Глава 2. Исповедь

      Дни смазывались в неразличимую белую полосу.       Он не знал, сколько прошло времени. Часов на стене не было. Окна отсутствовали. Еду приносили трижды в сутки, или ему казалось, что трижды, но интервалы между приёмами пищи были настолько одинаковыми, что он начал подозревать: его кормят по таймеру, не привязанному к реальному времени суток. Свет приглушали по расписанию, имитируя ночь. Свет включали, имитируя день. Никакой разницы. Никакой жизни.       Он пытался считать дни по визитам доктора Хейз. Она приходила каждый «день» в одно и то же время, с одним и тем же планшетом, в одном и том же белом халате. Она садилась на стул в его палате, и охрана оставалась за дверью, готовая ворваться в любой момент, но незримая. Он знал, что они там. Знал, что камеры следят за каждым его движением. Но постепенно привык игнорировать это знание. Доктор Хейз умела создавать иллюзию уединения.       Она расспрашивала его. Не о Vought, не о политике, не о его способностях. О нём самом. О его детстве. О его чувствах. О том, что он помнил и что хотел бы забыть. Поначалу он огрызался. Его стандартными ответами были «не твоё дело», «пошла ты» и «я тебя убью, когда выберусь». Но она не обижалась. Не спорила. Не угрожала. Она просто кивала, делала пометки и переходила к следующему вопросу. Или не переходила, а просто сидела молча, ожидая, пока он сам нарушит тишину.       И он нарушал. Потому что тишина в этой палате была куда хуже любых вопросов. Тишина была абсолютной. В ней не было ничего, ни ветра, ни шума города, ни отдалённых голосов. Только гул вентиляции и биение собственного сердца. В такой тишине собственные мысли начинали звучать слишком громко. А у Хоумлендера были мысли, которых он избегал годами. Десятилетиями. Всю свою жизнь.       Это случилось на двадцать третий день. Или на тридцатый. Он уже сбился со счёта. Доктор Хейз задала очередной вопрос, что-то про школу, про то, как он учился, и он вдруг начал говорить. Не планируя. Не контролируя. Слова полились сами, как кровь из вскрытой вены.       Он рассказал ей про белые стены. Про подвал, в котором прошло его детство. Про лаборантов, которые никогда не называли его по имени, только «Образец-7» или просто «мальчик». Про Фогельбаума. Старика, который иногда заходил в его камеру и говорил о великом предназначении, но никогда не обнимал, никогда не говорил, что всё будет хорошо. Про тесты. Бесконечные тесты, в которых он должен был поднимать вес, прожигать сталь глазами, летать по кругу, пока не терял сознание. Про лаборантку, которую он случайно убил, когда ему было семь. Она стояла слишком близко, когда он активировал лазеры по команде. Её звали Марта. Он запомнил имя. Ему никто не сказал ни слова утешения, только увеличили дозу седативных препаратов и добавили ещё один замок на дверь.       Он рассказал про Маделин Стиллвелл. Про то, как она стала для него всем: матерью, начальницей, единственным человеком, чьё мнение имело значение. Про то, как он любил её. Про то, как нуждался в её одобрении. Про то, как однажды заставил её признать, что она боится его. И это разрушило что-то внутри него. Что-то, что он даже не мог назвать. Он думал, что её страх — это уважение, но когда она произнесла это вслух, сидя на полу в своём кабинете, он понял разницу. И понял, что никто никогда его не любил. Его терпели. Им восхищались. Его боялись. Но не любили.       Он рассказал про Бекку. Не всё. Он не мог заставить себя произнести всё, но достаточно. Про тот вечер в кабинете. Про то, как она смотрела на него. Про то, как он не понял слова «нет», потому что ему никогда не объясняли, что оно значит. В лаборатории не существовало слова «нет». Существовали только «выполнил» и «не выполнил». Он не знал, что с другими людьми работает иначе. А когда узнал, было уже поздно.       Он рассказал про самолёт. Этот рассказ дался тяжелее всего. Он говорил, глядя в пол, и голос его звучал глухо, монотонно, будто он зачитывал отчёт о чужом преступлении. Как он пробил дыру в фюзеляже. Как осознал, что не может спасти всех. Как посмотрел в глаза пассажирам. Женщине с ребёнком, старику в деловом костюме, подростку с наушниками... И понял, что они уже мертвы. И решил не тратить силы. Он мог бы попытаться. Мог бы вынести хотя бы пару человек. Но он не стал. Потому что свидетели были не нужны. — Я оставил их умирать, — сказал он, и его голос сорвался. — Я просто улетел и оставил их там. Они падали в океан, а я летел и не оборачивался.       Доктор Хейз молчала. Она не осуждала его и не оправдывала. Она просто слушала внимательно, спокойно, не перебивая. И когда он закончил, опустошённый, дрожащий, чувствуя себя так, будто с него содрали кожу, она произнесла:       — Твои силовые показатели выросли на восемнадцать процентов за последнюю неделю. Он поднял голову. Это было так неожиданно, так не в тему, что он сначала не понял. Она что, не слышала всего, что он только что рассказал? Не поняла, какое чудовище сидит перед ней? — Что? — Уровень V-соединений в крови стабилизировался. Нейронные связи восстанавливаются быстрее прогнозируемого графика. Судя по всему, психоэмоциональная разгрузка положительно влияет на физическую регенерацию. Продолжай в том же духе.       Она говорила это будничным тоном. Тем же, каким сообщала ему температуру тела или результаты анализа крови. Но в её словах было что-то ещё. Признание. Оценка. Она заметила его прогресс. Она была довольна.       И Хоумлендер, бог и чудовище, человек, сжёгший сотни людей, вдруг почувствовал тепло где-то в груди. Крошечное, почти незаметное тепло. Его похвалили. Не за силу. Не за убийства. За то, что он говорил. За то, что он чувствовал. Это было так ново, так неожиданно, что он не знал, как реагировать. Он просто кивнул и отвернулся к стене, чтобы она не увидела его лицо.       Но на следующий день он снова ждал её визита. И на следующий. И на следующий. Он начал ловить себя на том, что с нетерпением прислушивается к звуку открывающейся двери. Что составляет в голове фразы, которые скажет ей. Что хочет рассказать больше. Что хочет, чтобы она слушала его. Только его, всегда.       Он не понимал, что это. Не понимал, что с ним происходит. Но он чувствовал, как каждый разговор, каждая исповедь внутри него что-то меняет. Или, может быть, что-то внутри него просыпается? То, что спало десятилетиями.       Он назвал это благодарностью. На самом деле это была зависимость.