Часть 7

На высоком балконе южного крыла было тихо. Солнечные лучи бережно грели бледную, исхудавшую кожу Леголаса, пока он сидел в глубоком кресле, укутанный в мягкие меховые одеяла. Вокруг него больше не было суеты, но негласный... присмотр чувствовался во всем. Стоило ему пошевелиться, как в тени галереи тут же мелькал силуэт бдительного лорда Элронда, готового прийти на помощь, или бесшумно замирал кто-то из верных стражников. Силы возвращались в израненное тело. Медленно, по капле, словно весенний сок в поврежденном бурею дереве. Леголас уже мог сам держать ложку, мог подолгу сидеть, вертя в пальцах мелкие предметы, и даже сам, опираясь на подлокотники, вставал, чтобы пересесть на постель или в это кресло. Но ходить... ходить он всё еще не мог. Трандуил лично попросил мастеров изготовить для сына легкие костыли из прочной древесины белого ясеня, обитые мягкой кожей. Леголас упрямо пытался ходить сам. С тем самым несгибаемым упорством, с каким когда-то выводил кривые буквы на пергаменте, он сжимал пальцами перекладины и делал шаг. Но искалеченная нога каждый раз предательски подкашивалась, мышцы отказывались служить, и он с глухим стуком валился на каменные плиты. В последний раз всё закончилось совсем скверно: упав, Леголас сильно ударился подбородком о деревянную опору и до крови прикусил язык. После этого лорд Элронд забрав костыли, временно запретил любые попытки вставать. «Твоему телу нужно время, чтобы вспомнить себя, не переживай сильно», — тихо сказал тогда Трандуил, утирая кровь с его губ. И теперь Леголасу оставалось только сидеть. Но он мог вертеть в руке отцовский кинжал... Что ж, это было уже хоть что-то. Пальцы слушались безупречно. Настоящая лихолесская сталь, украшенная тонкой серебряной вязью в виде переплетенных ветвей боярышника, привычно и тяжело ложилась в ладонь. Она была холодной, но для принца этот холод ощущался роднее любого тепла. Этот кинжал отец подарил ему много веков назад. В тот самый день, когда юный, сияющий Леголас, едва сдерживая дрожь от распиравшего его восторга, впервые надел зеленый колет и официально вступил в ряды королевской пограничной стражи. Он помнил, как Трандуил, со всей своей величественной строгостью, закрепил этот клинок на его поясе, а потом, оставшись наедине, крепко сжал его плечи и тихо сказал: «Я горжусь тобой, ион нин». Леголас тогда готов был горы свернуть. Он чувствовал себя самым сильным, самым быстрым, самым непобедимым воином во всем Средиземье, способным защитить каждый куст в отцовском королевстве. Он был так безгранично горд собой. Сейчас... нет. Леголас опустил взгляд на свои худые колени, скрытые пледом. Прокрутив кинжал обратным хватом, он поймал пальцами свое тусклое отражение в лезвии. Тот гордый молодой воин остался там, в счастливом прошлом, до того, как черные стены Минас Моргула и орочьи цепи сломали его жизнь. Сейчас он чувствовал себя лишь обузой. Калекой, который не способен даже пройти три шага без того, чтобы не расшибить себе лицо на глазах у заботливого отца и лекарей. Тяжелый вздох сорвался с его губ, и принц крепко зажмурился, до белых кулаков сжимая рукоять отцовского подарка. Сталь не могла вернуть ему силу ног, но она была единственным, что еще напоминало ему, кем он был до того, как в его мир пришла тьма. Отражение в лезвии кинжала было смутным, смазанным, но даже оно заставило Леголаса болезненно вздрогнуть. Он сам не заметил, как это произошло, но начиная с самого Минас-Тирита и далее — на протяжении всего долгого, мучительного пути домой и первых недель в Лихолесье — он ни разу не видел своего лица. То ли случайно так совпадало, то ли... то ли все вокруг делали это специально. Рядом с ним не было ни единого зеркала. В его покоях они исчезли, на походных стоянках их никто не доставал. Окружающие создали вокруг него плотный вакуум, оберегая от собственной внешности. Он увидел себя только недавно. Старая няня, та самая, что когда-то подкупала его деревянными уточками, а теперь со слезами на глазах выхаживала его после плена, случайно оставила свое маленькое серебряное зеркальце на прикроватной тумбочке и ушла по делам. Леголас, оставшись один, со скуки потянулся к нему. То, что он там увидел, едва не лишило его рассудка. Леголас тогда плакал так отчаянно и горько, как не плакал, наверное, с самого детства. Он задыхался от слез, уткнувшись в грудь Трандуила, пока отец, бледный и сжимающий зубы от ярости на невнимательную прислугу, крепко держал его, баюкал и пытался успокоить, шепча, что всё это пройдет. Да, тогда принцу наконец-то стало понятно, из-за чего от него так тщательно скрывали все зеркала. Из серебряного оклада на него взглянул чужак. Изможденное, бледное лицо с заострившимися скулами, на котором огромными, мертвыми пятнами выделялись потемневшие от усталости глаза. Но страшнее всего были следы... Тонкие, рваные шрамы, пересекающие некогда безупречную кожу эльфийского принца — память о пыточных застенках, где черное железо орков не щадило ничего. От былого сияния Лихолесского принц, чьей красотой восхищались в Ривенделле и Лориэне, не осталось и следа. Тьма Мордора выжгла её, оставив лишь изломанную тень. После этого Леголас еще пару дней вообще не вылезал из-под тяжелого мехового одеяла. Он наотрез отказывался показываться миру, погрузившись в глухую, удушающую депрессию. Никакие уговоры Трандуила, никакие мягкие слова Элронда не могли заставить его откинуть ткань. Пока за дело не взялся Гимли. Гном, которого совершенно не волновали тонкие эльфийские материи и этикет, бесцеремонно пришел в его покои, сдернул одеяло и в своей привычной, громкой и ворчливой манере заявил, что Леголас страдает глупостями. Гимли долго распинался, мешая ругательства на кхазали с суровыми утешениями, и упрямо доказывал, что даже с этими шрамами и бледным видом этот остроухий «всё еще много прекраснее любого самого статного гнома под Поднебесьем, так что нечего зря переводить королевские слезы». Эта искренняя, топорная гномья верность тогда заставила Леголаса впервые за долгое время слабо, вымученно улыбнуться и всё-таки явить себя лекарям. Но сейчас, сидя на балконе и крутя в руках кинжал, Леголас снова погружался в темные мысли: как бы Гимли ни шутил, как бы ада ни уверял его в обратном, принц видел правду. Всё равно жалкое зрелище. Бывший капитан стражи, бывший член Братства Кольца, который не может ходить, чье лицо покрыто отметинами врага, а руки дрожат от долгого сидения на месте. Он снова перевернул кинжал, пряча лезвие в складках одеяла, чтобы больше не смотреть на того, кем он стал. Когда Трандуил ступил на балкон, у него на мгновение остановилось сердце. Века, прожитые в битвах, и тысячи увиденных смертей не смогли подготовить его к этой картине: его изломанный, замкнутый в своей боли сын сидит один, укутанный в одеяла, и судорожно сжимает в руках обнаженное лезвие клинка. В глазах Короля Севера, всегда таких холодных и расчетливых, плеснул первобытный, дикий ужас. Он чуть не свалился там же, на пороге, едва не потеряв опору под ногами от этого леденящего страха. В одно мгновение, смазанной серебряной молнией, Трандуил подлетел к креслу сына. Его руки, обычно такие грациозные, сейчас мелко дрожали, когда он рванулся вперед, готовый перехватить, отобрать, закрыть собой. — Леголас! — вырвалось из его груди хриплым, сорванным шепотом, в котором не осталось ничего от королевского величия — только паника испуганного отца. Принц от этого резкого звука вздрогнул и недоуменно, совершенно растерянно посмотрел на него. Его голубые глаза, еще секунду назад полные тоски, округлились от удивления. Он перевел взгляд с тяжело дышащего, бледного отца на кинжал, который просто мирно лежал на его коленях острием наружу, и обратно.. Трандуил замер, нависая над креслом. Внимательный, сканирующий взгляд Короля впился в руки сына, проверяя каждую пядь кожи — цела ли, нет ли крови? Поняв, что ничего плохого с собой Леголас делать... вроде бы не хотел, а клинок — лишь осколок памяти о былых временах, Владыка судорожно, со свистом выдохнул. Страх отступил, оставляя после себя звенящую пустоту и слабость в коленях. Трандуил слегка успокоился, хотя его сердце всё еще бешено колотилось о ребра, как пойманная птица. Он медленно опустился на корзину с ветошью, стоявшую рядом, совершенно забыв про этикет, и закрыл лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. — Ада?.. — тихо, хрипло позвал Леголас, и в его голосе проскользнули те самые виноватые нотки из далекого детства, когда он приносил отцу испорченный чернилами пергамент. — Ты... ты чего? Трандуил медленно опустил ладони от лица. Бледность еще не сошла с его королевских щек, а в глубине серых глаз все еще дрожали отголоски того панического ужаса, который едва не лишил его рассудка. Он протянул руку и аккуратно, едва ощутимо коснулся пальцев сына, лежащих на рукояти клинка. — Ничего, — выдохнул Король Севера, и этот вздох показался тяжелее, чем плиты Дол Гулдура. — Напугал ты меня. Просто... очень сильно напугал. Леголас сначала нахмурился, недоуменно переводя взгляд с бледного лица отца на блестящую сталь на своих коленях. В его измученном, уставшем разуме мысли ворочались медленнее обычного, цепляясь за осколки воспоминаний. Кинжал. Оголенная сталь. Паника отца. И вдруг... понимание ударило его, словно ледяная волна. Картинка сложилась. Он вспомнил свои первые дни после возвращения, те глухие, черные ночи, когда петля отчаяния затягивалась на его шее так туго, что дышать было невозможно, и те страшные, безмолвные клятвы, которые Трандуил буквально вырывал из него вместе со слезами. — Я... — Леголас судорожно сглотнул, и его пальцы сами собой разжались, позволяя кинжалу безвредно соскользнуть глубже в складки мехового одеяла. — Я обещал тебе тогда, что не буду... Я держу слово. Трандуил грустно, но бесконечно ласково улыбнулся, качая головой. Он накрыл ладонь сына своей — теплой, широкой, надежной, точно такой же, какой качал его много веков назад после страшных сказок учителя. — Я знаю, знаю и верю тебе, — тихо ответил Владыка. — Но я ничего не могу с собой поделать. Это... родительский инстинкт, ион нин. Он сильнее логики, сильнее приказов и даже сильнее королевского разума. Когда дело касается твоего ребенка, страх рождается раньше, чем ты успеваешь подумать. Сын смотрел на него, странно и часто моргая, словно пытался осмыслить эти слова. Для него, великого воина, прошедшего сквозь огонь трех эпох, капитанское ратное мышление всегда было ясным: есть угроза — есть защита. Но эта иррациональная, щемящая отцовская тревога, не подчиняющаяся никаким законам военного дела, всё еще оставалась для него загадкой. Трандуил, заметив этот растерянный взгляд, мягко щелкнул его по кончику носа. — Вот станешь отцом — сам всё поймешь. Леголас забавно скорчил рожу, приподняв брови и так выразительно скривив губы, что это без слов говорило: «Кто? Я? Отцом?! Да ты шутишь, ада!» Сама мысль о том, что он, вечный лесной бродяга, капитан стражи, привыкший ночевать на ветках деревьев под открытым небом, может сидеть в покоях и качать какого-то крошечного эльфа, показалась ему совершенно абсурдной и далекой от реальности. Но за этой забавной гримасой быстро, как набегающая туча, скользнула горькая, удушливая тень. Леголас опустил голову, и его плечи под тяжелым пледом снова понуро опустились. — Кому я вообще могу быть родителем... — едва слышно, с глубокой, незаживающей тоской прошептал он, уставившись на свои неподвижные колени. А в мыслях набатом застучала безжалостная, ранящая правда: «Я сейчас сам как ребенок. Беспомощный, слабый комок, который не может сделать и трех шагов без того, чтобы не упасть и не расшибить подбородок. Отец умывает меня, гном развлекает, лорд Элронд следит за каждым моим вздохом. Каким родителем может быть тот, кто сам нуждается в няньках?»

***

***

Каждый шаг давался с таким трудом, словно Леголас заново учился дышать, но упрямства в Лихолесском принце всегда было больше, чем благоразумия. Прогресс двигался черепашьим шагом, по миллиметру отвоевывая израненное тело у небытия. Теперь, опираясь на один костыль из белого ясеня и крепко держась за чье-то надежное предплечье, он мог самостоятельно преодолеть это колоссальное, бесконечное расстояние — от постели в глубине покоев до залитого солнцем южного балкона. Обычно эту добровольную вахту делили между собой Арагорн и Гимли. Король Воссоединенного Королевства и Государь Блистающих Пещер наотрез отказались возвращаться в свои земли, пока их эльфийский брат не встанет на ноги. Если Владыка Трандуил не уводил сына подальше в чащу — туда, где вековые буки нашептывали древние исцеляющие песни, а лесной воздух выжигал из легких яд Минас Моргула, — друзья неотлучно находились рядом. Они всеми силами пытались его развлекать: Арагорн приносил редкие свитки и бесконечно рассказывал о перестройке Минас Тирита, а Гимли с жаром рассуждал о резных залах под Хельмовой Падью, размахивая руками и заставляя Леголаса слабо улыбаться. Сам принц, глядя на них, тихонько ворчал про себя, что им здесь, в чужом и слишком зеленом для них Лихолесье, по сути, просто больше нечем заняться. Дворец Синдар казался гному слишком тесным из-за обилия корней, а человеку — слишком оторванным от мирских забот Эриадора. Леголас старательно уверял себя в этой глупой мысли. Ему так было легче. Это успокаивало эльфийскую гордость и помогало не сгорать от удушающей, жгучей неловкости всякий раз, когда его в очередной раз ловили под мышки в миллиметре от пола, если слабая нога предательски подкашивалась от малейшей усталости. Хотя бы садиться на кушетку он мог сам — без чужой помощи переносил вес тела, и это уже казалось маленькой победой. Но удержать на весу что-то тяжелее этого самого костыля — нет. Правая рука, на которую в детстве пришлось столько царапин, теперь слушалась хуже. Поднять ясеневую опору над полом Леголас не мог: пальцы слабо соскальзывали со шлифованного дерева. Всё, на что его хватало — это медленно, скрежеща зубами от напряжения, волочить костыль за собой по каменным плитам, пока левая, здоровая нога делала короткий шаг вперед. Но сидеть на месте, когда за окном шумел родной лес, было выше его сил. Он правда пытался ходить сам. Стоило друзьям отвлечься на споры о картах, а Трандуилу уйти на совет, как Леголас стискивал зубы, хватался за ясень и упрямо толкал себя вверх. Обычно эти тайные вылазки заканчивались одинаково — глухим стуком падающего дерева и шорохом одеял. Но сегодня всё закончилось особенно скверно: нога подвернулась, костыль выскользнул вперед, и принц с размаху приложился лицом о собственное тренировочное оружие, стоявшее у стены, заработав сочную, наливающуюся багровым синеву на скуле и глубоко рассеченную губу. Дворцовые лекари еще не успели прибежать, а Гимли уже вовсю гремел на весь балкон, сердито расхаживая взад-вперед и сотрясая густую бороду. — Вот и куда ты полез, остроухий? Расшибиться совсем хочешь?! — ворчал гном, и в его громовом голосе паника читалась отчетливее, чем злость. — Знаешь же, что нога тебя не держит! Нет, всё равно встает, всё равно лезет куда не просят! Ты упрямый, как осел из Эребора, Леголас! Ты... — Гимли, хватит, — негромко, но весомо перебил его Арагорн. Следопыт опустился перед кушеткой на одно колено, аккуратно касаясь пальцами подбородка эльфа, чтобы осмотреть новую рану. В глазах Короля Людей читалась такая глубокая, понимающая тоска, что Леголас поспешно отвернулся. Принц скучающе и нарочито равнодушно сидел на мягкой кушетке, полностью укутавшись в тяжелый плащ. Положив подбородок с разбитой, сочащейся кровью губой прямо на круглую перекладину костыля, он безучастно смотрел куда-то сквозь перила балкона — туда, где над кронами деревьев кружили лесные птицы. Тонкая струйка крови медленно бежала по его подбородку, пачкая светлое ясеневое дерево, но Леголас даже не пытался её вытереть. Ему было невыносимо скучно слушать их нотации, но еще сильнее ему было больно от понимания: тот самый воин, который когда-то прыгал по веткам Лихолесья, сейчас не может даже переступить порог без того, чтобы не расквасить себе лицо. Он замер, превратившись в бледное, изломанное изваяние, упрямо пряча за напускным безразличием бурю из стыда и бессильной юношеской злости на собственное немощное тело.

***

Холодный каменный пол дворцовых переходов Лихолесья обжигал босые ступни, но Леголасу это было даже на руку — ледяная свежесть плит хоть как-то проясняла затуманенный тоской разум. Обуться самостоятельно у него так и не получилось. Наливающаяся багровой синевой лодыжка и распухшие после утреннего падения суставы, будь они трижды прокляты, наотрез отказались протискиваться в узкие, плотные голенища кожаных сапог. Натягивать их через силу означало признать поражение от дикой боли, а этого принц позволить себе не мог. Поэтому он ковылял босиком. Ковылял медленно, с трудом, буквально вжимаясь правым плечом в неровную, шероховатую поверхность стены, покрытую тонкой резьбой в виде раскидистых крон. Скука и удушающее ощущение собственной беспомощности выгнали его из постели. Лежать в четырех стенах, считая трещины на потолке, стало невыносимо, а звать на помощь Арагорна, Гимли или, упаси Эру, слуг — не хотелось до зубовного скрежета. Опять начались бы эти жалостливые взгляды, вздохи и упреки. Правда, если его поймает лорд Элронд, великий целитель будет злиться так, что стены дворца задрожат. И не только он. Ада, если узнает, тоже не погладит по голове за такие ночные прогулки. Но Леголас честно старался быть аккуратным. Стена служила ему дополнительной, надежной опорой, помогая удерживать равновесие и не выронить из левой руки злосчастный ясеневый костыль. Добраться до этого самого костыля было отдельным, унизительным подвигом — принцу пришлось прилично проползти по ковру на коленях, потому что Арагорн перед уходом предусмотрительно убрал деревянную опору в самый дальний угол покоев. Следопыт думал, что так убережет друга от новых травм, но совершенно не учёл одного простого факта: в своем ослином, абсолютном упрямстве они втроем — и человек, и гном, и эльф — были похожи как родные братья. Запреты и препятствия лишь разжигали в Леголасе глухую, яростную гордость. Внезапно из густой тени бокового ответвления коридора донесся мягкий, шорох шагов, и негромкий голос заставил Леголаса ощутимо вздрогнуть: — Ваше Высочество?.. Принц едва не выронил костыль от неожиданности. Внутри всё болезненно сжалось не столько от испуга, сколько от горького разочарования в самом себе. «Надо срочно работать над чутьем, — мысленно, со злостью приказал себе Леголас, пытаясь унять затрепетавшее сердце. — Окончательно оглох в этих подземельях. Раньше я слышал шаг паука за три лиги, а теперь пропустил взрослого воина в двух шагах...» Перед ним стоял один из молодых стражников ночного патруля — подтянутый, в легком кожаном доспехе, с коротким луком за плечами. Эльф смотрел на своего командира с такой смесью искреннего почтения, тревоги и замешательства, что Леголасу захотелось провалиться сквозь землю. — Вы одни... — растерянно протянул страж, опуская взгляд на бледные, исцарапанные босые ноги принца. — Вам помочь? — Не стоит, — как можно более ровным, холодным тоном ответил Леголас, стараясь выпрямиться и опереться на костыль с максимально независимым видом. Получалось скверно — разбитая губа заныла, а лодыжку прострелило острой болью. — Позвать кого-нибудь? Лорда Арагорна или лекарей? — не унимался бдительный воин. — Не надо. Не тревожь никого зря, все отдыхают, — отрезал принц, делая упрямый шаг вперед, чтобы показать, что он полностью контролирует ситуацию. Но тело решило иначе. Как на зло, именно на следующем шаге искалеченная нога предательски, со свистом подкосилась в колене. Костыль со стуком поехал по гладким плитам, равновесие испарилось в долю секунды. Если бы молодой стражник, проявив отличную гарнизонную реакцию, не метнулся вперед и не поймал его под мышки, Леголас, наверное, со всего маху рухнул бы лицом на камни, окончательно разбив многострадальный подбородок. Секунду они стояли в этой неловкой, застывшей позе. Страж бережно, но крепко удерживал вес своего принца, а Леголас хмуро смотрел в каменную стену, сгорая от жгучего, удушливого стыда. Капитан стражи, гроза орков, сейчас висел на руках у рядового бойца, как мешок с овсом. — Может... всё-таки помочь, Ваше Высочество? — тихо, с предельной осторожностью спросил эльф, не разжимая рук. Леголас медленно повернул к нему голову и перевел на парня долгий, оценивающий, тяжелый взгляд, в котором смешались капитанская строгость и капитуляция перед обстоятельствами. — Ты ведь всё равно не уйдешь и не оставишь меня здесь, да? — хрипло спросил принц. Страж, аккуратно перехватывая Леголаса поудобнее и помогая ему снова опереться на здоровый бок, виновато улыбнулся: — Если Его Величество Владыка узнает, что я видел вас в таком состоянии, босого в холодном коридоре, и просто прошел мимо... меня сошлют на дальние рубежи за государственную измену. Или за покушение на королевскую особу путем преступного бездействия. На измученных, бледных губах Леголаса впервые за эту ночь скользнула слабая, едва заметная усмешка. Разбитая губа тут же отозвалась резкой болью, но принц лишь сморщился. — Ну... зная моего отца, это весьма вероятный исход. Спорить не стану. — Да уж, более чем вероятный, — облегченно выдохнул стражник, радуясь, что командир не стал приказывать ему уйти. Он бережно подставил свое крепкое плечо под руку Леголаса, беря на себя часть его веса. — Так куда вы шли, Ваше Высочество? С помощью молодого воина, который аккуратно переносил на себя добрую половину его веса, Леголас медленно, шаг за шагом преодолевал бесконечные метры коридора. Изначально в его измученной скукой голове блуждала мысль добраться до библиотеки. Ему отчаянно хотелось зарыться в какие-нибудь древние свитки, чтобы отвлечься от ноющей боли в теле. Но, рационально и очень трезво оценив свои скромные на сегодня силы, принц вовремя понял, что туда ему путь заказан. Дорога к книжным хранилищам лежала через крутую, витую лестницу южной башни, по которой он сейчас даже ползком, цепляясь зубами за ступени, ни за что бы не добрался. Так что просторный кабинет отца оставался единственным, по-настоящему ближним и доступным вариантом, где можно было сменить опостылевшую обстановку спальни. Когда они наконец доковыляли до массивных дверей из мореного дуба, украшенных искусной серебряной вязью, Леголас осторожно отстранился от плеча своего провожатого. Он ухватился рукой за резной косяк, заменяя человеческую опору деревянной, и тихо произнес: — Дальше я сам. Спасибо тебе за помощь. Стражник растерянно моргнул, переводя взгляд с бледного лица принца на закрытые двери королевских покоев: — А... Ваше Высочество, вы уверены? Может быть, мне всё-таки довести вас до кресла? Там ведь... — Тебе туда все равно нельзя, — мягко, но с привычной командирской непреклонностью перебил его Леголас. В святая святых Владыки Лихолесья без личного приглашения не мог переступить порог ни один рядовой боец. — Да, я знаю, простите, — страж виновато опустил голову и сделал шаг назад, поудобнее перехватывая ремень лука. — В таком случае я подожду вас здесь, в коридоре. Леголас покачал головой, чувствуя, как от долгой ходьбы босиком пальцы на ногах совсем онемели: — Не нужно. Я останусь там, внутри. Ступай обратно в свой патруль и... спасибо еще раз. Не поминай лихом перед Его Величеством. — Слушаюсь, капитан, — тихо отозвался эльф. Он почтительно прижал ладонь к сердцу, отвесил короткий поклон и, стараясь ступать как можно тише, растворился в прохладной полутьме перехода. Оставшись один, Леголас на мгновение прислонился лбом к холодному дереву двери, переводя дух. Нога гудела так, словно по ней прошлась орочья телега. Но отступать было поздно. Прекрасно зная распорядок дня своего родителя и будучи уверенным, что отца сейчас точно нет в комнате — принц осторожно нажал на тяжелую серебряную ручку. Дверь подалась без единого звука — петли в замке всегда смазывали на совесть. Леголас, стараясь не переносить вес на распухшую лодыжку, боком протиснулся в образовавшуюся щель и тихо зашёл внутрь, сразу же притворяя за собой массивную створку. Кабинет Владыки встретил его привычным, знакомым с самого детства полумраком, запахом дорогого пергамента, векового дуба и едва уловимым, терпким ароматом сосновой смолы, который всегда исходил от одежды отца. Окна были приоткрыты, и сквозь них в комнату лился мягкий серебряный свет луны, дробившийся на полированной поверхности огромного письменного стола — того самого, на котором он когда-то сидел маленьким трусишкой, пока отец выманивал у него молочный зуб несуществующей синей птичкой. Слегка улыбнувшись от этих внезапно нахлынувших воспоминаний, Леголас почувствовал, как в груди разливается зыбкое, но такое приятное тепло. В этом кабинете каждый угол дышал безопасностью — тем редким чувством, которое он почти отчаялся вернуть после месяцев, проведенных в сырых, удушающих застенках врага. Стараясь ступать как можно тише, чтобы шуршание босых ног по ковру не казалось слишком громким в ночной тишине, он медленно проковылял к массивному шкафу из темного ореха. Здесь, за резными дверцами, хранились личные пергаменты и редкие книги его отца. Эльф чуть приклонил голову, бережно проводя пальцами по кожаным корешкам и увлеченно вчитываясь в тусклые золотые названия на древнем квенья, в надежде отыскать хоть что-то, чего он еще не успел прочесть за свои долгие века. Но тело, изнуренное долгим переходом по холодным коридорам, жестоко напомнило о своих границах. Израненная, слабая нога внезапно и резко подкосилась в колене. Баланс, который он так отчаянно пытался удерживать, испарился в долю секунды. Потеряв равновесие, Леголас инстинктивно взмахнул руками и судорожно схватился за первую попавшуюся полку, но пальцы соскользнули. С глухим, тяжелым шлепком он повалился прямо на пол, а его верный ясеневый костыль с громким стуком покатился по гладким деревянным половицам куда-то в сторону, подкатываясь под королевский стол. Падение вышло неловким и болезненным, но на этом неприятности не закончились. Массивная, затянутая в грубую кожу книга, за которую принц случайно дернул в попытке удержаться, вместе с парой плотно скрученных свитков с сухим, зловещим шуршанием полетела сверху. Всё это богатство непременно обрушилось бы ему прямо на голову, если бы Леголас, повинуясь старым воинским рефлексам, не успел в последний момент выставить вперед левую руку. В итоге основной удар тяжелого тома пришелся на плечо. Боль обожгла ушибленные мышцы, заставив принца болезненно зашипеть, а огромная книга с глухим, раскатистым звуком упала на ковер прямо перед его коленями, с шелестом раскрываясь где-то посередине. Пару секунд Леголас так и сидел на полу, тяжело и прерывисто дыша. Зажмурившись от досады и ноющей боли, он левой рукой потирал ушибленное плечо, а правой — вслепую шарил вокруг себя по ворсу ковра в бесплодных поисках укатившегося костыля. На глаза навернулись непрошеные слезы бессилия. Как же это было унизительно — сидеть в темноте на полу отцовского кабинета, побитым собственной неосторожностью и какой-то старой бумагой. Наконец, переведя дух и открыв глаза, он сердито перевел взгляд на несчастную книгу, которая, как на зло, оказалась огромной и толстой, словно древние всеобщие хроники Первой Эпохи. Леголас уже был готов мысленно проклясть и этот шкаф, и этот неподъемный том, но слова застряли у него в горле. Он удивленно замер, а рука, искавшая костыль, так и застыла на полпути. В тусклом серебряном свете луны, падавшем из окна, на раскрытом развороте красовался вовсе не заумный трактат по экономике Лихолесья и не сухая летопись пограничных стычек. На плотном, пожелтевшем от времени листе, аккуратно вставленный в пустую, как оказалось, страницу, красовался весьма... странный, угловатый и бесконечно наивный по своему исполнению рисунок. Леголас вгляделся пристальнее, и его сердце пропустило удар. Это были размашистые, неровные контуры угля, изображающие что-то отдаленно похожее на огромного оленя с невероятно ветвистыми рогами, на котором сидел непропорционально большой эльф в угловатой короне. Рисунок был до того кособоким и забавным, что любой придворный художник пришел бы в ужас. Но принц узнал его мгновенно. Его собственный рисунок. Тот самый, который он, будучи совсем маленьким эльфом, с гордостью притащил отцу, уверяя, что это самый точный портрет Владыки Трандуила на королевской охоте. Задержав дыхание и боясь спугнуть это странное, щемящее наваждение, Леголас дрожащими пальцами бережно перевернул тяжелую страницу. Затем еще одну. И еще одну. Под кожаным переплетом не было ни одной печатной строчки. Вся эта толстая, тяжелая книга, которую Король Севера хранил за семью замками в своем личном шкафу, была полностью, до самого последнего листка забита его, Леголаса, детскими рисунками, неловкими набросками лихолесских птиц, засушенными когда-то весенними цветами и первыми, кривыми работами по каллиграфии, где чернила то и дело расплывались уродливыми кляксами. Каждая бумажка, которую маленький принц когда-то считал выброшенной или потерянной, была бережно разглажена, рассортирована по годам и сохранена здесь с такой невероятной, трепетной любовью, какую суровый и холодный Владыка Трандуил никогда не показывал подданным. Леголас сидел на полу, напрочь забыв про разбитую губу, про ноющую лодыжку и ушибленное плечо. Он смотрел на эти пожелтевшие свидетельства своего безмятежного детства, и крупные, чистые слезы одна за другой покатились по его шрамам, капая на старые рисунки. Вся его напускная неловкость от собственной нынешней слабости вдруг показалась такой мелкой и незначительной перед лицом этой бездонной, вековой отцовской нежности, скрытой под обложкой старой книги. Мягкий, едва слышный щелчок дверного замка разорвал звенящую тишину кабинета. Леголас даже не шелохнулся. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто переступил порог. Тот молодой рядовой из ночного патруля, несмотря на всю свою искреннюю преданность капитану, всё-таки не смог уйти спокойно и нести службу с чистой совестью. Страх за жизнь босого, израненного принца и трепет перед суровым монархом перевесили — он поспешил доложить о местонахождении наследника. По комнате разнеслись размеренные, тяжелые и в то же время невероятно грациозные шаги. Этот шаг Леголас узнал бы среди тысяч других — безупречный ритм Короля Севера, чья поступь никогда не выдавала волнения, как бы сильно ни колотилось его сердце. Трандуил приблизился беззвучно, словно соткался из лунного света и теней. Полы его длинной бархатной мантии цвета утреннего тумана мягко скользнули по ковру, когда Владыка Лихолесья медленно, без лишних слов опустился рядом с сыном на корточки. В полумраке его серебряные волосы отливали сталью. Король перевел свой проницательный, глубокий взгляд сначала на раскрытую тяжелую книгу, лежащую на полу, где угли подсохшего рисунка всё еще хранили очертания кособокого оленя, а затем медленно перевел взор на самого Леголаса. С минуту они сидели в абсолютной, звенящей тишине. Слышно было только, как за открытым окном ласково шелестит листва столетних буков, да мерно, тяжело дышит уставший после долгого перехода принц. Леголас неловко поджал под себя здоровую ногу, пытаясь скрыть её от внимательного отцовского взгляда, и первым нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, сдавленно, с легкой хрипотцой: — Я думал, их выкинули... — он кивнул на раскрытый разворот. — Ну, или пустили на растопку каминов в ту суровую зиму, когда слуги наводили порядок в моих детских покоях. Трандуил едва заметно, одними уголками губ улыбнулся — горько, но бесконечно ласково. Он протянул руку и длинными, тонкими пальцами бережно коснулся края пожелтевшей страницы, словно разглаживая невидимую складку. — Как я мог их выкинуть, Листочек? — негромко, с мягкой укоризной ответил Король. — Если мне не изменяет память, ты самолично притащил мне этот пергамент в зал советов, прервав визит послов из Озерного города, и во всеуслышание заявил, что этот шедевр достоин лучшего места в королевской галерее. Ты караулил меня у дверей три дня, проверяя, куда именно я его повесил. Леголас почувствовал, как к щекам прилил жар смущения. Он отвел взгляд в сторону, уставившись на свои израненные пальцы, и тихонько фыркнул, пытаясь скрыть за иронией подступающие к горлу слезы: — Этот «шедевр» стоил разве что галереи под названием «Самые бесталанные художники Средиземья». У оленя здесь ног больше, чем у паука, а твоя корона похожа на обглоданную ветку терновника. Я совершенно не умел рисовать. Трандуил плавно покачал головой, и его серебряные локоны мягко рассыпались по плечам. — Кому как, — весомо и спокойно возразил монарх, всматриваясь в неровные угольные линии с таким благоговением, словно перед ним лежали чертежи самого Валинора. — Для сокровищницы этого замка ценность вещей измеряется не мастерством исполнения, сынок. — Мне этого... наверное, уже не понять, — Леголас грустно опустил голову, и золотистая челка закрыла его глаза. В его изломанном, уставшем разуме всё еще слишком свежи были воспоминания о собственной немощи, и он никак не мог сопоставить себя прежнего, беззаботного, с тем, кем он стал сейчас. — Поймешь, — твердо и мягко перебил его Трандуил, накрывая ладонь сына своей теплой рукой. — Обязательно поймешь, когда у тебя будут свои дети. Когда ты будешь замирать над их колыбелью и прятать в потайные ящики каждый клочок бумаги, которого коснулись их крошечные пальцы. — Отец! — вспыхнул Леголас, резко вскидывая голову. Мысль о собственном отцовстве в его нынешнем состоянии казалась ему не просто далекой, а совершенно абсурдной. Ему самому сейчас нужен был уход, какие уж тут дети. — Ну хорошо, хорошо, — снисходительно усмехнулся Владыка, ничуть не смутившись его протеста. — Эпох через пять... судя по твоему выражению лица, не раньше. Ладно. Судя по всему, эта тайная сокровищница открылась тебе совершенно случайно? Ты ведь шел сюда не за своими первыми прописями по каллиграфии. Молодой эльф неловко почесал пальцем здоровую щеку, чувствуя себя пойманным на месте преступления. Он скосил глаза на валяющийся под столом ясеневый костыль, который так сиротливо блестел в лунном свете. — Упал? — коротко, со вздохом спросил Король, и в его голосе гнев уступил место привычной, усталой родительской заботе. Принц еще более неловко кивнул, уткнувшись подбородком в воротник плаща. Король тяжело, сокрушенно вздохнул, качая головой. Он плавно поднялся на ноги, полы его мантии зашуршали, и, подхватив Леголаса под мышки с безупречной, осторожной силой, помог сыну подняться с холодного пола. Стараясь не тревожить его поврежденную лодыжку, Трандуил довел его до ближайшего глубокого кресла, обтянутого мягкой бархатной тканью, и бережно усадил, подложив под спину шелковую подушку. Убедившись, что сын устроился удобно, Король обернулся, поднял с пола тяжелый фолиант и, аккуратно закрыв его, положил на край массивного письменного стола. Он облокотился о край дерева, скрестив руки на груди, и с прищуром посмотрел на Леголаса: — И книгу эту... ты тоже с собой в полет захватил? Решил, что одному падать скучно? — Она сама, — буркнул Леголас, стараясь придать своему голосу как можно больше авторитетности. — Я просто пытался удержаться за полку, а она лежала слишком близко к краю. Она сама соскользнула. Трандуил, убирая книгу подальше от края стола, внимательно проследил за траекторией её падения в своих мыслях и нахмурился: — Она ведь... надеюсь, не на тебя сверху упала? Этот том весит как хорошая гномья наковальня Леголас еще более неловко отвел взгляд в сторону окна, внезапно проявив огромный интерес к ночным бабочкам, кружащим у стекла. Его молчание было красноречивее любых слов. Трандуил только тяжело, обреченно вздохнул, и этот вздох эхом разнесся по темному кабинету. Точно так же он вздыхал много веков назад, когда его маленький Листочек прибегал с разбитыми коленками после прыжков с вековых дубов. — Покажи, — коротко и непреклонно скомандовал Король, делая шаг к креслу сына. Леголас, по-прежнему упорно не глядя на отца и уставившись куда-то в угол кабинета, медленно потянул пальцами край плотного шерстяного плаща, выпуская воротник и обнажая израненное плечо. Зрелище заставило Короля Севера едва заметно стиснуть зубы. Увесистый старинный фолиант, затянутый в жесткую бычью кожу с тяжелыми серебряными накладками на углах, при падении пришелся точнехонько по хрупкому плечевому суставу. Тяжелая книга оставила после себя жирный, наливающийся зловещей синевой темный синяк, в самом центре которого уже проступало багрово-красное вкрапление лопнувших сосудов. На фоне бледной, исхудавшей кожи принца эта свежая отметина выглядела особенно болезненно и уродливо, соседствуя со старыми, едва затянувшимися шрамами от вражеских кандалов. Трандуил вздохнул — тяжело, обреченно, в очередной раз за эту бесконечную ночь принимая тот факт, что покой его дому только снится. — Вернемся в покои — помажем, — ровным, не терпящим возражений тоном произнес Владыка, осторожно касаясь кончиками пальцев здоровой кожи вокруг ушиба, проверяя, цела ли кость. Леголас вскинул на него быстрый, тревожный взгляд, в котором на мгновение промелькнул почти детский, суеверный страх перед строгими целителями: — Ты ведь... не скажешь Владыке Элронду? Трандуил на секунду замер, а затем его плечи чуть заметно дрогнули от беззвучного смеха. Он выпрямился, заложив руки за спину, и с легким лукавством посмотрел на своего незадачливого наследника: — Нет. Пожалуй, сдавать родного сына на растерзание мудрому правителю Ривенделла — это даже для меня совсем подло. У Элронда слишком тяжелый взгляд, когда дело касается невыполнения его строгих медицинских предписаний. Я избавлю тебя от его лекций о важности постельного режима. Леголас облегченно откинулся на шелковую подушку кресла, но тут же подозрительно прищурился, вспомнив утренний визит целителя: — Он... он тебе на меня не жалуется? — Ему и не надо жаловаться, — хмыкнул Трандуил, прохаживаясь мимо стола и убирая разбросанные свитки обратно на полки. — У него на лице всё написано всякий раз, когда он выходит из твоих покоев. Могу поспорить на половину сокровищницы, что настолько несносного, упрямого и скрытного пациента у него в Ривенделле не было за последние три эпохи. Даже смертные следопыты Дунэдайн ведут себя благоразумнее, когда ломают ребра. Договорив, Король вновь приблизился к креслу и медленно присел на корточки прямо напротив сына. Его парадная мантия живописным веером разметалась по ковру, но Трандуилу было совершенно плевать на дорогой шелк. Он протянул руки и мягко, но уверенно перехватил бледные, обнаженные щиколотки Леголаса, внимательно осматривая еще не зажившую, заметно распухшую после падения лодыжку. Пальцы Короля мгновенно ощутили сильный, неестественный холод, идущий от кожи принца. — Ноги ледяные, — помрачнев, констатировал Трандуил, и в его голосе вновь зазвенели строгие родительские нотки. — Ты бродишь босиком по подземным переходам, где сквозняки гуляют до самого рассвета. Вот заболеешь лихорадкой на почве истощения — и я тебя уже не спасу от гнева лекарей. Будешь пить горькие отвары литрами. Леголас несчастно сморщил нос, пытаясь высвободить ступни из теплых ладоней отца, но захват Короля был мягким и непреклонным: — Когда я в последний раз вообще болел? Эльфы не простужаются от простой прогулки. — Эльфы не простужаются, когда они сыты, полны сил и их внутренний свет горит ровно, — весомо и жестко осадил его Трандуил, поднимая взгляд и заставляя сына умолкнуть. — А когда тело истощено пленом, когда оно гораздо слабее, чем обычно... как сейчас — подхватить земную немочь проще простого. Даже Перворожденные угасают от холода, если теряют осторожность. Принц тяжело, сокрушенно вздохнул, признавая поражение. Спорить с очевидным и противопоставлять свое упрямство вековой медицинской логике отца сейчас не было ни сил, ни желания. Внутренний холод действительно противно покалывал пальцы ног, напоминая о собственной глупости. — Вернемся в комнату, и ты будешь делать горячие ванны для ног с хвоей и солью, — непреклонно скомандовал Владыка, поднимаясь во весь рост и подхватывая с пола укатившийся ясеневый костыль. — Но, отец, они же невыносимо горячие! — попытался было возмутиться Леголас, вспоминая суровые методы лихолесской терапии. Трандуил остановился у дверей, медленно развернулся корпусом и одарил сына таким выразительным, леденящим королевским взглядом, от которого у любого командира стражи подкосились бы колени: — Поспоришь со мной еще хоть секунду, Листочек, и я заставлю тебя залезть в эту горячую ванну полностью. Леголас мгновенно притих, забавно втянув голову в плечи и благоразумно прикусив язык. Угроза была более чем реальной — Король Севера слов на ветер никогда не бросал. Спасаться от горячей воды в его нынешнем положении было решительно невозможно. «Справедливо...» — мысленно признал принц, покорно вытягивая руки навстречу отцу, который уже подходил к креслу, чтобы бережно перенести своего упрямого, ворчащего, но такого родного ребенка обратно в тепло постели. * Тихое, мерное потрескивание догорающих в камине поленьев едва уловимо нарушало предрассветное безмолвие королевской опочивальни. За высокими, зашторенными тяжелым бархатом окнами Лихолесье медленно погружалось в тот самый глубокий, предрассветный час, когда даже птицы замирают в ожидании первых солнечных лучей. В комнате пахло подсушенной хвоей, горьковатой миррой и распаренной мятой — густой, целебный аромат всё еще поднимался от стоявшего на полу у самого кресла широкого медного таза. Прошло чуть больше двух часов с тех пор, как Владыка Севера самолично, под глухое и бесконечное ворчание своего наследника, заставил того опустить ледяные, исцарапанные ступни в обжигающе горячую воду. Трандуил бесшумно, словно соткавшись из предрассветных теней, приблизился к глубокому бархатному креслу у камина. Он мягко склонил голову набок, и его серебряные волосы скользнули по плечам, когда Король критически осмотрел раскинувшуюся перед ним картину. Леголас спал. Спал настолько крепко и беспробудно, насколько вообще может спать измученный, истощенный эльф, чей разум наконец-то, впервые за долгие месяцы, отпустил непрекращающуюся тревогу и доверился окружающим его стенам. В длинных, бледных пальцах принца всё еще была зажата та самая огромная, тяжелая книга из отцовского кабинета, которую он упрямо потребовал взять с собой под предлогом того, что «ему совершенно необходимо дочитать главу о торговых путях Третьей Эпохи». Судя по тому, как крепко он в нее вцеплялся даже во сне, трактат был либо невероятно интересным, либо сработал как лучшее усыпляющее средство, сокрушившее последние остатки эльфийского упрямства. Вода с целебными травами в тазу у его ног уже полностью остыла, подернувшись тонкой пленкой, но молодого принца это, судя по всему, нисколько не волновало. Он спал в ломаной и до безумия неудобной позе. Его золотистая голова неестественно завалилась набок, тяжело опустившись прямо на ушибленное, багровеющее свежим синяком плечо. Разодранный локоть, аккуратно перевязанный чистым шелком, упирался в резной подлокотник. Сама тяжелая книга уже давно потеряла опору, съехала по ковру его одежды куда-то к колену и держалась на честном слове. Да и сам Леголас, расслабившись во сне, медленно, но верно сползал по скользкой бархатной обивке кресла вниз. Еще пара минут такого беспамятства — и молодой принц гарантированно съехал бы со своего импровизированного трона прямо лицом в остывший таз с водой. Или на твердый пол, тут уж куда сила притяжения и инерция решили бы его приземлить. Трандуил сокрушенно, с чисто родительским вздохом покачал головой. Подумать только — великий воин, гроза пауков, грозный капитан пограничной стражи, перед чьим луком трепетали лазутчики Тьмы, сейчас выглядел как самый обыкновенный, уставший до смерти ребенок, за которым нужен был непрерывный, ежеминутный присмотр. Король шагнул ближе, двигаясь с такой безупречной грацией, что под его сапогами не скрипнула ни одна половица. Первым движением он бесконечно бережно, едва касаясь пальцами, потянул за кожаный корешок и забрал несчастный исторический трактат из расслабившейся хватки сына, откладывая его на стоящий рядом столик. Затем, перехватив Леголаса под колени, он аккуратно высунул его порозовевшие, наконец-то согревшиеся от горячей воды ступни из медного таза и осторожным движением ноги отодвинул тяжелую посудину подальше в сторону. А то ведь этот несносный Листочек и правда мог бы соскользнуть туда прямо посреди ночи, устроив во дворце грандиозный потоп и окончательно погубив остатки своей хваленой репутации. Взяв с соседней кушетки сухое, пушистое полотенце, Трандуил быстрыми, отточенными движениями промокнул мокрую кожу на ногах сына, укутывая их в тепло. После этого Владыка Лихолесья плавно наклонился над креслом. Его сильные, длинные руки привычно и надежно обхватили худое тело Леголаса — одна рука легла под спину, бережно поддерживая ушибленное плечо, вторая уверенно перехватила бедра под тяжелым шерстяным плащом. Король легко, словно пушинку, поднял спящего сына на руки, прижимая его к своей широкой груди. Леголас во сне лишь коротко, жалобно вздохнул, его брови на секунду сошлись у переносицы, но он так и не проснулся — только инстинктивно, ведомый древней детской памятью, еще ближе прильнул к теплому отцовскому плечу, утыкаясь носом в шелк королевских одеяний. Трандуил медленно понес его к огромной, укрытой пуховыми одеялами постели в глубине покоев, а в его голове, среди бесконечных мыслей о границах, патрулях и лекарях, вдруг промелькнула совершенно бытовая, сугубо практическая родительская мысль: «Надо будет на днях сказать дворцовым мебельщикам, чтобы они сделали для его комнат новое кресло... Такое, у которого высокая спинка могла бы опускаться назад, превращая его в удобную кушетку. А то ведь этот упрямец так и будет до конца дней засыпать над книгами, ломая себе шею и собирая новые синяки на ровном месте». Бережно опустив Леголаса на мягкие простыни, Трандуил натянул теплое меховое одеяло до самого его подбородка, аккуратно убирая с лица сына запутавшуюся золотистую прядь. Разбитая губа принца уже покрылась тонкой корочкой, а дыхание стало ровным и глубоким. Король Севера еще долго стоял у постели своего ребенка в предрассветных сумерках, охраняя его сон от любых призраков прошлого.

***

***

Лорд Элронд сидел на краю кушетки с самым монументальным и сосредоточенным выражением лица, на какое только был способен величайший целитель Средиземья. В утреннем солнце, заливавшем балкон, его строгий профиль казался высеченным из камня Ривенделла, а чуткие, длинные пальцы с абсолютной, профессиональной безжалостностью удерживали многострадальную лодыжку Леголаса. Целитель вертел несчастную ногу принца в разные стороны с такой дотошностью, словно проверял прочность сложного замкового механизма. Вверх, вниз, круговое движение вправо, резкий наклон влево... Леголас сидел, вцепившись пальцами в край матраса так, что побелели костяшки. Он отчаянно пытался сохранить на лице маску истинно эльфийского стоицизма, но при каждом резком повороте сустава его брови судорожно взлетали вверх, а разбитая неделю назад губа, которая уже почти затянулась, была упрямо искусана изнутри. Принц то и дело бросал косые, полные немого страдания взгляды на Трандуила, который величественно стоял у перил балкона. Но Король Севера лвсем своим видом показывал, что он здесь исключительно в роли стороннего наблюдателя и вмешиваться в священнодействие Элронда не намерен. Наконец, после особенно ощутимого щелчка в суставе, от которого Леголас едва слышно шикнул сквозь зубы, Владыка Ривенделла прекратил свои пытки. Он медленно отпустил ногу принца, аккуратно расправил полы своего расшитого серебром халата и удовлетворенно выдохнул. — Ну что ж... Наконец-то, — весомо произнес Элронд, поднимая на Леголаса свой тяжелый, умудренный тремя эпохами взгляд. — Зажила. Кости встали идеально, отека больше нет, и связки удерживают сустав именно так, как им и положено. Леголас готов был поклясться, что в этот момент над всем Лихолесьем ангельски запели птицы. Он с таким облегчением рухнул спиной на подушки, словно с его плеч сняли как минимум проклятие Кольца. Месяцы плена и унизительного ползания по коврам и упрямых падений на глазах у друзей — всё это наконец-то осталось позади. Лодыжка, которая еще недавно казалась куском непослушного льда, теперь ощущалась живой и здоровой. — Хвала Эру... — выдохнул молодой принц, уже примериваясь, как бы поскорее соскочить с кушетки и доказать всему миру, что костыль из белого ясеня можно официально пустить на дрова для камина. — Но! — Элронд резко вскинул вверх указательный палец, мгновенно замораживая весь победоносный пыл Леголаса на корню. — Никаких прыжков с крепостных стен, никаких погоней за пауками пешком и, упаси тебя Валар, никакой верховой езды галопом по оврагам в ближайшие две недели. Ограничься легкими прогулками по саду. Тебе всё ясно, капитан? Леголас поспешно, как примерный ученик, закивал головой, хотя в его голубых глазах уже вовсю разгорался тот самый несносный лихолесский азарт. Он снова перевел взгляд на отца, безмолвно делясь своей чистой, искрящейся радостью.

***

Две недели послушания дались Леголасу тяжелее, чем иному смертному. Он буквально по крупицам собирал всю свою королевскую выдержку, всё воспитание Синдар, чтобы изо дня в день демонстрировать отцу и задерживающемуся во дворце Элронду примерное, почти святое благоразумие. Он действительно не бегал. Ни разу. Каждый раз, когда в груди вспыхивало следопытское желание перемахнуть через перила террасы или срезать путь через кусты сирени, перед глазами вставал ясеневый костыль. Возвращаться к этой проклятой деревянной опоре, волочащейся по полу со скрежетом, не хотелось до судорог. Гордость принца была уязвлена достаточно, чтобы удержать его на земле. Да и, если быть до конца честным перед самим собой, сил на бег всё равно не было. Тело, освобожденное от оков Минас Моргула, восстанавливалось медленно, неохотно возвращая былую легкость. Но к концу второй недели титанические труды лекарей, горячие ванны Трандуила и упрямство самого принца дали свои плоды. Леголас больше не хромал так явно. Теперь он мог часами обходить весь необъятный королевский замок и цветущие сады, весело переругиваясь с Гимли и слушая размеренные рассказы Арагорна. Он шел сам, босиком по мягкой весенней траве или в легких сапогах по плитам, чувствуя, как с каждым шагом в лодыжку возвращается былая, забытая упругость. Гном больше не ворчал, готовый поймать его в любую секунду, а Следопыт больше не смотрел на него с той удушающей тоской. Они снова были просто друзьями, идущими плечом к плечу. Ему казалось, что этот кошмар наконец-то закончился. Черные стены темницы, цепи, свист плетей и парализующий страх остаться калекой на все эпохи — всё это стремительно бледнело, смываемое ласковым весенним солнцем Лихолесья. Леголас шел по садовой аллее, подставляя лицо теплым лучам, пробивающимся сквозь молодую листву буков. В груди трепетало хрупкое, звенящее предвкушение свободы. Ему казалось, что еще совсем чуть-чуть — неделя, может, две, — и он снова станет прежним. Тем самым безупречным, стремительным принцем, который может взлететь на вековую крону в один прыжок. Тем воином, который сможет так же гордо и высоко держать голову прямо перед своим Королем, не пряча шрамы и не стыдясь собственной слабости. Трандуил наблюдал за ними с высокой террасы южного крыла. Он видел, как его сын идет по дорожке — еще немного осторожно, бережно ставя исцеленную стопу, но уже без прежнего надрыва. Ветер трепал его золотистые волосы, и впервые за долгое время плечи молодого эльфа были расправлены. Король тихонько крутил в пальцах пустой серебряный кубок, и на его строгом лице лежала печать глубоких, вековых раздумий. Он знал, что физические раны затягиваются первыми — эльфийская плоть сильна. Но он также знал, что застывший в глубине лазурных глаз его сына страх так просто не уходит. Тьма Минас Моргула умела оставлять невидимые шрамы на самой душе. Но глядя, как Леголас на ходу весело толкает Гимли плечом, споря о чем-то, Трандуил впервые за эти недели облегченно и мягко улыбнулся. Самый страшный шаг был сделан. Его мальчик снова учился верить этой земле. А папа... папа, как и всегда, просто дышал ему в спину, готовый перехватить поводья, если этот упрямый всадник снова решит нестись во весь опор.

***

***

Когда Леголас впервые за эти долгие, мучительные месяцы, которые в застенках Тьмы казались бесконечной вечностью, снова сел в седло, его переполняла такая дикая, звенящая радость и мальчишеский восторг, словно он снова стал тем самым маленьким ребёнком, которому строгий отец впервые разрешил сесть на большую королевскую лошадь. Внутренний свет, который, казалось, навсегда угас в подземельях, вспыхнул в его груди с новой, очищающей силой. Он не стал сдерживать себя. Напрочь позабыв о предостережениях мудрого Элронда и чинной осторожности, Леголас азартно гикнул и припустил коня бегом. Поджарый лесной скакун, застоявшийся в конюшнях и почуявший волю своего истинного хозяина, мощно рванул вперед, с места переходя на стремительный, размашистый галоп. Они неслись по извилистой лесной тропе, мимо вековых, расступающихся буков и поваленных мшистых стволов, вылетая из изумрудной чащи прямо в бескрайнее открытое поле, раскинувшееся у самой реки. На этот раз за ним никто не смотрел. Никто не шёл по его пятам — ни встревоженный Арагорн с его вечными лекарскими расспросами, ни ворчливый Гимли, готовый подставить плечо, ни даже Владыка Трандуил со своим тяжелым, всевидящим королевским взглядом. Ему дали эту минуту. Его оставили наедине с его триумфом. Он был свободен. Он снова был силен. Вся скованность, вся унизительная слабость, заставлявшая его две недели назад ползать по ковру в поисках ясеневой опоры, испарилась, словно утренний туман над Серебряным ручьем. Леголас запрыгнул на эту лошадь с прежней, безупречной эльфийской грацией, без малейшего намека на боль в зажившей лодыжке. И теперь он несся по высокой луговой траве, закинув голову назад и чувствуя, как упругий, чистый ветер с размаху бьет в лицо, сушит счастливые слезы на щеках и яростно развевает золотистые, слегка подросшие за время болезни волосы. Очертания далеких гор, блеск речной воды, запах цветущего вереска — весь мир снова принадлежал ему. Принц Лихолесья вернулся домой.