Глава 1. Ангел Хранитель

      Он открыл глаза и не узнал потолок.       Бетон. Лампы дневного света. Запах антисептика и чего-то металлического — как в морге или в операционной. Хоумлендер попытался сесть, и его тело отозвалось глухой, предательской слабостью. Мышцы словно налили свинцом. Он поднёс руку к лицу, разглядывая пальцы, и сжал их в кулак. Никакой силы. Никакой вибрации мощи, к которой он привык с детства. — Осторожнее. Ты ещё очень слаб.       Голос прозвучал от двери. Женский. Спокойный, ровный, без тени страха или подобострастия — двух интонаций, к которым Хоумлендер привык за десятилетия общения с людьми. Он повернул голову слишком резко, и шею пронзила боль. Раньше с ним такого не случалось. Раньше он вообще не знал, что такое боль в шее.              У двери стояла женщина. Белый лабораторный халат, застёгнутый на все пуговицы. Очки в тонкой металлической оправе. Волосы русые, с едва заметной проседью на висках собраны в аккуратный пучок на затылке. В руках она держала планшет. Выглядела она как типичный учёный Vought, из тех, кто годами сидит в лабораториях и никогда не попадает в объективы камер. Ей можно было дать и тридцать пять, и сорок пять. Непонятно. Обычное, ничем не примечательное лицо. Таких лиц Хоумлендер не запоминал. Такие лица он привык игнорировать. — Где я? — его голос прозвучал глухо, будто со дна колодца. Горло саднило, язык ворочался с трудом. Он облизал пересохшие губы и попытался принять более властную позу. Получилось жалко. — В безопасности, — ответила женщина. Она не двинулась с места, продолжая стоять у двери. — Это частный исследовательский центр. Ты был в критическом состоянии, когда тебя доставили ко мне. Клиническая смерть, остановка сердца на четыре минуты двенадцать секунд. Нам пришлось ввести тебя в искусственную кому на время первичной регенерации. Ты пришёл в сознание только сегодня.       Хоумлендер слушал, пытаясь уложить информацию в голове. Клиническая смерть. Остановка сердца. Его сердца. Это было невозможно. Его сердце не останавливалось ни разу за всю жизнь, даже когда в него стреляли из противотанкового ружья во время учений в восьмидесятых. — Кто ты? — спросил он. — Доктор Элис Хейз, — она чуть наклонила голову. — Можно сказать, что я твой ангел хранитель. А ещё нейробиолог и специалист по супер-физиологии. Я занимаюсь восстановлением таких, как ты. — Таких, как я, больше нет, — автоматически ответил он. Это была старая мантра. Его мантра. Единственного в своём роде.       Доктор Хейз не стала спорить. Она просто сделала пометку в планшете — лёгкое движение стилуса, короткий штрих. Это молчаливое согласие с его величием почему-то не принесло обычного удовлетворения. — Что со мной случилось? Почему я здесь? Где я был до этого? — вопросы посыпались один за другим. Он попытался вспомнить последние события перед пробуждением, но в памяти зиял чёрный провал. Была какая-то драка. Кажется, Бутчер. Или Soldier Boy. Или они оба. Кровь, крики, вспышка света — и ничего. — Информация о событиях, предшествовавших твоему раненению, засекречена даже для меня, — ответила доктор Хейз. — Я знаю только, что тебя нашли без сознания в тяжёлом состоянии. Транспортировка заняла несколько часов. Мы работали над тобой почти двое суток. И да — о том, что ты выжил, пока никто не знает. Мы решили сохранить это в тайне. — Почему? — Потому что если мир узнает, что Хоумлендер жив, но уязвим, к нам выстроится очередь из желающих закончить начатое. А моя задача — не допустить этого. Я здесь, чтобы помочь тебе восстановиться, Джон. Полностью.       Джон.       Она назвала его по имени. Не «Хоумлендер», не «сэр», не «мистер». Джон. Это имя резануло слух острее, чем любой скальпель. Так его называли только в детстве. В том подвале. В той лаборатории, где белые стены были испачканы его собственной кровью, а люди в халатах называли его «образцом» и заставляли демонстрировать силу снова и снова, пока он не падал от изнеможения. Джон. Имя, которое он похоронил вместе с тем испуганным мальчишкой. Имя, которое он запретил произносить даже Стиллвелл. — Не называй меня так, — процедил он. — Хорошо. Как ты предпочитаешь, чтобы я к тебе обращалась?       Вопрос был простым, но он поставил его в тупик. Хоумлендер? Это звучало глупо здесь, в этой стерильной палате, где он лежал беспомощный, как новорождённый. Мистер? Слишком официально. Он не знал, что ответить. Поэтому просто отвернулся к стене. — Я хочу выбраться отсюда, — сказал он бетону. — Сейчас же. — Очевидно. Но это невозможно. Твои показатели на критически низком уровне. Уровень V-соединений в крови упал до семи процентов от нормы. Без постоянного медицинского контроля и поддерживающей терапии ты не продержишься и нескольких суток. Твоя иммунная система сейчас работает как у обычного человека. Любая инфекция может стать фатальной.       Хоумлендер закрыл глаза. Он не верил ни единому слову. За свою жизнь он слышал слишком много лжи от людей в белых халатах. Фогельбаум тоже говорил, что хочет помочь. Стиллвелл тоже говорила, что действует в его интересах. Каждый раз это заканчивалось одинаково — его использовали. Делали из него инструмент. И сейчас, он был уверен, происходит то же самое.       Но у него не было сил спорить. Не было сил даже сесть. Он чувствовал себя выпотрошенным, пустым, как костюм, из которого вынули человека. От этой мысли стало неожиданно страшно. Он привык быть неуязвимым. Привык к тому, что любая проблема решается силой — его силой. Что он делает, когда силы нет? Кто он без неё? Ответа не было. Он провалился в тревожный, липкий сон без сновидений.       Когда он проснулся, женщина всё ещё была там. Она сидела на стуле в углу палаты — видимо, вошла, пока он спал, — и что-то читала в планшете. Заметив, что он открыл глаза, она отложила устройство. — Как самочувствие? — Дерьмово. — Это ожидаемо. Я принесла завтрак. Попробуй поесть.       Она указала на поднос, стоявший на тумбочке у кровати. Овсянка. Стакан воды. Какие-то таблетки в пластиковом стаканчике. Хоумлендер посмотрел на еду с отвращением. Он не помнил, когда в последний раз ел обычную человеческую пищу. Кажется, в детстве. До того, как метаболизм перестроился на усвоение чистой энергии. — Я не буду это есть. — Придётся. Твоя пищеварительная система сейчас функционирует в стандартном режиме. V-соединения не синтезируют энергию из воздуха, как раньше. Тебе нужны калории.       Стандартный режим. Обычный человек. Эти слова звучали как приговор. Он взял ложку. Рука дрожала. Овсянка была безвкусной, но тёплой, и желудок, к его удивлению, отозвался благодарным урчанием. Он съел всё. Доктор Хейз наблюдала за ним с лёгкой, едва заметной улыбкой. Это не была улыбка превосходства или злорадства. Скорее... удовлетворение профессионала, видящего прогресс пациента. Но Хоумлендер всё равно почувствовал себя подопытной крысой.       Он подстерёг её в тот же день.       Не было никакого плана, только инстинкт. Она подошла слишком близко — поправить датчик у него на виске, — и его тело сработало быстрее мысли. Рука метнулась к её горлу. Пальцы должны были сомкнуться на трахее, сдавить, сломать? Он делал это сотни раз и помнил это ощущение лучше, чем что-либо другое.       Но рука не долетела. Мышцы скрутило судорогой, и он лишь слабо мазнул пальцами по воротнику её халата. Вспышка ярости сменилась вспышкой боли где-то в глубине плеча. Доктор Хейз не отшатнулась. Она просто посмотрела на него тем же спокойным, внимательным взглядом и нажала кнопку на браслете. В палату ворвались четверо. Крепкие мужчины в тактической броне, с электрошокерами и пластиковыми наручниками. Они скрутили его за секунды, прижали лицом к матрасу, заломили руки за спину. Хоумлендер рычал, брызгал слюной, обещал убить всех до единого, а они держали его, спокойно и методично, как санитары держат буйного пациента. — Тише, — сказала доктор Хейз. — Они не причинят тебе вреда, если ты перестанешь сопротивляться. — Я убью тебя! — прохрипел он в подушку. — Ты не знаешь, с кем связалась! Я Хоумлендер! Я бог! Я сотру тебя в порошок! — Возможно. Но не сегодня.       И она вышла. Не в дверь, она встала за стеклянной стеной, отделявшей палату от коридора. Там, в безопасности. И достала планшет. И начала записывать.       Хоумлендер смотрел на неё сквозь стекло, пока охрана фиксировала его ремнями на койке. Он ожидал увидеть страх. Хотя бы напряжение. Она только что подверглась нападению самого опасного существа на планете, и даже если он был слаб, само намерение должно было её напугать. Но её лицо оставалось спокойным. Она что-то писала, изредка поглядывая на него поверх очков, и в её глазах читался не страх, а интерес. Научный интерес. Так смотрят на подопытную мышь, которая показала неожиданное поведение. Именно это, не ярость, не боль, не унижение, задело его сильнее всего. Он был для неё экспериментом. Не богом. Не угрозой. Не чудом. Просто объектом исследования. Впервые в жизни он не мог прочитать в чужих глазах своё отражение, и это было страшнее любых пыток.       Он отвернулся к стене и пролежал так до самого вечера, прокручивая в голове один и тот же вопрос: что это за место, кто эта женщина и почему она его не боится?