Часть 8

— Ты уверен? — спросил Трандуил. Он задавал этот вопрос, наверное, уже в сотый раз за последние пару дней, пока по всему замку шли последние, суетливые приготовления к отъезду. Готовились вьючные сумки, проверялась сбруя, отбиралось лучшее походное снаряжение. И каждый раз, проходя мимо сына, Король Севера неизменно притормаживал, вглядываясь в его лицо с нетипичной для себя тревожной настойчивостью. Владыка Элронд уехал ещё два месяца назад, когда полностью, до последнего сустава удостоверился, что здоровье наследника Лихолесья вне опасности. Великий целитель Ривенделла лично подтвердил: даже если этот несносный принц вздумает завтра же залезть на самую макушку векового бука или спрыгнуть с ветки в седло несущегося галопом скакуна, его прежние травмы больше не вернутся. Трандуил, честно говоря, до сих пор не знал, как толком отблагодарить правителя Имладриса. Синдар издревле вели глухую, неприязненную вражду с Нолдор, разделенные вековыми обидами и разным видением судеб Средиземья. И для лесного Короля принять столь бесценную, выстраданную помощь от Владыки Ривенделла было шагом через собственную гордость. Он искренне не понимал, что вообще может преподнести в дар взамен за спасенную жизнь и расправленные крылья своего единственного ребенка — все золото его подземелий казалось блеклым мусором на фоне исцеления Леголаса. Но Элронд тогда лишь устало отмахнулся, запрыгивая на своего коня. Мудрец мягко улыбнулся и сказал, что если Леголас в ближайшее столетие не вздумает прыгать в пучину новых безумных авантюр, этого будет вполне достаточно, чтобы полностью оплатить все его лекарские труды. И вот теперь, спустя почти год, полностью набрав прежние силы, вернув былую грацию и легкость движений, его сын собрался уезжать. В Гондор. Помогать Арагорну восстанавливать разрушенные, выжженные земли Белого Древа после сокрушительного натиска Мордора. Трандуил соглашался на эту миссию, скрепя сердце. Внутри всё протестовало, родительский инстинкт требовал запереть ворота, поднять мосты и удерживать сына в безопасной, родной чаще до конца Четвертой Эпохи. Но, смотря на расправленные плечи Леголаса, на его ясный, уверенный взгляд и на то, как гордо он теперь держит голову, Король понимал: причин удерживать его взаперти больше нет. Птица окрепла, и её нельзя было вечно держать в золотой клетке Лихолесья. — Уверен, ада, — мягко, но с нерушимой твердостью ответил Леголас, затягивая ремень на своей походной куртке и тепло улыбаясь отцу. Он подошел ближе, безмолвно благодаря его за понимание. Трандуил подошел вплотную, на мгновение положив свои тяжелые, украшенные кольцами ладони на плечи сына. Он заглянул в серые глаза, которые больше не боялись темноты, и тихо, с глубоким вздохом произнес: — Будь осторожен, ион нин. — Не переживайте, Владыка, мы присмотрим за ним! — вдруг раздался из-за спины громовой, ободряющий голос Гимли. Гном как раз закидывал свой тяжелый топор на плечо и весело подмигивал Королю Севера. — Если он вздумает упасть хотя бы с табуретки, я лично поймаю его за уши! А Арагорн подстрахует. Мы его из-под земли достали, так что в Гондор доставим в целости и сохранности. Леголас лишь покачал головой, и в его глазах заплясали те самые, прежние лукавые искры. «Почему-то я в этом ни разу не сомневаюсь», — мысленно, с огромной, щемящей теплотой подумал принц, переводя взгляд с широкой улыбки гнома на спокойное, уверенное лицо Арагорна, стоявшего чуть поодаль. Оглянувшись напоследок на отца, Леголас легко, одним безупречным и точным движением взлетел в седло своего коня. Лодыжка не подвела. Сердце билось ровно. Впереди была новая дорога, но теперь он точно знал: сколько бы лиг ни разделяло их, и какая бы беда ни ждала впереди, здесь, под сводами Лихолесья, его всегда будет ждать Король, готовый перехватить любые поводья.

***

***

— Ты уверен? — спросил Арагорн, натягивая кожаную походную перчатку и не сводя с эльфа пристального, испытующего взгляда истинного следопыта. Леголас устало вздохнул, затягивая подпругу своего коня чуть сильнее, чем требовалось, и повернулся к другу лицом. В его голубых глазах промелькнуло раздражение, пополам замешанное на горькой иронии. — Элессар, ты задаёшь этот вопрос уже двадцатый раз за последние три часа, — ровным, чересчур спокойным тоном ответил принц. — Мой отец провожал меня с меньшим допросом, а ведь его вековое упрямство известно всему Средиземью. — Ну, всё-таки не просто так мы спрашиваем, парень... — проворчал Гимли, сидевший на невысоком каменном выступе и методично правивший точильным камнем и без того острое лезвие своего топора. Гном даже не поднял глаз, но его густая борода заметно дернулась от волнения. — Я в порядке, — отрезал Леголас, и в его голосе звенящей струной натянулась та самая капитанская непреклонность, которой он когда-то управлял пограничной стражей Чернолесья. Арагорн сделал шаг вперед, мягко, но твердо перехватив руку эльфа, заставив его отвлечься от поводьев и посмотреть себе прямо в глаза. Взгляд Короля Гондора был тяжелым, полным той древней, нуменорской мудрости, которую нельзя было обмануть фальшивой улыбкой. — Мы знаем, что ты силен, Леголас... — тихо, с глубоким вздохом произнес Арагорн. — Но это не просто поход на пограничные рубежи. Это другое. — Вы сомневаетесь в моей способности убить пару десятков орков? — принц вызывающе приподнял бровь, пытаясь перевести всё в привычную шутку, в их старый, извечный спор о количестве сраженных врагов. — Уверяю тебя, моя лодыжка зажила идеально, а лук по-прежнему бьет без промаха. — Да не в орках же дело! Ну... — Гимли осекся на полуслове, так и не договорив фразу. Точильный камень замер в его широкой ладони. Договаривать не было никакой необходимости. В наступившей тяжелой, душной тишине конюшни все трое и так прекрасно понимали, о чем идет речь. Последние месяцы в Гондоре Леголас оказывал друзьям поистине неоценимую помощь. Благодаря его эльфийскому чутью, легкости и невероятным знаниям природы, они уже частично восстановили пару бывших гондорских крепостей на окраинах Итилиэна, вдохнув жизнь в мертвые камни. Но зачистка проклятой долины Минас Моргула от затаившихся в темноте недобитых тварей — это не за мирной стройкой следить и не чертежи с зодчими обсуждать. Им предстояло вернуться туда, откуда всё началось. В место, окутанное ядовитым, зеленым туманом, где стены до сих пор помнили безумный хохот врагов. Леголасу предстояло ступить на землю, где его ломали, пытали и держали в железных тисках Минас Моргула и моргульских казематов. Встретиться лицом к лицу с теми самыми тварями, которые оставили уродливые шрамы на его теле и едва не лишили его возможности ходить. Леголас отвел взгляд от Арагорна, уставившись на каменный пол. Пальцы на луке едва заметно дрогнули, но он тут же сжал их в кулак, загоняя вспыхнувшую внутри ледяную судорогу поглубже в душу. — Я в порядке, — повторил он, и на этот раз его голос прозвучал глухо, почти шепотом. — Точно? — Гимли всё-таки поднялся, тяжело переступая тяжелыми сапогами и подходя ближе к друзьям. Его маленькие глаза-бусинки смотрели на эльфа с такой щемящей, братской тревогой, что скрывать маску становилось всё труднее. — Кошмаров не было? — Последние несколько месяцев — не было, — честно ответил Леголас, слегка кривя разбитую когда-то губу в слабой, бледной улыбке. — Со мной всё будет хорошо, Гимли. Тьма больше не имеет надо мной власти. Гимли и Арагорн переглянулись. В глазах Следопыта читалось явное сомнение, а гном лишь обреченно покачал головой, понимая, что переспорить этого упрямого эльфа сейчас можно только связав его по рукам и ногам и заперев в подвалах Минас Тирита. Но делать этого, конечно, никто не стал бы. Леголас заслужил право вернуть долг своим мучителям. Чтобы не раздувать ссору перед тяжелой дорогой и не бередить едва затянувшиеся душевные раны друга, они всё-таки сдались. — Ну смотри, — буркнул Гимли, возвращаясь к своим вещам и демонстративно громко проверяя крепление топора. — Мое предложение поймать тебя за уши при первой же слабости всё еще в силе. Арагорн медленно выпустил руку Леголаса, слегка похлопав его по плечу: — Хорошо. Выдвигаемся на рассвете. Конь готов. Поворачиваясь к выходу, Король Гондора и Государь Блистающих Пещер мысленно, без слов заключили негласный договор: отныне в этой проклятой долине они ни на секунду не спустят глаз со своего отчаянного, гордого и невыносимо упрямого друга. Приглядывать за ним придется в оба глаза — ведь принц Лихолесья скорее упадет замертво, чем признается, что Тьма снова пытается утянуть его на дно.

***

Они подъезжали к тёмным, полуразрушенным вратам, за которыми когда-то начинались безраздельные владения Тьмы. Здесь, на подступах к Минас Моргулу, даже воздух казался застоявшимся, тяжелым и отравленным, а земля под копытами коней была черной и безжизненной, словно выжженной мертвым лунным пламенем. Вдали, прямо у подножия растрескавшихся каменных стен, зашевелилось густое, уродливое пятно. Оставшиеся в живых твари, почуяв приближение живой крови, вышли на охоту, готовые до последнего огрызаться и защищать гниющие остатки своих бывших границ. «Тем же лучше, — хмуро подумал Леголас, крепче перехватывая пальцами рукоять своего лука. — Не нужно будет выкуривать их из каждой щели и искать по всем подземельям этой проклятой крепости». Их было около сотни — уцелевшие моргульские орки, полудикие полуорки и дезертиры, сбившиеся в яростную, голодную стаю. Арагорн, прекрасно понимая, куда именно они направляются, предусмотрительно взял с собой небольшой, но отлично вооруженный гарнизон из двухсот проверенных гондорских всадников. Перевес был на их стороне, и в обычных условиях этот бой стал бы легкой, быстрой зачисткой. Простой воинской задачей. Но для Леголаса этот бой не был обычным. Принц неподвижно сидел в седле, глядя на приближающееся, копошащееся впереди марево из ржавых клинков и грязных орочьих морд. Внутри, где-то глубоко под ребрами, внезапно поднялась холодная, липкая волна, а пальцы, сжимающие тетиву, противно и мелко задрожали. Сломанные когда-то ребра и зажившая лодыжка, ломившие в эту секунду от фантомной боли, словно кричали: «Назад! Беги! Они снова запрут тебя в темноте!» Эльф до хруста сжал зубы, заставляя себя дышать ровно и упрямо пытаясь унять эту предательскую, подступающую к самому горлу дрожь. Гимли, сидевший сзади него на том же коне и крепко державшийся за луку седла, на удивление чутко уловил это едва заметное секундное колебание. Гном покрепче перехватил свой топор, придвинулся ближе к спине друга и негромко, на удивление мягко проворчал: — Если что, парень... еще не поздно повернуть обратно. Арагорн со своими ребятами и без нас тут всё по бревнышку раскатает. Никто тебя не упрекнет, слышишь? Леголас замер на долю секунды. Предложение друга было заманчивым, оно сулило безопасность и спасение от призраков, которые уже тянули к нему свои костлявые руки из темноты ворот. Но именно эта мысль заставила эльфа вскинуть голову. Его серые глаза сузились, превращаясь в две холодные стальные щели, а дрожь в руках отступила, сгорая в огне чистой, яростной капитанской гордости. Его ломали здесь, но здесь же он должен был перешагнуть через свой страх. — Я не собираюсь убегать, Гимли, — тихо, но с такой звенящей, ледяной уверенностью ответил Леголас, что гном сзади лишь понимающе хмыкнул. Черное, удушливое марево Долины Назгул колыхалось впереди, словно ядовитый саван. Полуразрушенные, скорбные врата Минас Моргула скалились обломками оскверненного камня, а из их гниющих глубин, почуяв приближение живых, лавиной изливалась скверна. Сто уродливых, изголодавшихся тварей неслись наперерез гондорскому отряду, оглашая мертвые скалы диким, захлебывающимся воем. Сталь их ржавых клинков тускло поблескивала в ядовитых сумерках, и этот скрежет, этот глухой топот сотен когтистых лап по мертвой земле внезапно отозвался в сознании Леголаса оглушительным, парализующим эхом. Земля вокруг словно подернулась дымкой. Воздух стал невыносимо холодным, пахнущим сыростью подземных казематов, кровью и железом. Кони гондорцев хрипели, всадники полукругом замерли, ожидая приказа. По команде капитанов лучники слаженно вскинули тяжелые тисовые луки, ловя на прицел беснующуюся лавину орков. Леголас, бледный как полотно, тоже поднял свое оружие. Его пальцы, всегда знавшие безупречную точность и легкость, сейчас казались чужими, налитыми свинцом. Каждое движение давалось через силу. Дрожащими, непослушными руками он с трудом натянул тугую тетиву, вкладывая оперённую стрелу. Наконечник ходил ходуном, выписывая в воздухе безумные круги. В глазах принца отражалось приближающееся чудовищное полчище, но вместо степных орков он видел лица тех, кто ломал его кости в темноте подземелий. — ОГОНЬ! — громовым раскатом над полем боя разнесся голос Арагорна. Небо со свистом прочертила тугая туча гондорских стрел. Они обрушились на набегающих тварей сокрушительным ливнем, сбивая передние ряды, заставляя орков спотыкаться о трупы сородичей, падать и захлебываться собственной черной кровью. Но для Леголаса этот свист слился со звуком летящих плетей. В одно мгновение весь мир вокруг него потерял очертания. Прекрасное, острое эльфийское зрение расфокусировалось, превращая поле боя в смазанное, кошмарное пятно, где уродливые тени безжалостно смыкали кольцо вокруг него. Леголас замер. Застыл изваянием в седле, до судорожного хруста пальцев удерживая натянутую тетиву, но так и не выпуская стрелу. Разум принца, скованный внезапной, удушающей паникой, остался там — в кандалах, на холодном полу, где он был беззащитен. Твари приближались слишком быстро, их безумный хохот закладывал уши, и этот вид набегающей нечисти окончательно разбил его хваленую выдержку. — Леголас! Леголас, разрази тебя гром, стреляй! — Гимли, сидевший сзади, яростно затряс эльфа за плечо, пытаясь выбить его из этого страшного ступора. Гном орал во всю глотку, но его громовой голос доносился до принца словно сквозь толщу ледяной воды. Леголас не слышал. Он лишь шире открывал глаза, в которых застыл первобытный, леденящий ужас. Арагорн, рубивший на полном скаку прорвавшегося вперед орка, краем глаза заметил неладное. Увидев застывшую фигуру друга, Король Гондора похолодел. Развернув коня, он безжалостно пустил его в самый центр суматохи, пробиваясь к замершему эльфу. На ходу уклоняясь от вражеского копья, Арагорн подскакал вплотную и, перекрывая гул сражения, неистово прикрикнул, вкладывая в этот крик всю силу своей нуменорской воли: — Леголас!! Избавься от нее! Эльф резко вздрогнул, словно от удара током. Наваждение на секунду рассеялось, пальцы инстинктивно разжались, и тетива со звоном распрямилась. Но стрела — его великая, никогда не знавшая промаха стрела — сорвалась в небо по нелепой, кривой траектории. Она со свистом пролетела высоко над головами орков и с глухим стуком вонзилась в мертвую, пустую скалу далеко позади вражеских рядов. Его стрела промахнулась... Впервые за долгие века. Впервые с тех пор, как он вообще взял в руки оружие. Эта неудача окончательно разбила остатки его концентрации. В ту же секунду воздух запел от ответного залпа моргульских лучников, и остатки орочьей стаи с размаху налетели на передовую линию гондорского отряда. Завязалась кровавая, беспорядочная сеча. Кони взвивались на дыбы, сталь скрежетала о сталь. Один из огромных, покрытых шрамами моргульских орков, заметив растерянность эльфийского воина, с диким воплем ринулся прямо к коню Леголаса, занося ржавый, зазубренный ятаган для смертельного удара в незащищенный бок принца. Леголас смотрел на приближающееся лезвие, не в силах даже поднять лук для защиты. Металл уже готов был вспороть его плоть, если бы в последний миг между ними не вырос Арагорн. «Андурил» сверкнул молнией в полумраке долины, снося голову чудовищу на полувздохе. Черная кровь брызнула на камни. Понимая, что в таком состоянии Леголас здесь станет первой жертвой, Арагорн за секунду принял единственное верное решение. Обернувшись к гному, он яростно выкрикнул: — Гимли! Уводи его! Живо! Гном не стал спорить ни секунды. Выругавшись на кхуздуле, он, несмотря на всю свою неповоротливость, ловко перегнулся через плечо оцепенелого друга, ухватился своими широкими, мозолистыми ладонями за поводья коня и резко дернул их на себя, разворачивая скакуна обратно к спасительному тракту. Пришпорив коня, Гимли пустил его прочь от проклятых врат, увозя безвольного, бледного принца подальше от этого кошмара. Арагорн проводил их быстрым, тяжелым взглядом. Скрепя сердце и стиснув зубы от невыносимой горечи, Король Воссоединенного Королевства оставил гарнизон на попечение своего верного капитана, приказывая тому завершить зачистку, а сам, развернув своего скакуна, на полном ходу помчался следом за уезжающими друзьями. Он не мог оставить своего эльфийского брата один на один с Тьмой, которая сегодня так безжалостно вернула свои права на его душу. * Холодный, липкий туман Долины Назгул остался где-то позади, но для Леголаса границы пространства и времени окончательно стерлись. Звуки погони, яростный топот копыт гондорского скакуна, крики Гимла над самым ухом — всё это превратилось в сплошной, давящий гул, заполонивший сознание. Эльф не видел раскинувшегося перед ними предгорья, не слышал шума ветра в чахлой траве. Перед его широко раскрытыми, невидящими глазами всё еще стояло изуродованное марево моргульских врат, а в ушах стоял отчетливый, въевшийся в самую подкорку хруст ломающихся костей и издевательский хохот надзирателей. Его тело сковал такой крупный, непрекращающийся озноб, что пальцы окончательно потеряли всякую чувствительность. Не удержав равновесия в седле, принц безвольно соскользнул набок и с глухим шлепком повалился прямо в жухлую, придорожную траву, подмяв под себя полы походного плаща. — Проклятье! — смачно и сочно выругался Арагорн, осаживая своего жеребца так резко, что из-под копыт полетели комья земли со щебнем. Гимли, едва конь остановился, кубарем слетел на землю, едва не запутавшись в собственной бороде, и оба друга напрочь забыв о королевском этикете и воинском достоинстве, бросились к лежащему в траве эльфу. Леголас выглядел жутко: бледный до синевы, с капельками холодного пота на лбу, он судорожно сжимался в комок, а его дыхание было частым, рваным и поверхностным, словно ему не хватало воздуха. Арагорн мгновенно опустился на колени прямо напротив него, хватая принца за плечи. — Леголас, очнись, это я! Это Арагорн! — Король Гондора, теряя терпение от страха за друга, особенно резко и сильно дернул эльфа на себя, пытаясь силой вырвать его из лап кошмара и вернуть в реальность. И реальность ответила. Мгновенно, хлестко и сокрушительно. Повинуясь чистейшему животному рефлексу самообороны, Леголас наотмашь взмахнул рукой. Дрожащая, но по-прежнему сильная ладонь принца с сухим, смачным шлепком врезалась Арагорну точно по щеке. Удар вышел настолько неожиданным и резким, что Следопыт, не ожидавший отпора, потерял равновесие и слегка отлетел на бок, опираясь ладонью о сухую землю. Время в Итилиэне словно остановилось. Все замерли. В наступившей звенящей тишине слышно было только тяжелое, загнанное дыхание Леголаса и тихий свист степного ветра. Гимли, застывший в паре шагов с занесенной для помощи рукой, от такой картины аж рот рукой прикрыл, смешно зарывшись пальцами в собственную густую бороду. Чтобы эльфийский принц, образец вековой грации и придворного этикета, отвесил значную затрещину Королю Воссоединенного Королевства Арнора и Гондора — такого Третья Эпоха еще точно не видела Ударить Короля Людей, Нуменорца, своего названого брата — в мирное время за такое можно было лишиться головы, но сейчас ситуация была далека от нормальной. Физический контакт и этот хлесткий удар, как ни странно, сработали как холодный душ. Освобожденный от «плена» чужих рук, Леголас судорожно глотнул ртом воздух. Фокус в его глазах начал медленно восстанавливаться. Смазанные пятна превратились обратно в знакомые очертания: вот испуганный, с растрепанной бородой Гимли, вот пожухлая трава Итилиэна, а вот... Арагорн. Сидящий на земле и потирающий горящую щеку. Когда до принца полностью дошло, что именно сейчас произошло и кого он только что ударил, его накрыла вторая волна ужаса — но теперь уже не перед орками, а перед самим собой. Напускная эльфийская гордость рассыпалась в прах. Лицо Леголаса из бледного стало мертвенно-белым. — А-арагорн... Элессар, Эру всемогущий, я... я не хотел, я не знал... — его голос сорвался на беспомощный, жалкий лепет. Он попытался подползти к другу, протягивая дрожащие руки, но тут же испуганно отдернул их, словно боялся причинить еще больший вред. — Прости меня, ради Валар, прости... Я думал, это они... Они снова пришли... Я промахнулся, моя стрела... Я... Его поток бессвязных, путающихся извинений, пополам замешанных на эльфийском и вестроне, лился сплошной лавиной. Леголас буквально задыхался от собственной неловкости и чувства вины. Арагорну, разумеется, было абсолютно всё равно на эту пощечину. За годы скитаний в глуши под именем Торонгиля и Дунадана он получал удары и потяжелее — от троллей, орков и разъяренных лошадей. Сама физическая боль его не волновала, но вид ломающегося, рыдающего на его глазах эльфийского принца, который всегда был воплощением грации и стойкости, ранил Короля в самое сердце. Друзья еле остановили этот сбивчивый, удушающий поток раскаяния. Арагорн первый перехватил его за запястья — на этот раз мягко, успокаивающе, — а Гимли подошел сбоку, тяжело ворча и мягко похлопывая эльфа по плечу, призывая к спокойствию. — Тихо, тихо, друг мой, уймись, — гудел гном, аккуратно помогая принцу подняться на ноги. — Нашел из-за чего сокрушаться. Нашему Следопыту полезно иногда получить по физиономии, а то больно высоко голову нести начал, как корону нацепил! — Всё в порядке, Леголас. Всё хорошо, — спокойно и тепло произнес Арагорн, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от пыли. В его глазах не было ни капли обиды — только глубокое, понимающее сочувствие. — Ты в безопасности, среди друзей. Никто не сердится. В итоге, с огромным трудом успокоив окончательно измотанного приступом паники эльфа, они помогли ему снова подняться в седло. Леголас сидел бледный, опустошенный, понуро опустив голову и не смея смотреть друзьям в глаза. Гордость его была растоптана собственной слабостью, а силы иссякли окончательно. Понимая, что принцу нужен покой, Гимли решительно перехватил кожаные поводья его коня в свои широкие ладони. Гном отказался садиться сзади, решив пойти пешком, чтобы лично, не торопясь, вести лошадь под уздцы, контролируя каждый шаг животного. — Я уведу его в лагерь, — коротко бросил Гимли Арагорну, бросая на эльфа заботливый взгляд. — Устрою у костра, напою травяным чаем. Пускай отсыпается. Арагорн проследил за ними долгим, тяжелым взглядом, пока фигура Гимли, мерно шагающего впереди лошади, и сгорбленный силуэт эльфа не удалились на безопасное расстояние по тракту. Король Гондора тяжело вздохнул, потрогал пальцами горящую щеку и горько усмехнулся про себя. Тьма ушла из Мордора, но война за душу его друга всё еще продолжалась. Крепче перехватив поводья собственного жеребца, Арагорн взлетел в седло. Скрепя сердце, он развернул коня и поскакал обратно — туда, к черным вратам, где гондорский гарнизон завершал зачистку. Ему нужно было убедиться, что ни одна моргульская тварь не уцелеет в этой долине. Каждая из них должна была заплатить за то, что они сделали с принцем Лихолесья.

***

Когда Арагорн влетел на коне в пределы лагеря, солнце уже вовсю клонилось к закату, окрашивая раскидистые кроны деревьев в тревожный, багрово-золотой цвет. Бой у ворот закончился на удивление быстро. Моргульские твари были истощены голодом, дезорганизованы и трусливы; лишившись своего вожака в первые же минуты стычки, они начали беспорядочно отступать вглубь казематов. Гондорский гарнизон без труда подавил сопротивление. Оставив капитана и две сотни верных всадников прочесывать темные углы крепости и выставлять караулы, Арагорн со спокойной душой развернул жеребца и пустил его во весь опор назад. Он гнал коня, не жалея сил, но, судя по всему, Гимли и Леголас добрались до лагеря лишь немногим раньше него — эльфийский скакун, ведомый пешим, ворчащим гномом, шагал медленно. Гимли, собиравший хворост у кострища, едва услышал топот копыт Короля, бросил ветки на землю и быстрыми, тяжелыми шагами направился к нему навстречу. Лицо гнома под густой бородой было серым от усталости и глубокой досады. — Наконец-то! — в сердцах воскликнул Гимли, хватая коня Арагорна под уздцы, пока тот спешивался. Гном удрученно мотнул головой в сторону дальнего края лагеря. — Слушай, поговори с ним ты. У меня уже язык отсох, а толку — ноль. Он не слезает. Так и застыл там, как каменное изваяние на королевском кургане. Я пытался его стащить — он только за поводья крепче хватается и молчит. Поговори с ним, Элессар, иначе он так до утра в седле просидит. Арагорн бросил короткий взгляд туда, куда указывал друг. Леголас сидел в отдалении, под сенью старого, наполовину высохшего дуба. Зрелище было по-настоящему болезненным: всегда гордый, безупречно прямой принц Лихолесья сейчас сгорбился в седле, словно под тяжестью невидимых железных оков. Его плечи были опущены, голова низко склонена, а бледные пальцы судорожно, непрерывно теребили и перебирали кожаные поводья, накручивая их на ладонь до белизны в суставах. Он ни разу не повернул головы на звук приехавшего Короля. Он вообще ни на что не реагировал. Арагорн тяжело, сокрушенно вздохнул. Сняв походный плащ и бросив его на седло своего коня, он медленно, стараясь ступать как можно тише и не делать резких движений, направился к эльфу. Предстоял самый сложный разговор — разговор со стеной. Потому что Леголас, когда уходил в защитную глухую оборону своей израненной души, умел молчать так, что никакие доводы смертных не могли пробить эту ледяную броню Синдар. Следопыт подошел почти вплотную, останавливаясь у самого плеча застоявшегося эльфийского коня. Животное тихонько всхрапнуло, признавая друга хозяина, но сам всадник даже не вздрогнул. Его взгляд был намертво прикован к собственным дрожащим пальцам и уздечке. — Леголас, — мягко, негромко позвал Арагорн, протягивая руку и аккуратно, бережно накрывая своей широкой ладонью его неподвижное колено. — Бой окончен. Врата зачищены. Твари Моргула больше никого не тронут. Мы победили, брат. Принц промолчал. Лишь пальцы на поводьях на секунду замерли, а затем с новой, лихорадочной силой продолжили перебирать кожу. Он явно слышал Короля, но отвечать, реагировать или возвращаться в этот мир, где он только что пережил позорный, сокрушительный провал, Леголас был совершенно не настроен. Для него сейчас существовали только эти поводья и удушливое, выжигающее изнутри чувство вины. Арагорн стоял у стремени, не убирая ладони с колена друга, и терпеливо ждал. Но секунды складывались в минуты, а в ответ не донеслось ни звука — только мерное, едва слышное дыхание эльфа и сухой шорох кожаных ремней в его пальцах. Леголас упрямо молчал. Следопыт вздохнул, признавая, что привычные слова здесь бессильны. За долгие годы дружбы он успел изучить этот лихолесский характер: когда Леголасу было больно физически, он маскировал это колкостями и иронией; но когда Тьма добиралась до его разума, принц замыкался в себе, превращаясь в неприступную, ледяную цитадель. — Леголас, послушай меня, — Арагорн заговорил тише, подбирая слова с предельной осторожностью, как на переговорах с недоверчивыми владыками. — Никто во всем Гондоре — ни один воин, ни один капитан — не посмеет упрекнуть тебя в том, что случилось у ворот. Ты пошел туда ради нас. Ради Итилиэна. Твой лук прикрывал моих людей месяцами. Один промах не перечеркивает того, кто ты есть. Никакого ответа. Золотистая челка полностью скрывала лицо принца, не позволяя разглядеть его выражение. — Гимли развел костер, — предпринял еще одну попытку Арагорн, слегка сжав его колено через плотную ткань штанов. — Там тепло. Он заварил тот травяной отвар. Спускайся на землю. Давай руку, я помогу. Леголас даже не шелохнулся. Он словно сросся с седлом, превратившись в хрупкое, сгорбленное изваяние. Пальцы продолжали лихорадочно перебирать поводья, накручивая их на ладонь всё туже и туже, будто этот кусок кожи был единственным, что удерживало его в реальности и не давало окончательно рухнуть в бездну. Арагорн перевел взгляд на Гимли. Гном стоял у костра, опершись на топорище, и удрученно качал головой. Ситуация становилась тупиковой. Уговоры, ласковые просьбы, взывания к разуму и воинской чести — всё это разбивалось о глухую стену эльфийского отрешения. Леголас просто отказывался возвращаться в лагерь. Следопыт в растерянности провел рукой по лицу, лихорадочно соображая, что делать дальше. Ссаживать его силой? Снять с коня силком, словно брыкающегося мальчишку или пленного врага? Арагорн понимал, что физически они с Гимли справятся с этой задачей за пару секунд. Но это стало бы сокрушительным, непоправимым ударом по остаткам израненной гордости принца. Леголас только что пережил паническую атаку, он до смерти испугался чужих рук, когда отбивался в траве. Если сейчас применить к нему насилие — пусть даже из лучших побуждений, чтобы усадить у огня, — его разум окончательно утвердится в кошмаре, что его снова пленили. Нельзя было действовать силой. Но и оставлять его в седле до утра, было невозможно. Арагорн сделал глубокий вдох, успокаивая собственное замиравшее от тревоги сердце. Он сделал еще полшага вперед, оказываясь почти вплотную к луке седла, и осторожно, медленно протянул руки к побелевшим, сведенным судорогой пальцам Леголаса. — Я не трону тебя, — тихо, но невероятно твердо пообещал Нуменорец, коснувшись лишь самых кончиков его замерзших пальцев, безмолвно прося упрямого эльфа ослабить хватку на поводьях. — Но в седле ты не останешься. Выбирай сам, друг мой: либо ты спускаешься к костру добровольно, либо мы с Гимли переносим лагерь прямо под это дерево и будем сидеть вокруг твоей лошади до самого рассвета. И поверь, гном выскажет тебе всё, что думает об эльфийском упрямстве. На Арагорна взглянули огромные, потемневшие от безмерного, скопившегося внутри стыда голубые глаза. В них не осталось ничего от прежней лесной прохлады или гордости бессмертных эльфов — только обнаженная, кровоточащая человеческая уязвимость. — Я ударил тебя, Элессар, — тихо, почти беззвучно произнес принц, и в его голосе проступила такая горькая, взрослая усталость, что у Короля Гондора болезненно сжалось сердце. — Я промахнулся. Я застыл, как испуганное животное, и тебе пришлось закрывать меня собой. А потом... я поднял на тебя руку. Ты Король людей. Ты мой друг. А я повел себя как... как безумный. Арагорн не выдержал и негромко, открыто рассмеялся, качая головой. Этот смех, прозвучавший среди унылых итильенских сумерек, был удивительно теплым, живым и совершенно лишенным какого-либо осуждения. Он поднялся на ноги и подошел к коню вплотную, безбоязненно заглядывая в несчастное, застывшее лицо эльфа. — О, поверь мне, мастер лука, твоя пощечина — это лучшее, что со мной случалось за эту неделю, — с улыбкой ответил Следопыт, демонстративно трогая пальцами слегка припухшую щеку. — Мои советники в Минас Тирите засыпают меня такими скучными докладами о налогах и восстановлении амбаров, что мне порой самому хочется кого-нибудь стукнуть, чтобы просто проверить, жив я еще или уже превратился в каменное изваяние Исилдура. К тому же, ты бил наотмашь. Сразу видно — эльфийская школа, грация в каждом движении. Гимли даже позавидовал такой точности. Леголас едва заметно вздрогнул, но его пальцы на поводьях чуть ослабили свою судорожную хватку. Шутка друга, грубоватая и приземленная, как и положено бродячему Дунадану, на мгновение пробила удушливый кокон его вины. — Перестань изводить себя, — уже серьезно добавил Арагорн, убирая улыбку и протягивая руку ладонью вверх, предлагая надежную опору. — Спускайся на землю. Гимли там сварил что-то, что по запаху напоминает приличную похлебку, хотя я готов поклясться, что он набросал туда половину местного чертополоха. Хватит сидеть в седле. Из этого похода мы вернемся вместе, и вернемся с победой. Слышишь меня? Леголас медленно, с глубокой скорбью покачал головой. Он не принял протянутую руку Короля. Его взгляд снова соскользнул вниз, к шее застоявшегося коня, а плечи опустились еще ниже. Эльф словно боялся, что если он сейчас ступит на эту землю, она окончательно уплывет у него из-под ног, обнажая перед друзьями всю его внутреннюю разруху. Ему казалось, что он не имеет права сидеть у их костра, не имеет права разделять с ними хлеб после того, как его душевные призраки едва не стоили жизни его названому брату. Арагорн замер, так и не дождавшись ответного движения, и его протянутая ладонь осталась висеть в холодном вечернем воздухе. Следопыт мысленно взмолился всем Валар сразу: «Что ж с тобой делать, упрямый ты сын лесов?» Он понимал, что лекциями и шутками эту вековую гордость, обернувшуюся против своего же хозяина, не переломить. Леголас заперся изнутри, и ключ от этой цитадели лежал слишком глубоко. Арагорн медленно опустил руку, но от коня не отступил ни на шаг. Он облокотился о луку седла, скрестив руки на груди, и посмотрел на Гимли, который у костра уже вовсю гремел черпаком, демонстративно показывая, что ужин готов. — Ладно, — спокойно и весомо произнес Арагорн, меняя тактику. — Раз уж принц Лихолесья предпочитает ночевать на высоте человеческого роста, мы не станем нарушать его королевские причуды. Гимли! Неси сюда котел и пару мисок. Королевский совет Гондора и Блистающих Пещер переносится к копытам этого благородного животного. Будем ужинать здесь. Нам ведь совершенно некуда спешить, верно? Гном у костра сокрушенно и громко крякнул, но послушно подхватил котелок, направляясь к упрямому эльфу. Они собирались греть его — силой своей дружбы, глупыми спорами и простым присутствием, пока этот ледяной панцирь стыда наконец-то не растает. * Через час даже коня — благородного, выносливого эльфийского скакуна, привыкшего к капризам своего всадника — окончательно утомило это глухое противостояние. Животное недовольно и громко фыркнуло пару раз, переступило затекшими копытами и, решив, что с него хватит королевских причуд, просто и бесхитростно улеглось прямо на землю, подмяв под себя сухую траву. Леголас, никак не ожидавший такого предательства от собственного верного друга, охнул и еле удержался в седле, неуклюже взмахнув руками, чтобы не перекувыркнуться через конскую гриву. Конь лишь шумно вздохнул, поудобнее устраивая голову на земле, и замер, всем своим видом показывая, что подниматься в ближайшие часы не собирается. Арагорн, который всё это время упрямо и неподвижно стоял рядом, скрестив руки на груди, лишь изогнул бровь. На его лице промелькнула едва заметная, победоносная усмешка. — Что ж, — спокойно констатировал Следопыт, переводя взгляд с лежащей туши животного на ошарашенного эльфа. — Видимо, у тебя уже просто нет выбора. Даже твой конь считает, что военный совет на сегодня окончен. Скрепя сердце, чувствуя себя абсолютно побежденным этой взбунтовавшейся домашней скотиной, Леголас всё-таки перекинул здоровую ногу через седло и сполз на землю. Но капитулировать принц Лихолесья не собирался. Вместо того чтобы послушно дойти до теплого костра, он с тихим ворчанием уселся прямо там, где стоял — у теплого, мерно вздымающегося бока своего коня. Леголас упрямо и подчеркнуто резко поджал под себя ноги, обхватив колени руками и уставившись в темноту перед собой. Всем своим видом, каждым изломом плеч он ясно давал понять: да, он слез, но это не значит, что он сдался. Его гордость была уязвлена, крепость пала, но внутренний бунт всё еще продолжался. Гимли, наблюдавший за этой пантомимой от костра с миской в руках, не выдержал. Он с глухим стуком поставил посуду на камень и яростно затеребил свою многострадальную бороду. — Всё, у меня рушится терпение! — громко, на весь лагерь проворчал гном, делая шаг в сторону этой упрямой парочки. — Клянусь бородой моего отца, я повидал немало твердолобых гномов в подземельях Эребора, но этот остроухий бьет все рекорды! Сидит в грязи, обнимает лошадь и строит из себя оскорбленную невинность! Да я его сейчас... Арагорн резко обернулся и одним тяжелым, предостерегающим взглядом осадил друга. Король Гондора едва заметно качнул головой, призывая гнома к молчанию. Сейчас, когда Леголас хотя бы спустился на уровень земли и перестал быть недосягаемой каменной статуей, любое грубое давление могло снова загнать его в глухую оборону. Гимли сердито сопел, раздувая ноздри, но под тяжелым взором Нуменорца всё же притих, недовольно буркнув что-то на кхуздуле и скрестив руки на груди. Арагорн вновь повернулся к эльфу. Он медленно опустился на корточки в паре шагов от него, не пытаясь подойти слишком близко, и просто сел на землю, подтянув одно колено к груди. Конь между ними тепло дышал, разделяя двоих друзей, и этот живой барьер сейчас казался самой надежной защитой для израненных чувств лихолесского принца.

***

Ночная прохлада Итилиэна мягким саваном опустилась на лагерь, принося с собой горьковатый аромат придорожного вереска и сырости ближней реки. Пока Арагорн и Гимли, негромко переругиваясь о качестве гондорских колышков, ушли вглубь лагеря ставить палатки и готовить постели ко сну, Леголас бесшумно поднялся с земли. Напряжение, царившее между друзьями последний час, немного спало, уступив место тяжелой, звенящей тишине. Стараясь не шуметь, принц осторожно взял коня под уздцы, помогая тому подняться, и увёл свою упрямую, обиженную на весь мир лошадь подальше от костра — туда, где луговая трава была сочнее и гуще. Напоследок он незаметно прихватил с собой небольшую холщовую сумку с остатками дорожных припасов, в которой сиротливо перекатывалось несколько вяленых фруктов, пара спелых итильенских яблок и заветный узелок, бережно собранный дворцовыми поварами Лихолесья перед самым его отъездом. Отойдя на приличное расстояние, где отблески костра едва дотягивались до земли тонкими оранжевыми нитями, Леголас остановился. Он запустил руку в сумку, достал крепкое, пахнущее осенним садом яблоко и аккуратно, с тихим хрустом разломил его пополам. — Прости меня, упрямого... — тихо, с затаенной нежностью произнес принц, протягивая коню кусок на открытой ладони. — Тебе сегодня тоже из-за меня досталось. Пришлось торчать в седле лишние три часа из-за моей глупости. Жеребец скосил на хозяина большой, умный карий глаз, словно взвешивая искренность его извинений. Затем, смилостивившись, мягкими, бархатными губами аккуратно принял угощение. Сладкий сок брызнул на пальцы эльфа, и животное довольно, шумно фыркнуло, захрустев сочной мякотью. Леголас устало опустил голову, и золотистые пряди упали на лицо, скрывая его от лунного света. Плечи принца снова сгорбились, а на дне души зашевелилась давешняя черная обида на самого себя. — Непутевый у тебя хозяин, правда?.. — почти беззвучно шепнул он, обращаясь скорее к траве под ногами, чем к скакуну. — Ни стрелу выпустить вовремя, ни друга защитить. Только панику разводить горазд. Конь, не дожевав, замер. Он недовольно, требовательно ткнул эльфа массивной мордой прямо в грудь, едва не заставив того покачнуться. Леголас коротко, слабо фыркнул, смахивая с лица наваждение и ласково потрепав коня по ноздрям: — Ты возражаешь моим словам или просто просишь еще угощения, а, хитрец? В ответ ему прямо в лицо шумно и горячо выдохнули полные легкие воздуха, растрепав эльфийскую челку. Мол, не говори глупостей, а лучше делом докажи свою любовь. Принц улыбнулся — впервые за этот бесконечный, кошмарный день — и снова полез в сумку. На этот раз его пальцы нащупали завернутый в чистую тряпицу твердый кубик тростникового сахара, который он берег для особых случаев. Конь мгновенно почуял лакомство. Стоило Леголасу раскрыть ладонь, как жеребец с такой жадностью вцепился в сахар, что даже облизал всю эльфийскую руку своим шершавым, горячим языком, стремясь забрать до последней сладкой крупицы. — Ну и сладкоежка же ты, — тихо рассмеялся Леголас, вытирая руку о походные штаны. — Сразу видно — королевский конь из конюшен Владыки. Отец тебя совсем разбаловал своими подачками. В ответ на упоминание Короля жеребец снова ткнулся ему в плечо, на этот раз настойчиво и капризно, требуя продолжения банкета и упрекая хозяина в излишней бережливости. Вздохнув, принц вручил коню оставшуюся половинку яблока. Пока животное с аппетитом дожевывало угощение, Леголас зарылся пальцами в его густую, жесткую гриву, неторопливо и мерно поглаживая за загривок. Это простое, привычное действие — уход за своим скакуном — всегда успокаивало его, возвращало ощущение земли под ногами. Но мысли, копившиеся внутри весь год, не желали уходить. Они жгли изнутри, требуя выхода хотя бы здесь, перед единственным существом, которое не станет судить. — Что мне делать, если кошмары сильнее меня?.. — с невыносимой, глухой тоской в голосе произнес принц, прижимаясь щекой к теплой шее коня. — Если я больше не могу быть воином... то кто я тогда, скажи? Наследник престола, который боится собственной тени? Капитан, который мажет по целям с тридцати шагов? Никто получается. Просто обуза для Арагорна и Гимли. Пустое место с громким именем. Лошадь, тщательно проглотив последний кусок яблока, на секунду замерла, прислушиваясь к прерывистому дыханию хозяина. А затем, словно поняв каждое слово этой эльфийской исповеди, мощным, но удивительно аккуратным движением головы навалилась сверху, буквально притягивая принца к себе и укрывая его своей массивной шеей от всего остального мира. Леголас аж опешил от такой неожиданной манифестации лошадиной поддержки. Он замер, затаив дыхание, чувствуя, как мерно и сильно бьется сердце большого животного, как от его шкуры исходит надежное, живое тепло. Медленно, выдыхая скопившуюся в груди тяжесть, принц расслабился. Он крепко обнял коня за шею, упираясь лбом в его шелковистую шерсть и позволяя себе на мгновение закрыть глаза. — Ты меня успокаиваешь, да? — прошептал он, и в его голосе прорезались едва заметные, мальчишеские нотки, те самые, что когда-то слышал только Трандуил в глубинах Лихолесья. — Говоришь, что я всё еще нужен тебе? Спасибо... Конь в ответ лишь коротко, утвердительно фыркнул, слегка боднув хозяина в плечо, словно призывая прекратить эти упаднические речи. Леголас отстранился, чувствуя, как ледяной узел в груди наконец-то начинает понемногу таять. Он протянул руки к голове коня и аккуратно, одну за другой, начал расстегивать тяжелые кожаные застежки уздечки и недоуздка, освобождая животное от остатков походной сбруи. — Спасибо, друг мой... И прости меня еще раз за сегодняшний день. Я обещаю, я больше не буду так мучить тебя. Иди, пасись. Трава здесь хорошая. Довольный, почувствовавший долгожданную свободу конь напоследок дружески пихнул Леголаса бархатным носом в ладонь, развернулся и, мерно покачивая хвостом, неторопливо побрел в темноту луга, где принялся аппетитно хрустеть сочной ночной травой. Леголас остался стоять один под луной, держа в руках пустую сумку и ремни. Ночная прохлада Итилиэна, прежде казавшаяся спасительным убежищем, теперь давила на плечи невидимым свинцовым грузом. Леголас медленно опустился на землю под раскидистым, наполовину иссохшим дубом, чьи узловатые корни глубоко уходили в каменистую почву. Отсюда, из густой тени, лагерный костер казался лишь крошечной, дрожащей рыжей точкой, не способной разогнать подступающую со всех сторон темноту. Неподалеку, едва различимый в бледном лунном свете, мерно покачивал головой его конь, выискивая среди жухлых стеблей сочные пучки весенней травы. В груди у принца не просто болело — там всё щемило и горело от переизбытка тяжелых, удушливых чувств, которые он так долго и тщетно пытался сдерживать. Весь тот лоск безупречного эльфийского воина, который он с таким трудом восстанавливал в благословенных лесах отца, осыпался прахом у проклятых ворот Минас Моргула. Осталась лишь звенящая, кровоточащая пустота. Леголас спрятал лицо в ладонях, и его плечи судорожно дрогнули. — О Эру... — тихо, почти беззвучно вырвалось из самого сердца принца, и в этом шепоте было столько отчаяния, сколько не вместили бы все скорбные хроники Средиземья. — Что мне делать?.. Отец... как я подвёл тебя... Учителей, которые веками ковали из меня защитника... друзей, доверивших мне свои спины... Мой народ, который ждет возвращения своего капитана. Да всех... Абсолютно всех. Сухая трава вокруг него жалобно и тихо зашелестела от внезапного порыва ночного ветра. Этот холодный воздух, пахнущий мертвой землей близких гор, резко обдал лицо, мгновенно высушивая новые, горькие слезы, неудержимо выступившие на глазах. Эльф сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Каждое воспоминание о сегодняшнем позоре прожигало разум каленым железом. Картинка застывшего лука, смазанного выстрела и ржавого ятагана, летящего в его незащищенный бок, крутилась перед глазами непрерывным, мучительным кошмаром. — Я ведь думал, что справился, — шептал он в пустоту ночи, с трудом сглатывая подступающий к горлу удушливый ком. — Думал, что перешагнул через это. Вернусь в строй, возьму оружие, буду прежним... Но какой теперь от меня толк? Никчёмный... Обуза, способная только сеять панику и подставлять тех, кто идет рядом. Вдруг в затылок Леголаса тяжело, ощутимо ткнулась мягкая и горячая лошадиная морда. Жеребец, чье чуткое эльфийское сердце всегда билось в унисон с настроением хозяина, явно был крайне не доволен этими слезами, нарушавшими привычный покой. Конь подошел вплотную, шумно выдыхая теплый воздух прямо в золотистые волосы принца, и принялся дотошно, с истинно королевской бесцеремонностью обнюхивать эльфа с ног до головы, словно проверяя, все ли его части тела целы после пережитого потрясения. Леголас слабо, горько усмехнулся, не поднимая головы, и лишь слегка повернул шею к животному. — Ты тоже так считаешь, да? — глухо спросил он, протягивая руку к его ноздрям. — Тоже видишь, что твой всадник больше ничего не стоит? Вместо ответа верное животное лишь шумно фыркнуло, обдав его пальцы теплом, и с глубоким, по-человечески усталым вздохом тяжело улеглось прямо рядом с ним на траву. Конь поудобнее устроил свое массивное тело, а затем, проявив поразительную нежность, аккуратно положил свою тяжелую голову прямо на сложенные колени эльфа, полностью лишая того возможности подняться или отвернуться. Леголас замер от неожиданности. Его пальцы инстинктивно, сами собой потянулись к шелковистой шерсти между ушами жеребца, начиная мерно, успокаивающе поглаживать большую голову. На секунду в этой абсолютной тишине ему показалось, что весь мир сузился до размеров этого маленького луга. — Это «да» или «нет»? — тихо, с затаенной надеждой спросил принц, заглядывая в огромный, мудрый карий глаз, в котором отражались далекие звезды Четвертой Эпохи. — Это «нет», — раздался сзади тихий, спокойный и невероятно глубокий голос. Леголас аж вздрогнул всем телом, едва не отдернув руку от гривы коня. Сердце испуганной птицей забилось о ребра, а к горлу вновь подкатила волна жгучего стыда. Чёртова невнимательность! Он, эльф, синдар, прирожденный следопыт и охотник, чье ухо способно было расслышать шаги паука за три лиги, полностью пропустил появление человека. Он настолько глубоко ушел в лабиринты своего личного горя, что не услышал ни шелеста травы под чужими сапогами, ни мерного дыхания. Его хваленое эльфийское чутьё снова дало осечку, и это ранило не меньше, чем промах у моргульских ворот. Арагорн стоял чуть поодаль, у самого края тени, отбрасываемой старым дубом. Король Гондора не держал в руках оружия, его походный плащ был расстегнут, а на лице не было и тени того сурового величия, с которым он сегодня отдавал приказы на поле боя. Напротив, его серые нуменорские глаза смотрели на Леголаса с такой безграничной, понимающей теплотой и грустью, какую проявляют только самые близкие, прошедшие через огонь и смерть братья. Следопыт медленно сделал еще один шаг вперед, стараясь, чтобы его движения были максимально заметными и плавными, дабы не напугать растревоженного друга. Он не стал принуждать Леголаса к действию, не стал требовать, чтобы тот встал и выпрямил спину перед своим сюзереном. Арагорн просто подошел ближе и тихо, с глубоким вздохом опустился на траву прямо напротив эльфа, по другую сторону от лежащего коня, разделяя с ним это ночное одиночество и показывая, что от этой боли они бежать не собираются. Арагорн сидел на сырой земле Итилиэна, скрестив ноги и положив ладони на колени. Меж ними лежал огромный, тепло дышащий конь, ставший живой границей между двумя мирами — хрупким, израненным миром эльфийского принца и суровым, земным миром человеческого короля. Леголас не поднимал головы. Его пальцы, запутавшиеся в конской гриве, замерли. Вся его фигура выражала такое отчаянное желание стать невидимым, раствориться в ночных тенях под старым дубом, что Арагорну на миг показалось, будто перед ним сидит не бессмертный воин, а бледный призрак прошлого. Молчание затягивалось, становясь густым и тяжелым, как мордорский дым. Следопыт понимал: ждать ответа сейчас бесполезно. Эльф не заговорит первым. В его системе координат любое слово сейчас было бы признанием окончательного поражения. Поэтому Арагорн заговорил сам. Спокойно, негромко, ведя тот самый монолог, который сейчас был необходим им обоим. Его голос звучал ровно, убаюкивающе, сливаясь с ночным шумом листвы и далеким пощелкиванием лагерного костра. — Когда закончилась Война за Кольцо, и Черные Врата пали, я думал, что самое страшное позади, — начал Арагорн, глядя куда-то мимо Леголаса, в раскинувшуюся перед ними ночную долину. — Я думал, что надеть корону и принять присягу Гондора — это финал долгого пути. Но знаешь, что оказалось самым сложным, мой друг? Самым сложным оказалось научиться жить без меча в руке. Когда ты десятилетиями засыпаешь с мыслью о том, откуда прилетит стрела, тишина мирного времени начинает казаться оглушительной. Она пугает больше, чем орочий вой. Она заставляет искать врагов там, где их нет. И винить себя за то, что ты выжил, когда другие остались в земле. Леголас едва заметно повел плечом, но по-прежнему не поднимал глаз. Жеребец под его руками глубоко, шумно вздохнул, переведя взгляд огромного карего глаза на Нуменорца. — Ты говоришь, что подвел отца, подвел свой народ, потому что сегодня твоя рука дрогнула, — продолжал Арагорн, и в его голосе проступила глубокая, вековая мудрость человека, который сам слишком долго нес груз чужих ожиданий. — Но ты судишь себя законами войны, которая уже прошла. Мир изменился, Леголас. Тьма повержена. И даже если это стоило тебе части твоей прежней легкости, даже если твои шрамы — и те, что на теле, и те, что глубоко внутри — больше никогда не позволят тебе беззаботно смеяться в лицо опасности... пусть так. Принц шевельнулся. Его пальцы судорожно сжались на жестких волосах конской гривы. Слова Арагорна били точно в цель, сдирая фальшивую эльфийскую броню и обнажая то, в чем Леголас боялся признаться самому себе: страх перед будущим, в котором он больше не будет идеальным защитником. — Пусть, — весомо и твердо повторил Арагорн, подаваясь чуть вперед и заглядывая под золотистую челку друга. — Если сегодня, или завтра, или через сотню лет ты решишь, что с тебя хватит крови и железа... если ты навсегда сложишь свой лук и парные кинжалы в сундук — никто не назовет тебя никчемным. Наступило мирное время, Леголас. Время, которое мы отвоевали в том числе и твоей кровью. Земля Белого Древа и леса твоего отца больше не нуждаются в вечных солдатах. Они нуждаются в тех, кто умеет созидать. Арагорн протянул руку и аккуратно коснулся ладони Леголаса, силой своей теплой, мозолистой руки заставляя его отпустить гриву коня. — Посмотри на Итилиэн. Эти земли истощены, они отравлены вековой скверной, сады выжжены, а деревья умирают от тоски по свету. Смертные люди не умеют лечить землю так, как это делаете вы. Им не под силу услышать плач увядающего леса или вернуть жизнь мертвым камням крепостей. Ты приехал сюда помогать мне восстанавливать Гондор. Так неужели ты думаешь, что твоя ценность измеряется только количеством убитых орков? Твой народ — это не просто армия лучников. Это зодчие, поэты, садоводы, хранители живого мира. Ты можешь сделать так много, Леголас. Ты можешь вырастить новые леса там, где Саурон оставил лишь пепел. Ты можешь научить людей видеть красоту звезд так, как ее видите вы. Твой путь не закончился у ворот Минас Моргула. Он только начинается. И на этом пути тебе больше не нужно быть безупречным воином. Тебе нужно быть просто собой. Моим другом. Братом. Эльф наконец поднял голову. В лунном свете его лицо казалось высеченным из белого мрамора, а по щекам, оставляя блестящие дорожки, медленно катились слезы. Но в потемневших глазах, где еще час назад царил первобытный, удушливый ужас, теперь теплился слабый, но чистый огонек. Он смотрел на Короля Гондора, на человека, который сейчас даровал ему самое ценное — право на слабость. Право не быть идеальным принцем. Право просто жить дальше. Арагорн поднялся, отряхивая ладони от сухой травы, и протянул эльфу руку: — Вернемся в лагерь. Гимли, кажется, уже собирался идти нас искать с факелом и топором наперевес. Леголас медленно перевёл взгляд с протянутой ладони Арагорна на массивную, теплую голову коня, которая всё так же мирно и тяжело покоилась на его коленях. Жеребец даже ухом не повел на слова Короля, лишь сладостно посапывал, подставив бок под лунные лучи и всем своим видом показывая, что его абсолютно устраивает эта импровизированная подушка. Впервые за этот бесконечный, изматывающий день на губах принца появилась слабая, но настоящая, лукавая эльфийская улыбка. — Мне жалко его поднимать, — тихо, с едва заметным смешком произнес Леголас, бережно потрепав коня между ушей. — Он так долго терпел мое упрямство, что, кажется, заслужил этот отдых. Арагорн замер на секунду, оглядывая эту живописную картину, а затем негромко усмехнулся, качая головой. Поняв, что крепость капитулировала, но отступать с насиженного места не торопится, Следопыт без лишних слов сел обратно на траву, поудобнее вытягивая ноги. — Что ж, — с улыбкой вздохнул Нуменорец, устраиваясь напротив друга. — Раз уж принц Лихолесья и его верный конь решили захватить эту поляну, Королю Гондора ничего не остается, кроме как составить им компанию. В конце концов, под звездами Итилиэна спится ничуть не хуже, чем в палатке. Главное — чтобы Гимли не съел всю похлебку в одиночку от злости. Леголас тихо рассмеялся, и этот чистый, звенящий звук наконец-то разогнал остатки моргульского тумана над их головами. Опустив руку на шею коня, он откинулся спиной на ствол старого дуба и впервые за долгое время посмотрел на далекие, мерцающие в вышине звезды без страха перед грядущим днем. * Тишину Итильенской ночи, едва успевшую воцариться над поляной, бесцеремонно нарушил тяжелый, сердитый топот кованых сапог и яростный хруст ломающихся под ногами сухих веток. Спустя мгновение из темноты, сердито сопя и размахивая походным черпаком точно боевым топором, вывалился Гимли. Его густая борода растрепалась, а из-под насупленных кустистых бровей метались грозовые молнии. — Ну и ну! Какая дивная картина! — в сердцах проворчал гном, останавливаясь в паре шагов и упирая руки в бока. — Король Воссоединенного Королевства и наследный принц лесного королевства устроили здесь тайное ночное свидание с лошадью, а старого Гимли оставили сторожить лагерь и отбиваться от ночных бабочек! Почему этот несносный эльф опять сбежал, едва я отвернулся к костру? Я, между прочим, битый час разливал похлебку, которая уже успела покрыться ледяной коркой, пока вы тут прохлаждаетесь и считаете звезды! Леголас, всё еще державший руку на загривке своего коня, виновато и вместе с тем лукаво прикусил губу, пряча улыбку, а Арагорн лишь тихонько рассмеялся, жестом приглашая гнома присоединиться к их импровизированному военному совету на траве. — Не шуми, Гимли, — мягко проговорил Следопыт, похлопывая ладонью по свободной кочке рядом с собой. — Мы не сбегали. Мы просто охраняем сон этого благородного животного, которое проявило куда больше житейской мудрости, чем мы все вместе взятые. Садись. Похлебку мы съедим на рассвете. Гном еще пару минут демонстративно пыхтел, ворчал себе под нос заковыристые ругательства на кхуздуле и обещал, что ноги его больше не будет в этих эльфийских краях, но устоять перед мирной, теплой атмосферой, воцарившейся под старым дубом, не смог. Сорвав с плеча плотный шерстяной плащ, он с кряхтением уселся на землю, сердито поджав под себя короткие ноги и устроившись прямо между Арагорном и Леголасом. В итоге все втроём сидели на мягкой траве, укрытые от всего остального Средиземья раскидистой кроной векового дерева. Ночные страхи, паника у ворот, тяжелые воспоминания о пытках и кандалах — всё это постепенно отступало, растворяясь в тихом шепоте листвы и мерном, успокаивающем дыхании коня. Они разговаривали — сначала тихо и неохотно, делясь короткими воспоминаниями о былых походах Братства, затем всё более открыто. Арагорн травил байки о своих былых скитаниях на юге, Гимли со знанием дела критиковал гондорскую кладку разрушенных крепостей, а Леголас просто слушал, чувствуя, как внутри него, лиг за лигой, затягивается тот страшный, невидимый шрам, что оставила Тьма. Однако дорожная усталость и сытный ужин у костра, который гном всё-таки успел поглотить в одиночку, быстро взяли свое. Не прошло и часа, как сердитые тирады Гимли начали становиться всё короче и бессвязнее. Голова его в тяжелом шлеме стала мерно клониться к плечу, глаза закрывались, и в какой-то момент сын Глоина с глухим, тяжелым стуком напрочь завалился набок, привалившись своей широкой, закованной в кольчугу спиной прямо к массивному, теплому боку лежащей лошади. Леголас замер, испугавшись, что от такого бесцеремонного вторжения чуткий скакун встанет на дыбы и перетопчет их лагерь. Но королевский конь Лихолесья лишь недовольно косо посмотрел на упавшее на него бородатое недоразумение, глубоко, мученически вздохнул через ноздри и... остался лежать. Лошадь стойко и с поистине эльфийским терпением приняла на себя всю немалую тяжесть гнома, словно понимая, что этот ворчливый коротышка — тоже часть их странной, нелепой, но нерушимой компании. Еще через пару минут предгорья Итилиэна содрогнулись: Гимли, окончательно провалившись в глубокий сон, начал громко, оглушительно и с явным удовольствием храпеть на всю округу, выводя такие замысловатые рулады, что листья на дубе, казалось, начинали дрожать в такт его дыханию. Леголас и Арагорн переглянулись через лежащую тушу коня и одновременно, не сговариваясь, беззвучно рассмеялись, прикрывая рты ладонями, чтобы не дай Валар не разбудить своего грозного стража. Обиды, стыд и страх окончательно покинули поляну. Под этим звездным небом, под аккомпанемент гномьего храпа и конского сопения принц Лихолесья наконец-то почувствовал, что он дома. В кругу тех, кто никогда не заставит его выбирать между мечом и страхом.

***

К утру под сенью старого дуба развернулась картина, которую вряд ли решился бы описать хоть один гондорский летописец, побоявшись обвинений в умышленном подрыве авторитета королевской власти. Ночная прохлада, сырость, поднимающаяся от травы, и оглушительный, мерный храп Гимли сделали свое дело: границы и условности окончательно стерлись. Спали на бедной лошади втроем. Ну, так случайно вышло. Сначала Арагорн, устав подпирать спиной жесткий ствол дерева, незаметно для себя соскользнул вбок, ища плечом хоть какой-то источник тепла, и уткнулся лбом в мягкую конскую гриву. Леголас, чья голова до этого покоилась на шее скакуна, во сне инстинктивно придвинулся ближе, спасаясь от утреннего тумана, и устроился щекой прямо на плече Следопыта. Ну а Гимли и вовсе не менял позы — он как врос с вечера в конский бок, так и проспал до рассвета, используя брюхо благородного животного вместо огромной, меховой перины и периодически укрывая эльфийского принца полой своего тяжелого гномьего плаща. Жеребец всю ночь дышал глубоко и размеренно, работая для этой странной компании живой, надежной печкой. Но идиллия не могла длиться вечно. Стоило первым золотистым лучам солнца пробиться сквозь густую листву и согреть землю, как утренняя прохлада рассеялась, а вместе с ней испарилось и королевское терпение скакуна. Животное открыло большой карий глаз, оглядело навалившуюся на него кучу-малу и недовольно, возмущенно фыркнуло, пустив струю пара из ноздрей. Хватит. Долг вежливости перед союзниками Лихолесья был выполнен сполна, но наступал день, и терпеть на своей благородной шкуре кого-то, кроме собственного принца, конь больше не собирался ни единой секунды. Резким, мощным волнообразным движением крупа и спины жеребец скопом спихнул с себя весь этот тяжелый «балласт». — Разрази меня гром! Обвал! — спросонья истошно завопил Гимли, когда его весомая фигура в кольчуге кубарем покатилась по траве, запутавшись в собственном плаще и бороде. Гном с размаху приземлился на зад, ошарашенно хлопая глазами и пытаясь понять, откуда в Итилиэне взялось землетрясение. Арагорну повезло чуть больше — как опытный следопыт, он среагировал на движение шкуры на долю секунды раньше, но всё равно не удержался и неуклюже повалился вбок, едва успев подставить руки, чтобы не влететь лицом прямо в сухой корень дуба. Король Гондора сел на траве, растрепанный, с застрявшими в волосах сухими листьями, и ошалело уставился на взбунтовавшуюся скотину. При этом Леголаса конь даже не подумал потревожить. В то самое мгновение, когда его спина избавлялась от смертных, скакун аккуратным, на удивление плавным коротким движением массивной шеи просто придержал голову принца, мягко пересадив его пониже на сгиб собственного переднего колена. Избавившись от лишнего груза, довольный жеребец упрямо и демонстративно лег обратно на землю. Он скрестил ноги, шумно выдохнул прямо в лицо Арагорну и демонстративно поменял позу, вытянувшись вдоль ствола дуба так, чтобы свободного места рядом вообще не осталось. Всем своим победоносным видом конь давал понять: аудиенция для чужеземцев окончена, а принц остается при нем. Леголас от всей этой суматохи окончательно проснулся. Он сидел, облокотившись на конское плечо, переводя взгляд с сердитого, отряхивающего бороду Гимли на взъерошенного Арагорна, и впервые за долгое время рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Солнечный свет дрожал в его золотых волосах, и в этом смехе больше не было ни капли ночной темноты. — Ну и скотина у тебя, парень! — ругался Гимли, с трудом поднимаясь на ноги и грозя коню кулаком. — Никакого уважения к ветеранам Войны за Кольцо! Насмерть ведь чуть не раздавил, мешок с овсом! — Он просто помнит, кто его кормит сахаром, Гимли, — улыбнулся Леголас, ласково гладя коня по бархатным ноздрям. Жеребец в ответ довольно зажмурился, победоносно косясь на смертных. Арагорн, качая головой, поднялся на ноги и принялся выбирать траву из волос. На сердце у него было легко и спокойно. Посмотрев на улыбающегося, живого Леголаса, Король понял, что Итилиэн они сегодня обязательно начнут восстанавливать. И этот поход они точно выиграют. Пока они неторопливым шагом возвращались обратно к палаткам, солнце уже окончательно поднялось, заливая Итилиэн ярким весенним светом. Гимли шел чуть впереди, то и дело сердито оборачиваясь на весело шагавшего коня, который то и дело норовил шумно выдохнуть гному прямо в затылок. — Слушай, парень, — не выдержал наконец Гимли, поправляя на плече свой тяжелый топор. — Откуда у вас, эльфов, вообще берутся такие умные лошади? Клянусь подгорными чертогами, этот твой мешок с овсом соображает получше некоторых моих сородичей в Эреборе. Леголас улыбнулся, перехватывая поводья поудобнее, и ласково потрепал жеребца по крутой, шелковистой шее. — Их почти с самого рождения дрессируют в наших конюшнях, — спокойно ответил принц, и в его голосе прозвучала привычная гордость за свой лесной край. — Наш народ веками учится понимать язык зверей и птиц. А некоторых лошадей выращивают специально для членов королевской семьи. Их обучают чувствовать всадника, понимать его без слов, по одному лишь движению руки или вздоху. — И всё же, до чего умная животинка, — покачал головой гном, удивленно крякнув. — Чтобы лошадь сама решала, кого ей с себя спихивать, а кого на коленях баюкать... Чудеса, да и только. Леголас лишь улыбнулся в ответ, но про себя подумал совсем о другом. «Это подарок отца», — пронеслось в его мыслях, и к горлу внезапно подкатил теплый, щемящий ком тоски по родному дому. Трандуил лично выбирал этого жеребца для сына перед самым его отъездом в Гондор. Владыка Лихолесья тогда ничего не сказал — просто передал поводья и сухо кивнул, но сейчас, вспоминая ночную заботу коня, Леголас едва сдерживал улыбку. Иногда ему казалось, что отец самолично, каким-то тайным эльфийским чародейством запрограммировал это животное под определённые качества. Словно Трандуил заранее знал, что его сыну в чужих землях понадобится кто-то настолько же упрямый, гордый и заботливый, способный силой удержать принца на земле, когда его разум снова попытается утянуть Тьма.