Сон или что-то лучше

      Ему снился ветер.       Не тот спертый, пропитанный мочой и ржавчиной воздух клетки, а настоящий, соленый, бьющий в лицо над скалистым обрывом. Ветер, который подхватывал пряди черных волос и швырял их назад, путал их с высокой травой, что росла прямо из трещин в камне. Солнце стояло высоко. Холодное, ясное, совсем не такое, как в лагере, где даже в полдень все тонуло в серой дымке.       Внизу, под обрывом, море лизало скалы. Волны разбивались о камень с ритмичным, убаюкивающим шумом.       Он стоял на краю выпрямившись во весь рост, и хвост его, тяжелый, изумрудный, лениво перетекал по камням, свешиваясь в пропасть. В руке он держал за лапы двух чаек. Птицы хлопали крыльями и орали. Одна пыталась клюнуть его в запястье, но чешуя была слишком твердой, клюв только скользил, не оставляя даже царапин.       Пьеро сидел чуть поодаль, поджав под себя длинные ноги и обхватив руками колени. Ветер трепал его белые волосы, путал их с пушистым хвостом, которым он нервно обвил собственные лодыжки. Он смотрел на чаек с выражением глубокого, почти философского ужаса. — Они живые, — сказал он. Голос его прозвучал так, будто это был главный и неоспоримый аргумент. — Я заметил, — отозвался Арлекин. Чайка в его руке снова попыталась клюнуть его. Безуспешно. — Я не могу есть живых. — Ты ешь рыбу. — Рыба — это другое! — Почему? — Арлекин приподнял бровь, и чешуя на его скулах чуть сместилась из-за усмешки. — Она тоже была живая.       Пьеро открыл рот, чтобы возразить, но осекся. Поджал губы. Длинные уши опустили острыми концами вниз. Он снова посмотрел на чаек. Те орали и хлопали крыльями. — Это другое, — повторил он упрямо, но уже тише. — Рыба не смотрит на тебя глазами. — Глаза можно закрыть. — Рыба не орет. — Рыба не умеет. Это не ее достоинство, а анатомический недостаток.       Пьеро замолчал. Кончик его хвоста нервно хлестнул по камням. Он смотрел на чаек, и в его взгляде читалась мука. Не брезгливость, именно мука. Как у человека, которого заставляют сделать что-то противное самой его природе.       Арлекин вздохнул. Долгий, свистящий выдох прошел сквозь зубы. — Закрой глаза, — сказал он. — Что? — Закрой. Глаза.       Пьеро крепко зажмурился, до морщинок на переносице. Хвост его обвил ноги чуть ли не в три оборота.       Два быстрых, почти неуловимых движения. Хруст шейных позвонков, сухой, четкий, как треск сучьев под ногой. Чайки затихли. — Открывай.       Пьеро открыл глаза. В руках Арлекина теперь висели две мертвые птицы. Обмякшие, безвольные, со странно подвернутыми головами.       Арлекин бросил одну тушку Пьеро. Тот поймал ее рефлекторно, и тут же побледнел. — Ешь, — сказал Арлекин. — Но... — Ты ослаб. Твоя шерсть потускнела. Ты не получаешь достаточно белка. Это пойдет тебе на пользу.       Пьеро смотрел на мертвую чайку в своих руках. Она была теплой. Перья еще хранили тепло жизни. Той самой, что оборвалась секунду назад. — Я чувствую себя убийцей, — прошептал он. — Ты не убийца. Ты — хищник. — Арлекин склонил голову набок, и зеленые глаза его блеснули в солнечном свете. — Если тебе так важно, то убийца — я. Я могу с этим жить. Ты можешь с этим есть. Разница невелика.       Пьеро поднес тушку к лицу. Помедлил. Зажмурился — снова, как перед казнью. И откусил кусок.       Арлекин смотрел, как он жует. Медленно, с усилием, морщась от непривычного вкуса. Шерсть на загривке у Пьеро встала дыбом, хвост нервно обвил ноги, но он ел. — Ну вот, — сказал Арлекин. — Не так уж сложно.       Пьеро открыл глаза. На его лице читалось глубокое, вселенское страдание. — Ужасно, — сообщил он с набитым ртом. — Просто отвратительно. Это самая ужасная вещь, которую я когда-либо ел. Ты ужасен. — Я практичен, — поправил Арлекин. — И я хочу, чтобы ты выжил.       Пьеро замолчал на полуслове. Сглотнул. И откусил еще кусок. Уже без комментариев.       Арлекин отвернулся к морю, пряча довольную улыбку. Но Пьеро, кажется, все равно понял. Он всегда понимал. За это Арлекин его и терпел все эти годы.       Ветер крепчал. Солнце начинало клониться к закату, окрашивая море в медные тона. Где-то внизу, у подножия скал, кричали чайки.       Арлекин смотрел на горизонт и думал, что это хороший день.       И он открыл глаза. Конечно, это оказалось сном.       Клетка. Прутья, покрытые ржавчиной. Низкий деревянный потолок. Солома под ним, слежавшаяся и грязная. Где-то снаружи, голоса циркачей, скрип телеги, лязг ведра.       Он лежал, свернувшись клубком в углу, и кольца его были сжаты так плотно, что чешуя на изгибах потрескалась от напряжения. Хвост был тусклым, с матовым налетом грязи. Нефритовая россыпь на скулах давно не сияла.       Никакого моря. Никакого обрыва. Никакого Пьеро, жующего чайку с выражением вселенской муки.       Хотя Пьеро был здесь. Он знал это. Через две клетки от него, так же свернувшись калачиком, укрыв нос пушистым хвостом. Но между ними были прутья, цепи, доски, солома и охранники, которые били за любой звук громче шепота.       Это не было кошмаром. Кошмаром была явь. А сон — сном. Хорошим сном.       Арлекин медленно опустил голову на кольца и собирался снова закрыть глаза. Спать дальше, пока не принесут еду. Но что-то заставило его замереть.       Запах. Свежий, едва уловимый. Так пахнет дерево, когда его режут ножом. Не старое, трухлявое дерево досок под ним, а живое, молодое, только недавно тронутое лезвием. И под этим запахом другой, еще более слабый. Цитрус. Тот самый, что он почувствовал в первый день, когда новенькая Трис подошла к его клетке.       Арлекин приподнял голову и медленно, очень медленно развернул кольца. Ровно настолько, чтобы осмотреться.       В углу, у самых прутьев, лежала она.       Маленькая деревянная фигурка. Грубо выстроганная, видно, что ножом, а не инструментом, но в ней угадывались очертания. Изогнутое тело. Длинный хвост, обвивающий основание. И две крошечные точки на месте глаз, следы от кончика лезвия.       Это был он.       Она вырезала его. Из дерева. Своим ножом. Тем самым, которым строгала палку, сидя у его клетки.       Арлекин замер. Зеленые глаза с вертикальными зрачками уставились на фигурку с такой интенсивностью, будто она могла исчезнуть в любой момент. Чешуя на скулах дрогнула.       Она оставила ее здесь. У него. На его соломе.       Зачем?       Ответ пришел мгновенно. Простой, как уравнение, и такой же неоспоримый. Она оставила это ему. Подарила. Добровольно положила туда, где он мог это найти.       Арлекин медленно протянул руку. Тонкие пальцы с темными когтями сомкнулись на фигурке. Он поднес ее к лицу, разглядывая. Хвост был вырезан кривовато. Она явно торопилась или не рассчитала пропорции. Но это не имело значения. Она вырезала его. Из дерева. Своим ножом. И оставила ему.       Он не отдаст.       Мысль была мгновенной и абсолютной. Это его. Она положила это здесь, значит, это ему. Кто нашел того и вещь. Правило, которому он следовал всю жизнь, задолго до клетки. Оно работало на свободе. Оно работает здесь.       Арлекин прижал фигурку к груди, туда, где под чешуей билось сердце, и свернулся вокруг нее кольцами. Плотно, как сжимают вокруг сокровища. Хвост обвил кулак с фигуркой, скрывая ее от посторонних глаз. Если кто-то попробует забрать, он узнает.       Сон был хороший. Он заслужил еще один такой же.       Но эта фигурка, теплая от его тела, пахнущая свежим деревом и цитрусом, было лучше всякого сна.