чистом и строгом мире Средиземья, похоть и осквернение были страшнее смерти. Это приравнивалось к полному, невосполнимому выжиганию внутреннего света. Хроники знали великие трагедии, но о подобном летописцы умалчивали, стыдливо опуская глаза. Это был вечный, несмываемый позор для насильника и невыносимый, сокрушительный стыд для жертвы, калечащий саму душу — фэа. В древних преданиях говорилось, что эльфы, подвергшиеся такому насилию, часто просто угасали, позволяя своей жизненной силе покинуть оскверненное тело. Таких случаев в истории Третьей Эпохи… казалось, их и вовсе не было. Вернее, никто и никогда не предавал огласке то, что происходило за закрытыми дверями пыточных казематов Врага. Но для эльфа, для бессмертного существа, для принца древней династии Синдар… О Эру. Теперь все встало на свои места. Каждая бессонная ночь, каждый судорожный вздох, этот дикий, затравленный взгляд и панический страх перед чужими прикосновениями — все обрело свое ужасающее, черное объяснение. Враг не просто сломал его тело, он покусился на саму его эльфийскую сущность, зная, что для Перворожденного это хуже тысячи смертей. Арагорн на мгновение оцепенел. Великий вождь дунэдайн, исцелитель, прошедший сотни битв и видевший тысячи смертей, сейчас просто не знал, что делать. Перед этой бездной чужого страдания его королевская мудрость оказалась бессильна. И Арагорн не нашел ничего лучше, кроме как повинуясь безмолвному призыву, наплевав на этикет, на осторожность, на всё, чему его учили, рванулся вперед и крепко прижал задыхающегося от эмоций, бьющегося в беззвучных слезах эльфа к своей груди. Он обнял его так, как обнимают тонущего, закрывая собой от всего мира, от его собственных черных воспоминаний. Сбоку, нарушая мертвую тишину, Гимли глухо и смачно выругался. Гном заново сжал кулаки, и в его глазах вспыхнула такая ярость, замешанная на лютом горе, что, будь Саурон или его приспешники живы, он изрубил бы их в мелкое крошево одной лишь силой своей ненависти. Но сейчас его топор был далеко, а здесь, на кушетке, ломался и беззвучно рыдал их названый брат. Гном медленно опустил голову на свои массивные ладони, и его широкие плечи судорожно дернулись. — Прости нас… — хрипло прошептал Арагорн в золотистые волосы друга, крепче сжимая объятия и чувствуя, как горячие, долго сдерживаемые слезы эльфа наконец пропитывают ткань его дорожного камзола. — О Эру, Леголас… Прости, что заставили тебя говорить. Поплачь, друг мой… Мы здесь. Гимли не умел врачевать словом, не знал высоких эльфийских баллад об исцелении и всегда терялся, когда дело доходило до чужих слез. Но оставаться в стороне, когда его названый брат ломался от боли, гном тоже не мог. Он тяжело поднялся со своего табурета. Каждый шаг его коротких ног отзывался глухим стуком по каменным плитам, но в этом звуке не было прежней размашистой небрежности. Гимли подошел вплотную к кушетке. Посмотрев на Арагорна, который баюкал бьющегося в беззвучной истерике эльфа, гном сурово сдвинул густые брови, пряча за ними подступающую к горлу влагу. На мгновение он замер, не зная, куда деть свои огромные, мозолистые, привыкшие к рукояти топора руки. А затем просто опустился на колени прямо у ног Леголаса. Он не стал лезть с объятиями — понимал, что сейчас принцу и без того слишком тесно от нахлынувшего ужаса. Вместо этого Гимли уверенно и крепко обхватил своими широкими ладонями щиколотку эльфа, бережно, но так ощутимо, чтобы эльф сквозь пелену слез почувствовал эту тяжесть. Твердую, как подножие Одинокой горы. Незыблемую, как сам камень. — Слышишь меня, остроухий? — прогудел гном. Его обычный громоподобный бас сейчас звучал приглушенно, скрежеща от едва сдерживаемого волнения. — Ты на землю смотри. На меня смотри. Никакая мразь к тебе больше не прикоснется. Пусть только попробуют. Я им все их поганые хребты переломаю, в порошок сотру, псам скормлю! Он чуть сильнее сжал ладони, заземляя эльфа, возвращая его из кошмаров Минас Моргула обратно на этот солнечный, пахнущий хвоей балкон. — Ты чистый, Леголас. Слышишь ты меня, глупая твоя эльфийская голова? — в голосе Гимли задрожала непривычная, почти яростная нежность. — Грязь к алмазам не липнет. Сколько её в навоз ни зарывай, они все равно светят. Ты — свет нашей компании. И если ты думаешь, что мы от тебя отвернемся после того, что эти твари с тобой сотворили… то ты оскорбляешь мою бороду и дружбу Арагорна. Мы с тобой. До самого конца, слышишь? Хватит молчать. Реви давай, выплескивай эту черноту. А мы посторожим. Гном замолчал, упрямо наклонив голову и продолжая держать друга за ногу, будто приковывая его к миру живых, к безопасности, к их нерушимому Братству. По его окладистой бороде скатилась одна-единственная, крупная слеза, но Гимли даже не подумал её смахнуть. Эльфийские слезы не похожи на человеческие — они не приносят мгновенного, бурного облегчения, а выходят медленно, капля за каплей, словно яд, который веками копился в самой глубине израненной души. Леголас успокаивался долго. Солнце на балконе успело сдвинуться к западу, окрасив бескрайнее море Лихолесья в густые, золотисто-багряные тона, а прохладный вечерний ветер сменил дневной зной, но Братство не разомкнуло своих объятий. Арагорн качал его, как потерявшегося в ночи ребенка, мерно и тихо шепча старинные дунаданские заговоры от кошмаров, в которых не было вычурности высокого слога, но крылась древняя магия земли и верности. Гимли так и не поднялся с колен. Его тяжелые, надежные ладони оставались на ноге принца, служа живым, несокрушимым щитом между эльфом и бездной его воспоминаний. Каждое судорожное вздрагивание тонких плеч Леголаса отзывалось в сердцах его друзей глухой, но теперь уже разделенной на троих болью. Когда панический трепет наконец утих, сменившись звенящей, изнуряющей пустотой, Леголас медленно открыл глаза. Мир вокруг больше не казался враждебным и зыбким. Сумерки сгущались над кронами деревьев, но этот сумрак был родным, укрывающим от невзгод, а не тем мертвенно-зеленым маревом, что душило его в казематах Минас Моргула. Принц отстранился от груди Следопыта, но Арагорн выпускал его бережно, позволяя вновь обрести опору. Леголас обвел друзей долгим, внимательным взглядом. Он искал в их глазах хотя бы тень того, чего так смертельно боялся, — брезгливости, жалости, осуждения или неловкости. Но лица короля людей и повелителя пещер оставались прежними. В них не было перемены, не было отчуждения. Была лишь безграничная, глубокая, как корни Ородруина, преданность. Дикий, удушающий стыд, который долгие недели выжигал Леголаса изнутри, заставляя чувствовать себя сломанной, грязной вещью, вдруг начал таять. Желание сбежать, забиться в самый темный угол своих покоев и никогда больше не показываться им на глаза исчезло, оставив после себя лишь чистую, звенящую благодарность. — Спасибо… — тихо, почти беззвучно произнес принц, и в этом простом слове, лишенном королевского пафоса, крылась вся глубина его спасенной души. Гимли шумно, с присвистом выдохнул, будто у него самого только что свалился с плеч огромный валун. Он неуклюже поднялся с колен, потирая затекшую поясницу, и нарочито строго зыркнул на эльфа из-под густых бровей. — Не за что, остроухий, — буркнул гном, возвращая своему басу привычную ворчливую уверенность. — Главное — больше не убегай от нас в свои эти мысленные дебри. И не вздумай запираться в четырех стенах. Мы теперь от тебя все равно не отстанем. Гимли обернулся, плечом подтолкнул Арагорна, заставляя того чуть отстраниться, и скрестил руки на груди, оглядывая худощавую фигуру эльфа критическим взглядом. — И это… давай-ка займемся твоими мышцами, как владыка Элронд велел. А то совсем атрофируются, смотреть тошно! Скоро из лука стрелять разучишься, и кто тогда будет подначивать меня во время боя? Арагорн негромко, облегченно вздохнул, и этот мягкий, привычный звук окончательно развеял остатки кошмара. * Гимли подошел к делу с истинно гномьей практичностью и полным пренебрежением к тонкой эльфийской медицине. Стоило Элронду скрыться за поворотом коридора, как почтенный гном громогласно объявил, что все эти «изящные поглаживания воздуха и разминания пальчиков» — сущая чепуха, придуманная теми, кто тяжелее серебряной ложки в жизни ничего в руках не держал. — Если хочешь, чтобы сухожилия снова стали железными, а хват — мертвым, забудь про эти ваши эльфийские танцы! — ворчал Гимли, бесцеремонно копаясь в своем бездонном походном кошеле. Спустя минуту на меховое покрывало Леголаса с глухим звоном посыпалось его сокровище: тяжелые, угловатые гномьи монеты, отчеканенные в чертогах Эребора, и пара увесистых деревянных чурбачков из мореного дуба, которые Гимли по дороге строгал для каких-то своих нужд. — Вот, — гном вложил в тонкие, бледные пальцы принца массивную золотую монету с грубой насечкой по краям. — Сжимай. Перебирай между пальцами. Сначала указательным, потом средним. Силой давай, не миндальничай! А как надоест — бери чурбачок и крути запястьем. Гномья школа, сразу кровь по жилам побежит! Леголас поначалу лишь утомленно ворчал, что гномьи методы больше похожи на средневековую пытку, а его благородные руки не привыкли к столь грубому металлу. Однако под суровым и бдительным надзором двух своих друзей дезертировать с «поля боя» не удалось. Арагорн устроился на краю кушетки, молча, но твердо контролируя, чтобы Леголас не делал слишком резких движений и не тревожил сломанные ребра, а Гимли сидел коршуном, зорко следя за каждым движением эльфийских пальцев. Это было неимоверно тяжело. Кожа на ладонях Леголаса, отвыкшая от нагрузок за недели беспамятства, быстро покраснела. Тяжелая монета то и дело выскальзывала из непослушных, дрожащих пальцев, с тихим стуком падая на колени. Принц хмурился, упрямо поджимал губы, его лоб покрылся мелкой испариной от сильного напряжения, но он продолжал перебирать неподатливое золото. Спустя полчаса такой импровизированной гимнастики деревянный чурбачок наконец выпал из его ослабевшей руки. Леголас попытался что-то сказать, привычно съязвить в ответ на очередное замечание Гимли, но его веки налились свинцом. Силы, едва начавшие возвращаться, испарились без остатка. Прямо посреди фразы принц глубоко вздохнул, его голова бессильно опустилась на подушки, и он устало вырубился, мгновенно провалившись в глубокий, тяжелый сон без сновидений. Гимли замолчал на полуслове. Он потянулся вперед, аккуратно забрал зажатую в кулаке друга монету и нахмурился, глядя на осунувшееся, неестественно бледное лицо эльфа, на котором даже во сне не разглаживалась мученическая складка между бровей. — Надо же... — тихо, непривычно приглушенным басом проговорил гном, качая головой. — Что-то это мне совсем не нравится, Элессар. Пять минут покрутил деревяшку — и померк, будто его громом поразило. Должен же быть предел этой немощи... Он ведь эльф, в конце концов! Они же из стали и звездного света сделаны, разве нет? Арагорн тяжело вздохнул. Он поднялся, бережно натянул тяжелое меховое одеяло до самого подбородка Леголаса и устало потер переносицу. На его лице, изрезанном преждевременными морщинами, отразилась глубокая, вековая скорбь Следопыта, который слишком много раз видел, что Тьма делает с живыми существами. — А чего ты хотел, Гимли? — негромко, чтобы не потревожить чуткий сон принца, отозвался Арагорн. — Его не просто ранили в честном бою. Его держали в застенках Минас Моргула. Его планомерно били, ломали кости, его травили орочьими ядами и черной магией, которая выжигает душу до самого основания. Силе просто негде зародиться внутри него. Вспомни, он ведь почти ничего не ест. Три ложки бульона в день — вот и весь его рацион. Откуда силе взяться? Тело голодает, разум истощен. Гимли угрюмо уставился на свои широкие ладони, перебирая в них монеты, ставшие причиной такой быстрой усталости друга. — Ну... всё же, — не сдавался гном, хотя в его голосе отчетливо слышалась глухая, болезненная тревога. — Мы ведь вытащили его. Врага разбили. Он дома, под боком у своего грозного отца, в своем поющем лесу. Я думал, он пойдет на поправку быстрее. Смотреть тошно, как наш гордый стрелок задыхается от простого поворота на постели. Может, сказать ему, чтобы нажимал на еду? Арагорн резко обернулся к другу, и в его взгляде вспыхнуло предостережение. Он подошел ближе к Гимли и положил руку ему на плечо, слегка сжав его, призывая к осторожности. — Не вздумай. Не говори ему ничего об этом, Гимли, — твердо и тихо произнес будущий король Гондора. — Нажмешь на него — сделаешь только хуже. Леголас сейчас хрупок, как весенний лед. Он только-только смог открыться нам, только что признался в собственном страхе и стыде. Для эльфийского принца это был шаг через себя, через всю его гордость. Если ты сейчас начнешь упрекать его в слабости или торопить, он снова замкнется в себе. Залезет в свою раковину, ощетинится и решит, что он для нас — обуза. Арагорн бросил короткий взгляд на спящего эльфа, чьи пальцы даже во сне судорожно подергивались, будто всё еще сжимали кинжал. — Нам нельзя откатывать его отношение к нам назад, к той глухой стене, что была в Минас Тирите, — тихо закончил Следопыт. — Наберись терпения, друг мой. Хватит с него гномьих монет на сегодня. Пусть спит. Это единственное лекарство, которое сейчас не причиняет ему боли.

***

Этой ночью лесная крепость содрогнулась от ужаса, который не был связан ни с мечами, ни с набегами орков. Среди глубокой, звенящей ночной тишины, когда даже вековые дубы за окном замерли без ветра, тишину королевского крыла внезапно разорвал жуткий звук. Это был не боевой клич и не просто крик раненого воина. Это был резкий, оглушительный вопль, пополам с захлебывающимся плачем — звук, больше всего похожий на то, как если бы маленького ребенка ударили со всей силы, наотмашь, лишая возможности дышать, и он завыл от невыносимой, внезапной боли и отчаяния. Перепугались все знатно. На этом этаже мгновенно поднялась тревога. Арагорн и Гимли, спавшие чутко, как на передовой, выскочили в коридор первыми: Следопыт с обнаженным мечом, гном — взъерошенный, в одной рубахе, со своей секирой наперевес. Из соседних покоев уже бежал бледный Владыка Элронд, на ходу подвязывая халат, а по коридору эхом разносился топот лихолесских стражников. Каждый из них думал, что в самом сердце дворца случилось худшее — враг прорвался к раненому принцу. Но подойти к дверям покоев Леголаса никто не успел. В ту же секунду, как Арагорн подбежал к резному дубовому створу, дверь распахнулась, и на пороге вырос Трандуил. Лицо Короля Севера в тусклом свете факелов казалось высеченным из мертвенно-белого мрамора, глаза горели опасным, безумным огнем, а на шелковой ночной рубахе виднелись свежие следы отчаянно сжатых пальцев сына. Трандуил в тот момент сидел в своем кабинете за стеной и успел влететь к сыну в первые же секунды. — Назад! — глухим, леденящим душу рыком отрезал Король, перегораживая дорогу своей высокой фигурой. Грозный владыка Лихолесья сейчас напоминал раненого зверя, защищающего свое логово. — Никому не входить. Всем оставаться на местах. Понятное дело, никого к нему отец не пустил. Он захлопнул дверь прямо перед их носами, повернув тяжелый засов. Снаружи, в коридоре, повисла тяжелая, гнетущая тишина, сквозь которую из-за двери продолжали доноситься глухие, страшные, захлебывающиеся всхлипы, от которых у Гимли сжались кулаки, а Арагорн бессильно опустил голову на холодный камень стены. Внутри покоев бушевала настоящая, страшная истерика. Леголас бился на постели, полностью ослепший и оглохший от охватившего его безумия. Его разум окончательно сорвался с тормозов, провалившись в самый темный круг своего персонального ада. Принц отчаянно пытался отбиваться, его здоровая нога пинала меховые одеяла, а пальцы судорожно рвали простыни. Воспоминания о пытках, фантомная боль от кандалов и удушающий страх замкнутого пространства слились в один кошмарный узел. Трандуил навалился на сына сверху, блокируя его хаотичные движения, чтобы тот в беспамятстве не переломал себе заново едва сросшиеся ребра. Король крепко прижал руки принца к его же груди, баюкая его, качая из стороны в сторону посреди развороченной постели. — Тихо, тихо, ион нин... Я здесь, папа здесь! Слышишь меня? — без конца повторял Трандуил, его собственный голос срывался от ужаса. Принца успокаивали с полчаса. Из него пытались вытянуть хоть слово, но он был не в состоянии членораздельно соображать. Из его уст вылетал бессвязный, пугающий поток звуков. Он что-то пытался сказать, кричал, умолял, но в полной панике мешал в одну кучу все языки, которые когда-либо знал: обрывки синдарина мешались с жесткими, резкими словами вестрона, а поверх них проскакивали гортанные, чужие фразы, которые он, должно быть, слышал от своих мучителей в темнице. Разобрать в этом безумном хаосе слов хоть что-то было абсолютно невозможно. В конце концов, видя, что сын начинает синеть от нехватки воздуха, а его сердце вот-вот разорвется от бешеного ритма, Трандуилу пришлось пойти на крайние меры. Король судорожно дотянулся до флакона с сильнейшим снотворным отваром Элронда, стоявшего на тумбочке, и, силой разжав зубы бьющегося в истерике принца, влил лекарство ему в рот, заставив сглотнуть. Принца пришлось чуть ли не насильно усыпить. Спустя долгие, мучительные десять минут лекарство наконец подействовало. Судороги в теле начали утихать, пальцы ослабили хватку на отцовском плече, а рваный, испуганный крик сменился тяжелым, прерывистым, но уже сонным дыханием. Леголас обмяк на руках отца, погружаясь в глубокое, искусственное беспамятство. Его ресницы были мокрыми от слез, а лицо выглядело пугающе серым. Трандуил еще долго сидел так, обнимая затихшего сына, тяжело дыша и уставившись в темноту комнаты. Причину этой внезапной, страшной ночной вспышки они так и не узнали. Никто не знал, какой именно призрак явился принцу в этот раз, и никто так и не смог выбить из него правду. За дверью, в коридоре, Арагорн, Гимли и Элронд молча сидели прямо на полу, карауля покой своего друга до самого рассвета.

***

Принц очнулся только к полудню следующего дня. Тяжелое, вязкое снотворное Элронда долго не отпускало измученный разум, удерживая в глубоком забытьи, пока солнце за окном не поднялось к самому зениту. Всё это время Арагорн и Гимли буквально дежурили у дверей королевских покоев. Они так отчаянно и настойчиво просили Короля пустить их внутрь, что Трандуил — уставший, осунувшийся и лишенный своего привычного ледяного высокомерия — в конце концов сдался. Но поставил жесткое, непреклонное условие: они не подойдут к постели близко, будут сидеть в дальнем углу комнаты тише воды, ниже травы и не издадут ни звука, который мог бы растревожить Леголаса. Друзья беспрекословно согласились, устроившись на низких резных стульях у противоположной стены. Пока принц спал, Владыка Элронд еще раз тщательно проверил его. К глубокому облегчению всех присутствующих, физически Леголас ничего серьезного себе сделать не успел: кости не сместились, швы на ранах не разошлись. Ну, разве что горло немного сорвал во время своего страшного ночного вопля. Когда ресницы принца наконец дрогнули, и он начал медленно приходить в себя, в комнате аж все напряглись. Арагорн непроизвольно подался вперед, Гимли замер, перестав перебирать бороду, а Элронд замер у постели, бдительно следя за реакцией пациента. Принц медленно проморгался, щурясь от полуденного света, и несколько секунд просто переводил мутный, невидящий взгляд с балдахина кровати на стены, фокусируя зрение. Трандуил, который всё это время сидел рядом, присел к самому изголовью и бережно коснулся прохладной ладонью лба сына. — Как ты, ион нин? — тихо, с затаенной тревогой в голосе спросил Король. — Голова болит... — хрипло, едва слышно выдавил Леголас, морщась от собственного севшего, надтреснутого голоса. Каждое слово давалось ему с трудом. — Конечно будет болеть... — вздохнул Трандуил, обмениваясь коротким взглядом с Элрондом. Половина флакона крепчайшего успокоительного настоя бесследно для эльфийского разума не проходит. Леголас слегка нахмурился и снова прикрыл глаза, пока отец и подошедший Элронд аккуратно приподнимали его за плечи, подкладывая подушки, чтобы немного напоить теплой водой с медом. Принц сделал несколько жадных глотков, шумно сглотнул, облегчая пересохшее горло. Владыка Ривенделла, обычно всегда знавший, что делать и как утешить раненого, сейчас даже слов не находил. Ну а что тут скажешь? Лечить изломанное тело он умел, но против ночных призраков Мордора его мудрость была бессильна. Трандуил забрал пустой кубок, со стуком поставил его на столик и, не выдерживая, заглянул сыну прямо в глаза: — Что случилось, ион? Леголас уставился на него чистым, совершенно непонимающим взглядом, в котором не было ни капли ночного безумия. — О чем ты, ада? — Ночью... Что тебя так сильно напугало? — настойчиво спросил Король, вглядываясь в лицо сына. Леголас уставился на отца так, будто Трандуил только что посреди белого дня признался в жутких галлюцинациях или окончательно сошел с ума. — Ничего... — спокойно ответил принц. В комнате все аж замерли. Гимли в своем углу даже дышать перестал, а Арагорн нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал нехороший холодок. — Как ничего? — Трандуил подался ближе, его голос слегка дрогнул. — Леголас, ты кричал так, что слышал весь дворец. Ты бился в моих руках, ты... — О чем ты говоришь? — перебил его Леголас, и в его голосе теперь отчетливо прорезалось искреннее, глубокое недоумение. Он выглядел абсолютно растерянным. — То, что было ночью... — Король замолчал на секунду, всматриваясь в ясные голубые глаза сына. — Ты правда не помнишь? — Нет... — Леголас покачал головой, и на его лбу прорезалась тревожная складка. — Что было? Я просто уснул вчера после разговора с Гимли и Арагорном. И проснулся сейчас. Он медленно повернул голову и посмотрел на остальных. На Элронда, который застыл с каменным лицом, на Арагорна и гнома в углу. У всех них были такие лица — как будто сумасшедшие тут были не они, а он один. Эта зловещая тишина и чужие взгляды начали по-настоящему давить на неокрепшую психику принца. — Вы меня пугаете, — тихо, со все возрастающей тревогой в голосе произнес Леголас, сильнее кутаясь в плед. Элронд молча сделал шаг назад, осторожно коснулся плеча Короля Лихолесья и выразительно кивнул ему на дверь. — Выйдем, обговорим? — негромко, так, чтобы слышал только Трандуил, предложил Владыка Ривенделла. Трандуил молча поднялся. Его движения были тяжелыми, механическими. Он еще раз коротко взглянул на сына, который проводил его встревоженным, непонимающим взглядом, и вышел вслед за Элрондом в просторный, залитый солнцем коридор королевского крыла. Тяжелая резная дверь глухо захлопнулась, отсекая их от комнаты. — Объясни мне, — без предисловий, глухим от ярости и бессилия голосом потребовал Трандуил, оборачиваясь к целителю. — Мой сын вчера чуть не сошел с ума от ужаса. Его крик... я до конца своих дней буду слышать этот крик. А сегодня он смотрит на меня ясными глазами и утверждает, что ничего не было. Он лжет? Пытается скрыть свой стыд перед Арагорном и гномом? Элронд устало прислонился спиной к прохладной каменной стене и покачал головой. На его лице, обычно таком мудром и спокойном, сейчас читалась глубокая, профессиональная озабоченность. — Нет, он не лжет. И это пугает меня куда больше, чем если бы он просто пытался притвориться сильным, — тихо ответил Владыка Ривенделла. — Его разум заблокировал это воспоминание. Полностью. Сама память о ночном кошмаре была настолько разрушительной для его истощенного сознания, что дух Леголаса просто вычеркнул эти полчаса из его жизни, чтобы спастись. Трандуил нахмурился, его пальцы судорожно сжались на эфесе меча. — Вычеркнул? Разве эльфийская память способна на такое? Мы ведь помним каждую деталь, каждую каплю росы за тысячи лет! — Обычная эльфийская память — да. Но то, что пережил твой сын в Минас Моргуле, выходит за рамки природы нашего народа, — Элронд вздохнул и скрестил руки на груди. — Там его не просто ломали. Его пичкали черными орочьими зельями. Эти яды разъедают не только плоть, они туманят разум, связывают волю. Вчера, когда Арагорн и Гимли заставили его заговорить о страхе, они совершили благое дело, но пробили нарыв. Ночью гной вышел наружу. Ночью его разум вернулся в ту клетку, заново пережил худшие моменты, и под воздействием старого яда и моего снотворного произошел этот сбой. — И что нам делать? — в голосе Короля Лихолесья впервые прорезалась глухая, чисто отцовская беспомощность. — Напомнить ему? Рассказать, что он кричал на трех языках и бился в беспамятстве? — Ни в коем случае, — резко и твердо отрезал Элронд, заглядывая Трандуилу прямо в глаза. — Даже не думай об этом. Если ты сейчас начнешь доказывать ему, что он сошел с ума, ты разрушишь ту хрупкую реальность, которую он только что обрел. Он испугается самого себя. Его разум сейчас построил защитную стену — пусть эта стена постоит. Ему нужно окрепнуть физически. В этот момент дверь покоев слегка приоткрылась, и из нее показался Арагорн. Король Гондора выглядел мрачнее тучи, он внимательно выслушал последние слова целителя и тихо произнес: — Леголас нервничает. Он видит наши лица и понимает, что мы что-то скрываем. Гимли пытается отвлекать его своими байками про подземелья, но наш друг слишком умен. Он чувствует подвох. Элронд обернулся к Следопыту, а затем снова посмотрел на Трандуила. — Слушайте, — тихо, но непреклонно скомандовал Владыка Ривенделла. — Мы возвращаемся в комнату. Никаких скорбных лиц. Никаких перешептываний. Трандуил, зайди и скажи ему, что ночью у него просто случился сильный бред от лориэнских трав и недоедания, поэтому вы все перепугались. Свали всё на мою настойку и на его пустой желудок. Переведи всё в рутину. Ему нужно вернуть ощущение контроля над своей жизнью. Если он поверит, что это был просто физический недуг, его дух успокоится. Трандуил глубоко вздохнул, расправляя широкие плечи. За секунду его лицо снова превратилось в маску величественного, непоколебимого Короля Севера — ни одной лишней эмоции, ни тени слабости. — Хорошо, — коротко бросил он. — Идемте. И пусть этот гном спрячет свои монеты, сегодня мой сын будет только есть и спать. Леголас проводил взглядом отца и Элронда, и в его душе зашевелилось липкое, холодное подозрение. Он перевел взгляд на угол покоев, где застыли Арагорн и Гимли. Гном, обычно не упускавший возможности громогласно высказать свое мнение по любому поводу, сейчас с каким-то запредельным, неестественным усердием разглядывал узоры на своем широком поясе. Арагорн же смотрел прямо перед собой, и его скулы были напряжены так, словно он сдерживал удар. Когда дверь снова отворилась, и Трандуил с Элрондом вернулись в покои, Леголас уже подобрался, насколько ему позволяли ноющие ребра. Его взгляд стал острым, испытующим — взглядом пограничного стража, который почуял скрытую засаду. — Что происходит? — Леголас хрипло приподнял голос, переводя взгляд с отца на целителя. Трандуил подошел к постели с безупречной, царственной невозмутимостью. Его лицо было гладким, как зеркало замерзшего озера, а в движениях не осталось и следа той ночной, отчаянной суеты. Он сел на край кушетки и мягко, но уверенно накрыл ладонь сына своей. — Всё хорошо, ион нин, — ровным, почти скучающим тоном произнес Король Севера. — Ты знатно перепугал дворцовую стражу. Ночью у тебя начался бред. Элронд предупреждал, что лориэнские травы в сочетании с твоим пустым желудком и полным истощением сил могут дать такой побочный эффект. Элронд степенно кивнул, подтверждая слова Владыки, и с самым невозмутимым видом поправил повязку на лодыжке принца: — Именно так. Эльфийский организм, доведенный до крайности, иногда так реагирует на сильные успокоительные. Твой разум просто перегрузился. Физический недуг, ничего более. Нам стоит скорректировать твое питание, чтобы вернуть тебе силы. Леголас внимательно выслушал их. Он смотрел в лицо отцу, потом на Элронда, ловя малейшее движение их ресниц, малейшую фальшь в голосах. Эльфы тонко чувствуют ложь, особенно когда врут те, кто им дорог. И сейчас Леголас чувствовал: слова звучат гладко, логично, но под ними кроется какая-то тяжелая, зловещая пустота. Да что-то он не очень им поверил. Принц слегка сощурился, и в его глазах промелькнуло опасное упрямство. Бред от лекарств? Из-за этого Владыка Ривенделла выходит бледный в коридор, а Арагорн смотрит на него так, словно прощается навсегда? От простого бреда Гимли не стал бы прятать свои монеты и сидеть тише мыши. Они явно что-то скрывали. Какую-то постыдную, страшную правду о том, что он творил этой ночью. Внутри Леголаса снова заворочался тот самый леденящий стыд — а вдруг он окончательно сломался? Вдруг он скулил, как побитый пес, или умолял о пощаде несуществующих палачей на глазах у всего Братства? — Бред, значит... — тихо, с явным недоверием протянул Леголас, медленно высвобождая свою руку из-под ладони Трандуила. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, но его пальцы судорожно сжали край одеяла. — Если вы так говорите, ада. Трандуил и Элронд переглянулись. Хрупкий мир был восстановлен лишь на поверхности, но поджатые губы принца и его нахмуренные брови ясно говорили: он затаил подозрение, и эта тайна еще принесет свои горькие плоды.

***

К счастью, подобный инцидент не повторялся ни этой, ни следующей, ни во все последующие ночи. Тяжелый, удушающий морок, накрывший принца той безумной ночью, ушел так же внезапно, как и появился. Что это было — отголосок черных орочьих зелий, запоздалый всплеск пережитого ужаса или действительно бунт истощенного разума — никто так до конца и не понял. Но Леголасу, понятное дело, больше ничего не говорили. Все дружно сделали вид, что безоговорочно поверили в версию Элронда про «бред от лекарств», хотя Арагорн и Гимли еще долго проверяли по ночам, ровно ли дышит их друг. Жизнь в лесной крепости медленно, но верно возвращалась в свое мирное русло. Каждый день Трандуил неизменно приходил в покои сына, бережно поднимал его на руки и выносил под сень столетних буков и дубов, на тот самый мягкий, укрытый мехами мшистый настил. И каждый божий день, стоило им только устроиться, из густых зарослей папоротника, смешно перебирая тонкими копытцами, неизменно выбирался тот самый пятнистый олененок. Малыш быстро сообразил, где теперь находится самый теплый и безопасный островок в лесу. Посмотрев на абсолютно «щенячий», умиленный взгляд сына, который при виде пушистого наглеца сразу забывал обо всех своих болячках, Трандуил сдался. Теперь в королевском дворце появилась новая ежедневная традиция — перед выходом в лес Королю вручали небольшое серебряное блюдо с аккуратно, тонкими дольками нарезанными фруктами: спелыми яблоками, сладкой грушей и очищенной лесной земляникой. В тот полдень олененок хрустел очередной долькой, пачкая сладким соком королевский плащ, а Трандуил, сидевший рядом, картинно вздохнул и покачал головой: — Наши животные настолько капризные, что даже целое яблоко съесть не могут. Обязательно нужно подавать им всё очищенным и порезанным на мелкие кусочки, иначе величество изволит воротить нос. Вся его напускная, королевская строгость ушла тут же, испарившись без следа. Трандуил осекся на полуслове, потому что опустил взгляд вниз — на своего собственного сына. Леголас, который все эти дни практически отказывался от нормальной еды, сейчас полулежал среди подушек, держа в тонких пальцах точно такую же аккуратную дольку яблока. Принц как раз собирался отправить её в рот, но замер и теперь смотрел на отца своими огромными лазурными глазами — с таким забавным, слегка обиженным и красноречивым выражением лица, будто вся эта тирада про капризных животных, не способных съесть целое яблоко, адресовалась лично ему. Пару секунд в роще царила звенящая тишина, нарушаемая только чавканьем довольного олененка. Трандуил посмотрел на дольку в руке сына, потом на его слегка надутые губы, и всё его грозное величие окончательно капитулировало перед этой картиной. Сердце отца затопила такая сумасшедшая, облегчающая радость от того, что у Леголаса наконец-то проснулся хоть какой-то аппетит, что Король даже не попытался скрыть мягкую улыбку. — Пойду еще нарежу, что ли... — негромко, с притворной покорностью судьбе пробормотал Владыка Лихолесья, поднимаясь со мха и забирая пустое серебряное блюдо. — А то, вижу, королевские кладовые сегодня опустеют быстрее, чем я рассчитывал. Леголас наконец откусил кусочек, победоносно улыбнувшись отцу вслед, а олененок ткнулся ему прямо в ладонь, требуя свою долю. Лес вокруг ласково шумел, и в этом шуме уже не осталось места никакой тьме.

***

С каждым днем поляна у южных ворот все больше напоминала растревоженный, но удивительно мирный муравейник. Видимо, лесной наглец умудрился как-то передать своим сородичам, что у двух высокородных эльфов в мехах скопились неисчерпаемые запасы сочных, тонко нарезанных фруктов. Сначала на нижние ветви дубов, шумно хлопая крыльями, начали слетаться лесные птицы — сойки, зяблики и пара крупных, упитанных лесных голубей. Они рассаживались на ветках прямо над кушеткой принца, требовательно склоняя головы набок и звонко щебеча, словно проверяя, положена ли им доля от королевских щедрот. А чуть позже из чащи, тихо ступая копытами по мягкому мху, показались еще двое взрослых оленей — судя по всему, те самые незадачливые родители, которые наконец-то соизволили вспомнить о своем потерянном чаде. Правда, вместо того чтобы забрать проказника обратно в стадо, они просто встали неподалеку, меланхолично жуя траву и с явным одобрением поглядывая, как их отпрыск вовсю греет бока под боком у эльфийского принца. Трандуил, только что вернувшийся из дворцовой кухни с новой, горой нагруженной тарелкой спелых фруктов, замер на краю поляны. Оценив масштаб этого внезапного нашествия природы, Король Лихолесья картинно всплеснул руками и состроил самую суровую мину, на какую только был способен. — Ну это уже переходит все границы, — громогласно объявил он, осторожно обходя взрослую олениху, которая даже ухом не повела на его величественное приближение. Владыка Севера опустился на настил и сердито указал пальцем на стоящих в кустах лесных исполинов: — Я буду официально жаловаться совету лесничих! Они совершенно не следят за своими детьми. Их дитя мало того что топчется по моим парадным плащам, так теперь еще и объедает мое дитя! Причем в наглую! — Ада... — устало, но со смешком протянул Леголас, пряча улыбку в воротник мехового пледа. Он как раз пытался аккуратно отжать у олененка дольку сладкой груши, которую тот пытался выхватить прямо из его пальцев. — Они просто пришли проведать его. И вообще, посмотри на птиц, они так смотрят... Может, им тоже немного ягод дать? Принц указал здоровой рукой на ветку, где сидел особенно пушистый и наглый зяблик, буквально заглядывающий Королю прямо в рот. Трандуил немедленно придвинул серебряное блюдо ближе к себе, закрывая его широким рукавом, расшитым серебряными листьями. — Птичек мы кормить не будем, — непреклонно, с леденящим королевским достоинством отрезал он, хотя в глазах вовсю плясали смешинки. — Лихолесские дрозды и без того зажрались на королевских виноградниках. Если я сейчас начну крошить им благородную грушу, они завтра откажутся ловить гусениц и устроят мне забастовку. Сиди и ешь сам. (Был бы в Средиземье Дисней с его канонами, Леголаса определенно стоило бы записать в первые ряды сказочных принцесс — ну, или принцев.) Вокруг него уже кружилась половина фауны Лихолесья, деревья ласково роняли к его ногам первые весенние цветы, а птицы, проигнорировав грозный королевский запрет, всё-таки начали бесстрашно пикировать прямо на край его одеяла, выпрашивая крошки. — Тебе волю дай, ты с ними жить пойдешь, — покачал головой Трандуил, наблюдая, как наглый зяблик перепрыгнул с пледа прямо на здоровое колено принца. — Неправда, — тут же отозвался Леголас, стараясь придать лицу самое невинное и серьезное выражение, на какое только был способен. Правда, золотистая прядка, выбившаяся из косы и щекотавшая щеку, изрядно портила его авторитет. Трандуил лишь многозначительно приподнял идеальную серебряную бровь. Память у эльфов, как известно, была вечной, и в монаршей голове Владыки тут же, сменяя одна другую, пронеслись две весьма красноречивые картины из прошлого. * Лет две...да почти три тысячи назад под каменные своды дворца, топоча крошечными сапожками, влетел маленький Леголас. Он был похож на растрепанный лесной одуванчик: парадные косички расплелись, в золотых волосах застряли сухие дубовые веточки, а щеки горели пунцовым румянцем. В намертво сжатых пухлых ладошках он бережно, словно величайшую драгоценность, нес взъерошенного, отчаянно пищащего птенца сойки. Трандуил, оторвавшись от важных донесений пограничной стражи, устало потер переносицу и вздохнул: — Золото мое, где ты его взял? — Он кричал, я его забрал! — гордо и громко объявил маленький принц, вытягивая ручки вперед, чтобы продемонстрировать отцу спасенное сокровище. — Из гнезда? — с подозрением прищурился Король. — Ну он кричал! — Леголас затеребил носком сапога ковер, искренне не понимая, в чем упрек. Птенец издавал звуки? Издавал. Значит, требовалась срочная эльфийская помощь. Трандуил поднялся из-за стола, подошел к сыну и опустился перед ним на одно колено. — Листочек, это же его дом. Нельзя маленьких из дома забирать без спросу. Он не тонул и не падал, он просто звал маму. Леголас шмыгнул носом, упрямо надул губы и выдал самый весомый, по его мнению, аргумент: — Папу! Он звал папу! — Ну пусть папу... — сдался Трандуил, мысленно прощаясь со спокойным вечером. — Пойдем, отнесем спасенного обратно, пока его родители не подняли на уши весь южный склон. Закончилась эта спасательная операция полным дипломатическим провалом и локальной катастрофой. Когда Король и принц попытались вернуть птенца на ветку низкого вяза, из гущи листвы коршуном вылетела разъяренная сойка-мать, у которой средь бела дня украли дитя. Пернатый фуриор не стал разбираться в титулах. Трандуилу досталось больше всего — он мгновенно среагировал и закрыл сына спиной, перехватив на себя основной удар крыльев и яростного клюва. Королевская прическа была безжалостно разорена, а на благородном лбу отпечаталось несколько боевых царапин. Маленькому «спасителю животных» прилетело всего пару раз по макушке, но шуму он поднял на все Лихолесье. Весь обратный путь Леголас горько ревел, искренне сокрушаясь, что пострадал в этой битве намного больше отца, и уверяя няню, что бешеная птица «абсолютно точно съела его ручку» и теперь он останется без пальцев. Ручка, разумеется, была цела, только слегка поцарапана, но отмывать сопли и слезы пришлось до самого ужина. * Прошло несколько веков. Леголас уже слегка подрос — вошел в тот самый колючий, упрямый эльфийский подростковый возраст, когда приказы старших кажутся скучной условностью, а лук уже сидит в руке как влитой. В один из дождливых осенних вечеров он явился во дворец, насквозь промокший, с ног до головы извазанный в грязи, но с абсолютно непрошибаемым выражением лица. На руках он тащил раненого олененка — бедняга угодил в капкан браконьеров из Озерного города и сильно повредил заднюю ногу. Трандуил тогда только взглянул на этот решительный, полыхнувший опасным семейным упрямством взгляд сына и молча махнул рукой, приказав звать лекарей. Король прекрасно понимал: запрети он сейчас оставить зверя во внутреннем саду, этот невыносимый ребенок всё равно сделал бы по-своему. Утащил бы его в какую-нибудь дальнюю пещеру, дежурил бы там ночами без костра, подхватил бы лихорадку, но оленя бы не бросил. Проще было разрешить и контролировать, чем потом вылавливать наследника по всему сумрачному лесу. * Вернувшись из воспоминаний в реальность, Трандуил посмотрел на взрослого, израненного Леголаса, который сейчас делился яблоком с птицами и выглядел точно так же, как тот маленький эльф с веточками в волосах. — Ну да, конечно... — с тихой, безмерно теплой усмешкой протянул Король Севера. — «Неправда». Расскажи это кому-нибудь другому, ион нин. Например, Арагорну. Он, может, и поверит, а я слишком хорошо помню все твои лесные подвиги.