Часть 9

      Утро после инцидента все еще продолжалось не с кофе. Кофе в цирке, к сожалению, не подавали. Только травяной отвар, который Жозе варил в общем котле. Только хардкор. Мурашки пробежались по рукам, стоило представить, каково оно было бы на вкус.       Я сидела на ступеньках фургона, обхватив кружку обеими ладонями, и мысли все еще крутились вокруг сегодняшнего открытия.       Колумбина говорила. Тихим, хриплым, неуверенным голосом, но говорила. И реакция остальных ясно показала, что я была права в своих размышлениях об их интеллекте.       Я перевела взгляд на кружку. На вид болото болотом. Интересно, она вообще умеет пить из кружки? У нее такие тонкие пальцы, так что, наверное, умеет. Надо будет спросить. Или просто принести ей отдельно. Да и другим тоже. Не миску, как для каких-то собак, а что-то более... нормальное. Хотя бы кружку для удобства.       Потому что теперь это казалось очевидным: никто из них не был животным. Если отбросить внешность, они были ближе к измученным, сломленным людям. Особенно Колумбина.       Может, поэтому ее клетку и поставили ближе всех к труппе. Она выглядела самой... безобидной. Белый пушок на коже делал ее похожей на фарфоровую куклу, а огромные розовые глаза довершали образ симпатичной, хрупкой диковинки, на которую можно глазеть без опаски. Не то что Джестер с его шестью глазами и выражением лица, от которого мороз по коже. Не то что Бил, при одном взгляде на которого люди шарахались. Она была безопасной. Милой. Почти как человек, только с крыльями и усиками. Идеальный экспонат для витрины.       Я представила, как на нее будут глазеть зеваки. Как будут тыкать пальцами, цокать языками, поражаясь ее необычному виду. И от этой мысли внутри поднялась глухая, знакомая злость.       Иногда люди были отвратительны в своем самомнении и неприятии тех, кто хоть немного отличается. Посадить в клетку того, кто не похож на тебя ростом, цветом кожи или количеством глаз, и делать вид, что так и надо. Это же классика. История человечества в одном отдельно взятом цирке. Просто экспонаты в этот раз попались особенно... необычные. А механизм тот же. Страх, прикрытый брезгливостью. И святая уверенность, что если кто-то выглядит иначе, то можно не заморачиваться вопросом, есть ли у него душа или чувства. Пока не случится бунт, и зарвавшиеся не отступят с видом, что делают одолжение. Хотя на самом деле просто испугались.       Я допила отвар одним глотком, поморщилась, поставила кружку на ступеньку. Вкуса возможно и не было, но эта тягучая текстура отвара вызывала отвращение.       Ладно. День только начался. У меня шесть клеток, шесть химер, и слабенький, но план. План был простой: обойти всех, проверить, как они, и попробовать заговорить с каждым. Вдруг кто-то ответит? Мда. План надежный как швейцарские часы. Может, из-за его глупости кто-то из них меня просто пошлет? Тогда это будет выглядеть хотя бы не так по наивному бесполезно...              Так, отставим пессимизм и вернемся к фактам. Максимум, что меня ждет, уничижительный взгляд. Такой, который ясно даст понять, что о моем умственном развитии они думают. И будут правы.       Я поднялась со ступенек, потянулась, разминая затекшую спину, и оглядела лагерь. Люди сновали вокруг, проживая свою жизнь, и выглядели просто как массовка. На меня никто не смотрел. Будто я уже стала частью пейзажа, и это, как ни странно, радовало. Было бы как минимум стремно, если бы они не отводили от меня взгляд. Стремно и тревожно.       Первым на очереди был Джестер. К его клетке я шла без особого трепета. После всего, что случилось за эти дни, паук с мизантропией казался почти родным.       Он висел в своей обычной позе. В голову закрадывалась мысль: не отнялись ли у него лапы из-за вынужденного положения? Или он просто пытался притвориться ветошью. Меньше внимания — меньше проблем.       Шесть фиолетовых глаз проводили меня от края тропинки до самых прутьев. Я заметила, что улыбка была не насмешливой, а скорее заинтересованной. — Доброе утро, — сказала я, останавливаясь в паре шагов. — У меня к тебе вопрос.       Слабый наклон головы выдавал его заинтересованность. — Ты говорить умеешь?       Он смотрел на меня все с тем же выражением. Я вздохнула и скрестила руки на груди. — Ладно. Давай так. Если ты меня понимаешь, моргни.       Он моргнул. Медленно, всеми шестью глазами по очереди: верхние, средние, нижние. Жест, который мог означать что угодно: "да", "нет", "пошла к черту" или "продолжай, мне нравится, как ты мучаешься". — Это не ответ, — сказала я. — Моргни еще раз, если понимаешь. Два раза, если нет.       Он моргнул один раз. Ровно один. Игра называется "угадай моргнул я специально или нет". Так еще и улыбка стала еще шире. Теперь в ней читалось откровенное веселье. Он понимал. Он все понимал. Просто не собирался мне помогать. — Ты невозможен, — сообщила я ему. — Абсолютно невозможен. Я к тебе со всей душой, а ты..       Он ушел чуть глубже в клетку, сильнее скрываясь в тени. Я замолчала на полуслове. Намек был понятен. Аудиенция окончена. Он дал ровно столько, сколько хотел дать, и ни каплей больше.       Я выдохнула и покачала головой. — Ладно, — сказала я. — Не давлю. Но я еще вернусь.       Он не ответил. Только проводил меня взглядом, пока я отходила от клетки, и в его глазах читалось что-то среднее между любопытством и снисхождением. Желание показать язык было очень сильным, но тогда я бы просто подтвердила его мнение о моей недалекости. Судя по тому, что я все еще нахожусь тут и не забила на все после первого дня, он был недалек от истины.       Я двинулась дальше по тропинке.       Джестер, конечно, тот еще фрукт. Но он не был животным. Он был кем-то, кто по какой-то причине решил молчать. И это его право. Пока.       Клетка Била была следующей. К ней я шла медленнее, чем к паукообразному. Не то чтобы я боялась. Ну, разве что самую малость. Совсем чуть-чуть. В пределах статистической погрешности.       Ладно, кому я вру? Я боялась. Не так, как в первый раз, когда у меня колени подогнулись и я рухнула на землю, сверля взглядом небо. Теперь это было что-то другое. Не липкий ужас, а скорее... опаска. Как перед большой собакой, что спокойно стоит и смотрит на тебя. Вроде знаешь, что не укусит, но внутри продолжает свербеть параноидальное "А вдруг?".       Бил лежал в углу клетки, поджав под себя бесчисленные ноги. Антенны на его голове дрогнули, когда я подошла ближе, и повернулись в мою сторону. Серебристо-белый глаз на черной склере следил за мной без враждебности. — Привет, — сказала я, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Как ты сегодня?       Бил не ответил. Только переступил с ноги на ногу. Сухой, шелестящий звук, который раньше вызывал у меня дрожь, а теперь казался почти привычным. Махнув рукой, я развернулась и пошла дальше, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Кажется, я только что поговорила со сколопендрой. И даже не попыталась упасть в обморок.       Прогресс. Неужто Бекс была права про экспозиционную терапию? В любом случае, черта с два я ей об этом скажу.       Я перешла к Арлекину. Змей, как обычно, лежал в своём излюбленном уголке, но сегодня что-то было не так. Его кольца были уложены плотнее, чем в прошлый раз. Не свободная спираль, как когда он дремал на солнце, а сжатая, собранная. Словно он хотел что-то защитить. Зеленые глаза следили за мной из щели между кольцами. Я остановилась в паре шагов. — Доброе утро. У меня к тебе вопрос. Всего один.       Он моргнул. Медленно. Никакого шипения. Уже прогресс. — Ты умеешь говорить?       Тишина. Потом его голова чуть приподнялась над кольцами. Ровно настолько, чтобы я видела его лицо. Угольно-черное, худощавое, с нефритовой россыпью чешуек на скулах. Черные пряди упали на лоб, забавно изгибаясь в чернильное сердечко на левом виске. Он смотрел на меня изучающе. Будто еще не мог решить кем я являюсь.       Я ждала. Просто стояла и смотрела в ответ, стараясь не двигаться.       А потом его хвост шевельнулся. Самую малость, но я заметила. Он подтянул кольца ближе к груди, будто прикрывая что-то. Кончик хвоста медленно двигался по соломе из стороны в сторону.       Я прищурилась. — Ты что-то прячешь.       Зрачки сжались в вертикальные щелочки, чешуя на скулах дрогнула. Темная кожа щек налилась тем же нефритовым оттенком его хвоста, размывая границу между чешуей и лицом. Он вздернул подбородок и посмотрел на меня сверху вниз. Хотя, по правде говоря, из-за того, что он был практически спрятан за собственным хвостом, я была выше. Но это не имело значения. Он смотрел так, будто именно он возвышался надо мной.       Кольца сжались еще плотнее, прикрывая то, что он прятал у груди.       И вот тут, глядя на него я вдруг поняла, что в голову не приходит ничего, кроме одной-единственной, совершенно нелепой мысли. Он слишком очарователен.       Моргнула. Потом еще раз. Мысль никуда не делась.       Я не пыталась разглядеть его "сокровище". Какая разница, что там? Может, кость. Может, камень. Может, обрывок ткани, которым он дорожит по какой-то неведомой мне причине. Не важно. Важно было то, как он это прятал. Тщательно, отчаянно, будто я могла отобрать. — Ладно, — сказала я тихо. — Не хочешь говорить, не надо. Я не собираюсь ничего у тебя забирать.       Арлекин не ответил. Но его кольца чуть ослабли. Самую малость, но достаточно, чтобы я поняла: он меня услышал. И понял, о чем я.       Я развернулась и пошла к следующей клетке, стараясь не улыбаться слишком заметно.       У клетки Пьеро я остановилась и глубоко вдохнула, выравнивая дыхание. После напряженного молчания Арлекина нужно было чуть-чуть заземлиться. Солнце уже поднялось выше, тени от сосен стали короче. Где-то в лагере звякнул металл, и я услышала, как Жозе переругивается с кем-то из работников. Обычный день в цирке. Я перевела взгляд на клетку.       Пьеро даже не поднял головы, когда я подошла. Он лежал в углу, укрыв нос хвостом, и притворялся спящим. Или, может, действительно спал. Белая шерсть чуть подрагивала в такт дыханию. Вытянутая челюсть покоилась на поджатых лапах, и даже тусклые искры в пустых глазницах стали мягче. Не погасли совсем, но притухли, как угли, подернутые пеплом. Он выглядел... уставшим.       Я присела на корточки у прутьев. — Волчонок? — позвала я негромко.       Он не шевельнулся. Только белое, пушистое ухо чуть дрогнуло, будто отгоняя муху во сне.       Можно было позвать громче. Постучать по прутьям. Но он спал так крепко, так беззащитно, что будить его казалось почти преступлением. К тому же, если честно, я сомневалась, что он вообще мне ответит. Пьеро и так-то едва двигался, а уж говорить... Вряд ли. По крайней мере, не сейчас. — Ладно, — прошептала я. — Спи. Я потом зайду.       Я поднялась с корточек, отряхнула колени и пошла дальше. Он не проснулся. Только хвост чуть выше поднялся к морде, скрывая глаза от солнечного света.       Взгляд зацепился за дальнюю клетку. Доктор. Если думать логически, он должен быть следующим, к кому я подойду.       Замерев на полпути, я перевела взгляд на свои сапоги. Потом на небо. Потом на телегу, возле которой Жозе все еще гремел ведрами. В общем, куда угодно, только не в сторону его клетки.       Стыд ощущался как солнечный ожог: пока не трогаешь, вроде ничего, но стоит приблизиться к источнику проблемы и начинает печь.       Может, я лучше подойду к нему вечером? Я же сама сказала, что приду к этому времени. У меня еще полно времени. Целый день впереди. Совсем не обязательно волновать его так рано. Ничего не изменится если подойду к нему прямо сейчас.       Развернувшись на пятках, я зашагала обратно к клетке Колумбины, стараясь не думать о том, что вечер неизбежно наступит. Стоит все же еще раз проверить, как она там.       Колумбина встретила меня у самых прутьев, будто ждала. Усики на висках дрогнули, когда я присела напротив. — Как ты? — спросила я. — Хорошо, — прошептала она. Голос все еще был хриплым, но уже увереннее. — Спасибо.       Я улыбнулась. Хоть с кем-то получилось.       Вернувшись к фургону, я села на ступеньки. Обход занял не больше часа, а результат был... нулевым. Почти. Колумбина говорила, и это было победой. Но остальные молчали.       Я вздохнула и откинулась спиной на верхнюю ступеньку, глядя в серое небо. Ладно. Раз по-хорошему не получается, будем действовать по-плохому. Или хотя бы по-дурацки. Что вообще более вероятно. — Так, — пробормотала я себе под нос. — и кто подвергнется сегодняшней экзекуции? Будем решать по считалочке.       Зажмурившись, я вытянула руку и медленно, с расстановкой, начала поворачиваться вокруг своей оси, как стрелка компаса, сошедшая с ума. Палец дрожал от напряжения или, может, от предвкушения. — Раз, два, три... четыре... пять...       Сердце забилось чаще. Глупо, конечно. Но в этом была какая-то извращенная радость азартного игрока, ставящего последнюю фишку на зеро. Кто? Кто станет моей жертвой? Кого я буду допрашивать с пристрастием? — ...шесть! Я остановилась и резко открыла глаза. Палец указывал прямо на клетку Джестера. — Ага! — вырвалось у меня, и я осознала, что ухмыляюсь, как злодей из дешевого фильма. — Попался!       Он смотрел на меня. Шесть фиолетовых глаз выражали ровно то, что должен выражать взгляд существа, которое только что стало свидетелем того, как взрослая женщина крутится на месте с закрытыми глазами и тычет пальцем в воздух.       — Что? — Я направилась к его клетке. — Считалочка является довольно серьезным методом. Научным. Рандомизация выборки, слыхал о таком?       Он продолжал смотреть.       — Вот именно. Молчание знак согласия.       К его клетке я подлетела на всех парах. Если так можно сказать о человеке, который споткнулся о корень и едва не растянулся на тропинке. Но даже это меня не остановило. Адреналин бурлил, стыд куда-то отступил, а на смену ему пришла злая, почти веселая решимость. Я вымоталась. Я была зла на себя за то, что так долго разговаривала с ним, как дура, а он просто стоял и делал вид, что не при делах. Хватит.       При моем приближении Джестер чуть приподнял голову. Улыбка была на месте. Мягкая, всезнающая, раздражающая до скрежета зубов. Он ждал.       Я остановилась у прутьев, уперла руки в бока и посмотрела на него снизу вверх. — Значит так, — сказала я. — План "вежливая Трис" провалился. Признаю. Ты молчал. Я ушла. Все всё видели. Очень смешно. Теперь вступает в силу план "Трис, которая переняла методы Бекс".       Он склонил голову набок. Жест, который мог означать что угодно. Но мне было плевать. — И знаешь что? — Я остановилась и ткнула пальцем в его сторону. — Мне плевать, что ты там себе думаешь. Можешь считать меня глупой, навязчивой, сумасшедшей, да ради бога. Я уже сама себя такой считаю. Но я не уйду, пока ты не издашь хоть звук.       Улыбка стала чуть шире. В глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Молчишь? — Я скрестила руки на груди. — Хорошо.       Я села на землю прямо перед клеткой, скрестив ноги. Достала из кармана нож и подняла с земли первую попавшуюся ветку. — Я буду сидеть здесь и строгать, — сообщила я ему. — Долго. Очень долго. И рассказывать тебе все, что думаю. Про погоду. Про Жозе. Про то, как Бекс однажды заставила меня идти на свидание вслепую и как это закончилось катастрофой. Про то, что у тебя красивые глаза, но ты этим пользуешься. Про все. Часами. Пока ты не сломаешься.       Я провела лезвием по ветке. Тонкая стружка упала на землю. — Или пока не начнешь говорить. Смотря что наступит раньше.       Джестер смотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом уголки его губ медленно, едва заметно, дрогнули.       Он по-прежнему молчал. Но теперь это молчание было другим. Не "я не хочу с тобой говорить". А "посмотрим, насколько тебя хватит".       Я усмехнулась и принялась строгать. Ну что ж. Посмотрим.       Стружка за стружкой ложилась на грязную землю. Нож двигался плавно, мерно поскрипывая по сухой древесине. Джестер устроился у самой решетки, опираясь головой на руку, и наблюдал за мной. Все его глаза были сфокусированы на моих руках, на лезвии ножа и на моем лице.       В какой-то момент мне показалось, что он выглядит как домашний котяра, который караулит выползшую из норки мышь. С той лишь разницей, что эта "мышь" сидела перед ним с ножом и без умолку болтала. — ...в общем, парень оказался помощником гробовщика, — продолжала я, не поднимая глаз от ветки и аккуратно срезая длинную щепку. — Весь вечер рассказывал мне про виды обивки для гробов и про то, как у него от опилок чешется нос. Бекс потом три дня от меня пряталась, потому что я обещала скормить ее местным бродячим псам. Так что цени мою уступчивость. Я могла бы пересказывать тебе лекции, откопанные мной со времен пубертатной юности, но вместо этого делюсь личными травмами.       Я сделала паузу, надеясь перевести дух, и быстро мазнула по нему взглядом.       Джестер слегка качнул головой. Предплечье лениво двинулось, и длинный, когтистый палец едва слышно стукнул по ржавому металлу прутьев. Один раз. Словно он оценивал мою историю по десятибалльной шкале.       Объект моей "экзекуции" держался стойко. И похоже на него не действовала постоянная болтовня. Может из меня вышла фиговая ученица? — Что, не впечатлен? — я усмехнулась, принимаясь за новую ветку. Голос уже немного подсаживался, но азарт внутри горел все так же ярко. — Ладно. Попробуем другой подход.       Встав на ноги я шагнула вплотную к прутьям. Идем Ва-Банк! — Ты любишь контроль, — сказала я. — Это заметно. Ты всегда наблюдаешь за любым моим действием. Смотришь как я отреагирую на ту или иную твою выходку. Ты играешь со мной, как кошка с мышкой. И тебе это нравится.       Улыбка стала чуть шире. Подтверждение или издевка? Не важно. — Но есть одна вещь, которую ты не контролируешь, — продолжала я. — Меня. Ты не знаешь, что я сделаю в следующий момент. Потому что я сама не знаю. И это сводит тебя с ума, да?       Я не ждала ответа. Вместо этого я медленно, очень медленно, просунула руку между прутьями. Пустую. Без оружия. Без еды. Просто открытая, уязвимая ладонь, в каких-то жалких пятнадцати сантиметрах от него. Сердце колотилось где-то в горле, но я не отводила взгляда. Даже если я ошиблась в расчетах, боли нет. А значит и бояться мне нечего. — Ты можешь ее сломать, — сказала я. — У тебя есть когти. У тебя есть силы. Одно движение и я останусь без руки. Но ты этого не сделаешь.       Улыбка застыла. Что-то в его глазах изменилось. Едва заметно, но я увидела. — Потому что если ты это сделаешь, — закончила я, — ты проиграешь. Ты потеряешь единственного человека, который приходит к тебе не с цепью и не с палкой. Ты останешься один в этой клетке. Навсегда.       Тишина. Он смотрел на мою руку. Я смотрела на него. И впервые за все время, что я его знала, он не улыбался. Мурашки пробежались по спине.       А потом его когтистые пальцы медленно сжались вокруг моего запястья. Не сломали. Не поцарапали. Просто обхватили, удивительно осторожно сжимая плоть.       Он поднял на меня глаза. И в их глубине, под слоем вечного веселья, мелькнуло что-то новое. Не злость. Скорее... предупреждение. "Ты играешь в опасную игру".       Я не отняла руку. — Вот так, — прошептала я. — Построим доверительные отношения?       Пальцы Джестера оставались на моем запястье еще несколько секунд. Его кожа ощущалась странно. Сухая, горячая, с едва уловимой текстурой, напоминающей плотный шелк. Я чувствовала, как под его хваткой бешено, испуганно пульсирует моя вена, выдавая весь мой страх. Но я не пошевелилась. И он тоже.       Затем его пальцы медленно, один за другим, разжались. Джестер плавно отвел руку, пряча ее в тени своего тела, и чуть откинулся назад, увеличивая дистанцию. Все шесть фиолетовых глаз продолжали сверлить меня взглядом. Улыбка на его лицо так и не вернулась. Вместо нее на губах застыла жесткая, оценивающая линия.       Я медленно вытянула руку обратно сквозь прутья решетки. Кожа в том месте, где он держал меня, казалось, горела, будто от легкого ожога. На запястье остались пять красных отметины от когтистых пальцев. Не раны, просто безболезненные следы. — Ладно, — сказала я. — На сегодня хватит.       И пошла обратно к фургону за едой для всех, чувствуя, как колотится сердце. Он не заговорил. Но я получила ответ.       Попробую еще в другой раз. Раз не получилось с наскока, то возьму их измором.       Вечернее кормление прошло на автомате. Жозе выгрузил ведра, я разнесла их по клеткам, стараясь не думать о том, что запястье до сих пор смущающе пекло в том месте, где его держал Джестер.       Солнце село за сосны, лагерь затих. Кострище прогорело до углей, шатры погрузились в темноту, и только ветер гулял между телег. Я сидела на ступеньках фургона и смотрела на дальнюю клетку. Туда, где ждал Доктор. Последняя клетка на сегодня.       Лагерь уснул. Я досчитала до ста, на всякий случай, чтобы убедиться, что даже самые беспокойные циркачи угомонились, и поднялась. Ноги сами понесли меня к дальней клетке.       Ночь была тихой и холодной. Луна висела низко над соснами, заливая тропинку бледным серебристым светом. Где-то в лесу ухала сова. Под ногами хрустел гравий, и каждый шаг казался мне предательски громким.       У клетки Доктора я остановилась. Он не спал. Но когда я подошла, перья на его ушах дрогнули. Он услышал меня.       Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца. Днем я пообещала ему, что вернусь и сниму эту чертову повязку, чтобы он мог попить. Он промолчал, и сейчас я чувствовала себя полной дурой, идущей на суицид ради опасного существа. Но отступить уже не могла.       Подумаешь, могу увидеть, как мне отрывают руку… Почему-то с Джестером я об этом не подумала. Может, и вправду дура, а не просто "чувствовала" себя ею? Мозги вырубились на волне азарта.       Сейчас азарта не было. Был только холодный ночной воздух, стыд и странное, почти болезненное желание сделать все правильно. Я сжала пальцы на прутьях и заставила себя заговорить. — Привет. Я пришла. Как и обещала.       Он не шевельнулся. Только перья дрогнули, улавливая мой голос. Повязка на глазах казалась в лунном свете почти черной. Это была грязная, истрепанная ткань, которая когда-то, наверное, была белой. — Я знаю, что опоздала, — сказала я. — День был... долгим. Но я здесь. И я помню, что обещала.       Тишина. Такая плотная, что я слышала собственное сердцебиение. Прутья холодили лоб, когда я прислонилась к ним.       — Я хочу попробовать, — сказала я тихо. — Снять повязку. Если ты все еще... если ты позволишь. Я не знаю, зачем тебе ее надели, и не знаю, что под ней. Но ты не обязан сидеть в темноте. Я обещаю, что не сделаю тебе больно.       Он не двигался. Я ждала. Секунды тянулись, как капли меда, и каждая следующая была тяжелее предыдущей. Где-то в лесу снова ухнула сова. Ветер прошелся по лагерю, заставляя ткань на соседних клетках тихо хлопать.       И вдруг, едва заметное движение. Он чуть наклонил голову вперед. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. — Хорошо, — прошептала я. — Я попробую. Через прутья.       Я медленно просунула руки между железными полосами, давая ему время привыкнуть к моей близости. Он не отодвинулся. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего, и я чувствовала тепло, исходящее от его кожи. Горячее. Как печь.       Мои пальцы осторожно погрузились в его жесткие алые волосы, нащупывая на затылке намертво затянутый, грязный узел холстины. Ткань была грубой, грязной, местами заскорузлой от засохшей крови с торчащими в узлах волосами. Я потянулась к первому узлу на затылке и поняла, что не достаю. Прутья мешали. Пришлось прижаться к ним вплотную, извернуться, просунуть руку по локоть. Доктор не двигался. Только слышал, как я вожусь с узлами, закусив губу от напряжения.       Первый узел поддался. Второй. Третий. Каждый следующий был туже предыдущего, и пальцы уже начинали неметь от неудобного угла. Но я продолжала. Медленно, осторожно, боясь задеть перья или дернуть слишком сильно за пряди.       Последний узел. Я замерла, держа край ткани в пальцах. Но стоило ему почувствовать, что ткань на лице ослабла, как в ту же микросекунду мир вокруг меня взорвался.       Доктор рванулся с места с такой скоростью, что мой мозг не успел даже закричать. Огромные серо-бурые крылья с тяжелым шумом взметнулись, заполняя собой все пространство клетки. Мощная, покрытая жесткой чешуей рука вылетела сквозь решетку и мертвой хваткой вцепилась мне в плечо.       Удар.       Грудь с силой врезалась в железные прутья, из легких невольно вышибло весь воздух. Из горла вырвался короткий вскрик, но огромная химера мгновенно клацнул зубами прямо у моего лица, принуждая к тишине. Истерический смех застрял где-то в глотке. Мне откусят лицо? Неужели Доктор решил стать Сьюзи?       Ткань рубашки с треском поддалась под его когтями, я почувствовала, как они остро впились в кожу через ткань.       Он дышал мне прямо в губы. Тяжело, свистяще, с глухим утробным клекотом, от которого у меня внутри все заледенело.       Доктор держал меня так крепко, словно собирался перекусить мне шею, если я сделаю хоть одно неверное движение. Под этой грязной тряпкой его разум лихорадочно что-то просчитывал. Я видела, как его прижатые к загривку перья улавливают каждый безумный удар моего сердца. Он словно вслушивался в темноту за моей спиной, проверяя, не устроила ли я ловушку. — П-пожалуйста... — произнесла я на выдохе, задыхаясь от страха. Мне с трудом удавалось заставить свои руки остаться неподвижными. Не вырываться. Не делать глупостей. — Я просто... хотела снять ее. Чтобы ты попил. На пару минут. Я не причиню вреда, клянусь...       Мы замерли. В удушливой тишине было слышно только наше рваное дыхание. Прошло несколько бесконечных, страшных секунд, прежде чем его клекот затих. Наверное, он убедился, что хвоста за мной нет.       Его когти медленно, почти демонстративно разжались, выпуская мое плечо. Но он не отодвинулся. Он остался сидеть вплотную к решетке, лишь едва заметно наклонил голову вперед, подставляя мне затылок. Это выглядело как властный, не терпящий возражений приказ. Продолжай.       Мои пальцы крупно дрожали, когда я снова потянулась к последнему узлу. Я старалась действовать как можно нежнее, выпутывая грязную ткань из его ярких волос. Наконец, последний узел поддался, холстина ослабла и скользнула вниз, оставшись в моих руках.       Он тут же зажмурился. Бледный лунный свет наверняка показался ему невыносимо ярким после долгой темноты. Из уголков его закрытых глаз брызнули слезы, прокладывая новые блестящие дорожки поверх старых, серовато-белых соляных следов на кирпично-красной коже. Он сделал глубокий, резкий вдох, и его веки медленно разошлись.       Я стояла, сжимая в руках грязную тряпку, готовая увидеть в его глазах боль, страх, злость или хотя бы тень растерянности.       Ничего из этого.       Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ничего, кроме холода. Древнего, абсолютного, как полярная ночь. Два огненных круга на фоне кромешной тьмы.       Я забыла, как дышать.       Он не моргал. Не отводил взгляд. Просто изучал мое лицо с тем же холодным, анатомическим интересом, с каким я до этого возилась с узлами его повязки. Я почувствовала себя лягушкой на лабораторном столе. Вскрытой, разложенной, изученной до последнего нерва.       А потом его зрачки дрогнули. Самую малость. Расширились и снова сузились, будто он фокусировался. Словно он впервые за долгое время увидел что-то, чего не ожидал. Его взгляд скользнул по моему лицу: лоб, глаза, нос, губы. Он словно складывал в уме мозаику из разрозненных звуков, запахов и прикосновений, и вот теперь наконец получил картинку.       Я не шевелилась. Просто стояла на коленях, вжимаясь в холодные прутья, и смотрела в эти невозможные, чужие, пугающе красивые глаза. — Вот так, — прошептала я. — Я здесь.       Он не ответил. Но его когтистые пальцы, все еще сжимавшие мое плечо, чуть ослабли. Не отпустили. Просто перестали так сильно впиваться в кожу.       Я сглотнула и тихо выдохнула.       Ну, раз я до сих пор не сдохла, значит, все идет по плану. План был, конечно, дурацкий. Но он сработал. Кажется. Или мне просто повезло. Или он просто не захотел убивать. В любом случае, я все еще дышала, а это уже было победой. — Ладно, — прошептала я, не отводя от него взгляда. — Теперь ты меня видишь.       Доктор продолжал смотреть на меня, но в его полыхающих алых радужках больше не было той слепой, животной ярости, что секунду назад едва не сломала мне ключицу. Его когтистые пальцы окончательно соскользнули с моего плеча, оставив на ткани рубашки рваные следы, под которыми уже ощущалась кровь из царапин. Он не отступил назад, вглубь клетки, а остался сидеть вплотную к решетке.       Его взгляд медленно опустился ниже моего лица. Туда, где у самого края клетки стояло ведро.       Я поняла этот безмолвный жест без слов. Горло мужчины судорожно сжалось, кадык дернулся. Иссушенные губы приоткрылись.       Осторожно, стараясь не делать резких движений, я продвинула деревянную поилку чуть ближе к его мощным лапам. Вода тихо плеснула о края. — Пей, — едва слышно попросила я. — Она чистая. Никто не узнает. Я завяжу все обратно до рассвета. Клянусь тебе.       В ответ на мое "клянусь" уголок его губ, не то в ироничной усмешке, не то в молчаливом согласии, едва заметно дернулся. Доктор плавно, с пугающей грацией наклонился к миске. Его длинные волосы скользнули по кирпично-красным плечам, на мгновение закрыв лицо. Раздался первый, жадный, глубокий глоток. Потом еще один.       Я осталась сидеть на коленях перед решеткой, сжимая в руке грязную серую холстину. Ткань казалась невыносимо тяжелой. Я смотрела, как это огромное, изломанное существо пьет из моих рук, и понимала, что обратного пути нет. Этот дурацкий ночной план превратился в наш первый общий секрет.       Из капсулы я вылезла с таким чувством, будто меня пропустили через мясорубку, а потом зачем-то собрали обратно.       На кухне гремела посуда. Бекс хозяйничала. Судя по запаху, варила кофе. Опять эта паразитка стащила ключи. — Живая? — спросила Бекс, не оборачиваясь. — Угу. — Молодец. Сейчас будет кофе.       Я слышала, как она разливает его по кружкам, как пододвигает ко мне сахарницу. Ее шаги сместились к холодильнику. Я подняла голову.       Бекс стояла ко мне спиной, наполовину согнувшись над столешницей. Одной рукой она пыталась дотянуться до пакета молока на столешнице, чтобы убрать его обратно, а другой придерживала дверцу холодильника, не давая ей закрыться. Вернее, не рукой. Она придерживала ее тем местом, которое обычно называют по-разному. От вполне цензурного "ягодицы" до того, что Бекс сама бы описала как "моя корма". Задница, если уж совсем честно. Кружевные трусы, которые она использовала когда-то как "деморализующий прием", сегодня были, слава богу, прикрыты домашними шортами.       Я молча наблюдала за этим цирком. — Ты могла бы просто закрыть холодильник и открыть его снова, — все же заметила я. — Это нерационально, — ответила Бекс, не меняя позы. — Я знала, что могу дотянуться. — Ты стоишь, как цапля в брачный период. — Зато мне не нужно выполнять лишние телодвижения.       Она наконец выпрямилась, захлопнула дверцу холодильника бедром. Вид у нее был такой, будто она только что выиграла битву с особо упрямым противником. — Ну? — сказала она. — Что — "ну"? — Как он выглядит? Доктор твой. Вблизи. Я имею в виду... — Она сделала неопределенный жест рукой, который мог означать что угодно. — Ты его видела. Без повязки.       Я замерла, не донеся кружку до рта. — Откуда ты знаешь, что я видела его без повязки?       Бекс моргнула. На ее лице промелькнуло то самое выражение, какое бывает у человека, которого застукали за поеданием печенья в три часа ночи. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как появилось. — Не переводи тему, — сказала она, вздергивая подбородок. — Я не перевожу. Я спрашиваю: откуда ты знаешь? — Это не имеет значения. Я первая задала вопрос. Отвечай. — Бекс... — Ты задаешь мне вопрос на мой же вопрос! Знаешь, кто еще так делает?       Я вздохнула. — Только евреи могут отвечать вопросом на вопрос, — сообщила Бекс назидательным тоном. — И вообще, я первая задала вопрос. Так что давай, выкладывай. Как он выглядит? И не пытайся перевести тему.       Она выдержала мой взгляд ровно три секунды, прежде чем скрестила руки на груди. Спорить с Бекс, когда она в таком режиме, было бесполезно. — Он большой, — сказала я наконец. — Очень большой. Когда он сидит, он все равно выше меня. А плечи... — Я запнулась, подбирая слова. — У него плечи как у человека, который всю жизнь занимался тем, что поднимал что-то тяжелое. Или ломал. Или и то, и другое.       Бекс присвистнула. — А крылья? — Обкромсаны. Маховые перья срезаны почти под корень. Он не может летать. Пока не отрастут заново точно. И хвост... у него должен быть хвост, но он тоже изуродован. Подрезан. Я не знаю, как он выглядел раньше, но сейчас это просто... — Я замолчала. — Что? — Обрубок, — сказала я тихо. — Это похоже на обрубок. Кто-то взял и отрезал часть, оставив жалкий пенек.       Бекс молчала. Потом поставила свою кружку на стол и села напротив. — Он красивый? — спросила она.       Я подняла на нее глаза. — Бекс, ему общипали крылья. — Я не спрашиваю про крылья. Я спрашиваю, он красивый?       Мне вспомнились его глаза. Два солнечных затмения на фоне тьмы. Длинные алые волосы, рассыпавшиеся по кирпично-красным плечам. Тонкую линию губ, которая дрогнула в усмешке, когда он наклонился к воде. — Да, — сказала я. — Он красивый. По-своему. Как лесной пожар. Не то чтобы "красивый" в обычном смысле. Скорее... невозможно отвести взгляд.       Даже для меня самой эти слова прозвучали как лепет маленькой девочки. Я почувствовала, как мои щёки вспыхнули от смущения.       Бекс долго смотрела на меня, потом взяла свою кружку и откинулась на спинку стула.              — Так, — аккуратный пальчик обвел ободок кружки. — Это все лирика. А теперь давай подробности. Конкретные. Анатомические.       Я поперхнулась кофе. — Какие еще анатомические подробности? — Ну, — Бекс подалась вперед и поставила локти на стол, — ты сказала, что он большой. Это я уже поняла. Но "большой" понятие растяжимое. Насколько большой? Как шкаф? Как медведь? Как два медведя, стоящих друг на друге? — Примерно как полтора медведя, — сказала я мрачно. — Уже лучше. — Бекс кивнула с видом следователя, который только что получил ценные показания. — Плечи ты упомянула. Это хорошо. А все остальное? Грудь? Живот? Он вообще в какой форме? Ну, не считая того, что его морили голодом. Я вспомнила. Шрамы. Они были повсюду. Грубые, рваные. Одни старые, побелевшие, другие более свежие, еще розоватые. Они змеились от челюсти к шее, от шеи к плечам, от плеч к груди, теряясь под плотным слоем перьев, а потом появляясь снова. На животе, на боках, на предплечьях. Перекрещивались, накладывались друг на друга, создавая карту боли, которую кто-то чертил годами. — Он жутко истощен, Бекс, — тихо сказала я, крутя в руках чашку. — Карлос же их всех держит впроголодь, чтобы бунтовать сил не было. Вот и этот усыхает. Живот плоский, ребра ходуном ходят. Но при этом... под этой кожей одни жилы и сухие мышцы. Плечи огромные, раза в два шире моих, и грудь какая-то слишком массивная, угловатая, как щит. Он похож на кого-то, кто был очень сильным, а потом провел долгое время в аду и немного... усох. Но не сломался. И еще... — Я замялась. — Что? — Бекс подалась вперед так, что едва не свалилась со стула. — У него пресс, — призналась я. — Ну, не то чтобы кубики, как в журнале. Скорее... мышцы, проступающие под кожей. Как у человека, который заработал их не в зале, а в реальной жизни. Понимаешь?       Бекс понимала. Судя по тому, как она откинулась на спинку стула с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, она понимала гораздо больше, чем мне хотелось бы. — Пресс, — повторила она. — У химеры, которая сидит в клетке и которую морили голодом. И шрамы. И плечи широкие. И ростом отменный. — Она сделала глоток кофе и посмотрела на меня поверх кружки. — Трис, я, конечно, не эксперт по виртуальным химерам, но по-моему, ты влипла.       Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла обратно. Потому что возразить было нечего. — Я не влипла, — сказала я наконец. — Я просто... проявляю профессиональный интерес. — К его прессу. — К его состоянию. Я смотритель. Это моя работа. — Смотритель, — повторила Бекс с таким выражением, будто пробовала это слово на вкус. — Ну-ну. Смотритель. Которая смотрит. Пристально. На пресс. — Бекс! — Что? — Она захлопала ресницами с видом оскорбленной невинности. — Я просто констатирую факты. Ты сама сказала: плечи, рост, пресс. Я ничего не придумала. Это твои слова. Я вообще молчала.       Я фыркнула и уткнулась носом в кружку. Кофе почти остыл, но все еще был вкусным. — Ладно, теперь допивай кофе и ложись спать. У тебя завтра тяжелый день. Будешь смотреть на пресс. Профессионально.       Я запустила в нее подушкой. Бекс увернулась, рассмеялась и ушла к раковине мыть кружки. А я осталась сидеть, глядя в темное окно и думая о том, что завтра снова зайду в капсулу. Глоссарий: Заскорузлой — ставший грубым, жестким и неподвижным. Если имеется в виду предмет, то, к примеру, можем привести носовой платок, который вы можете легко сложить в виде буквы "Г" без посторонней помощи в поддержании конструкции. (Да, я решила немного выпендриться... Нет, мне почти не стыдно. Должна же я где-то использовать эти слова!) Сьюзи — один из ключевых персонажей игры Deltarune от Тоби Фокса, монстр-подросток, напоминающий фиолетового рептилоида или дракона.