Глава 33. Притворство

Внедорожник мчался сквозь ночь. За окнами — ни огонька, только степь, только ветер. Прошло около часа с тех пор, как они покинули заброшенный завод. Катя сидела на заднем сидении, прижавшись к дверце. Руки всё ещё были связаны за спиной, плечо ныло от неудобной позы, но она не жаловалась. Она думала. Она вспоминала всё, что знала о матери. Вспоминала её лекции в монгольском подвале. Вспоминала её слова: «Ты всегда была наказанием», «Ты чуть не убила меня при родах», «Ты неблагодарная дочь». Вспоминала, как мать смотрела на неё — не с любовью, а с холодным, оценивающим прищуром, как смотрят на бракованную вещь, которую можно починить. И она поняла. Ей нужна была не дочь. Ей нужна была кукла. Послушная, тихая, управляемая. Такая, какой Катя никогда не была. Но если она получит то, что хочет — или подумает, что получила, — она расслабится. Потеряет бдительность. И тогда можно будет действовать. Катя закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И начала играть самую трудную роль в своей жизни. — Мама, — сказала она тихо. Так тихо, что Елена, сидевшая на переднем сидении, не сразу поняла, что обращаются к ней. — Что? — она обернулась. — Я устала. Я больше не могу бороться. Ты была права. — Голос Кати дрогнул. Не от страха — от напряжения, но Елена не могла этого знать. — Я пыталась быть сильной, как папа. Но я не такая сильная, как кажусь. Ты победила. В машине повисла тишина. Виктор перестал барабанить пальцами по рулю. Елена смотрела на дочь, и в её глазах медленно разгорался огонёк — тот самый, который Катя видела раньше. Огонёк торжества. — Я устала сражаться, — продолжала Катя, опуская голову. — Я устала убегать. Я устала быть «Сибирской куклой». Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Она подняла глаза — огромные, голубые, полные слёз. Она умела плакать по команде. Научилась за годы притворства перед врачами, перед полицией, перед всеми, кто хотел видеть в ней жертву. Сейчас этот навык пригодился. — Ты... серьёзно? — голос Елены дрогнул. Не от жалости — от предвкушения. — Да. Я поняла, что была неправа. Ты — моя мать. Ты всегда хотела как лучше. А я... я просто не понимала. Я была глупой. — Слеза скатилась по щеке. Елена смотрела на неё долго. Очень долго. А потом её губы растянулись в улыбке — той самой, холодной, победной. — Я знала, — сказала она. — Я знала, что рано или поздно ты поймёшь. Твой отец настраивал тебя против меня все эти годы. Но теперь... теперь всё будет иначе. Она кивнула Виктору: — Развяжи её. — Ты уверена? — Виктор нахмурился. — Это может быть трюк. — Развяжи. Она больше не опасна. Виктор, поколебавшись, перегнулся назад и разрезал пластиковые стяжки на запястьях Кати. Она медленно, осторожно растёрла затёкшие руки, поморщилась от боли. Затем подняла глаза на мать. — Спасибо, мам. — Пожалуйста, дочка. Катя чуть заметно улыбнулась — робко, неуверенно, как и подобает сломленному человеку. А внутри у неё всё звенело от напряжения. Она знала: первый шаг сделан. Мать поверила. Теперь нужно продолжать игру. И ждать. Ждать своего шанса. Она не знала, когда он наступит. Может, через час, может, через день. Но она знала одно: её отец уже ищет её. А она пока купит ему время. Притворится сломленной куклой. Послушной дочерью. А когда придёт момент — ударит. Так, как учил отец. Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Впереди, в свете фар, показался старый дом — не подвал, не заброшенный завод, а почти приличный двухэтажный коттедж, спрятанный среди деревьев. Где-то далеко лаяли собаки. Пахло сыростью и прелыми листьями. — Приехали, — сказала Елена, выходя из машины. — Добро пожаловать в наш временный дом. Катя вышла следом, потирая запястья. Она огляделась: лес, темнота, ни одного фонаря. Место глухое, явно подготовленное заранее. У Елены и Виктора были сообщники — те самые люди, которых они наняли после побега из психбольницы. Катя насчитала троих охранников, патрулировавших периметр. Все вооружены. Внутри дом был обставлен скромно, но чисто. Гостиная с камином, кухня, несколько комнат наверху. Елене отвели комнату с большой кроватью и видом на лес, Виктору — соседнюю, поменьше. Кате — маленькую комнату без окон, с одной кроватью и запирающейся снаружи дверью. — Пока так, — сказала Елена, открывая дверь в её новую «спальню». — Когда докажешь, что тебе можно доверять, условия улучшатся. А пока — отдыхай. Завтра у нас будет долгий разговор. О твоём будущем. О нашей семье. О том, как мы будем жить дальше. — Хорошо, мам, — тихо ответила Катя. — Как скажешь. Елена улыбнулась, погладила её по голове — Катя с трудом подавила желание отдёрнуться — и закрыла дверь. Щелчок замка. Катя осталась одна. Она села на кровать, обхватила колени руками и закрыла глаза. Первый этап пройден. Ей не связали руки. Её не избили. Она получила комнату, пусть и запертую. Мать поверила в её «сломленность». Теперь нужно было продолжать игру. На следующее утро всё началось. Елена, воодушевлённая вчерашней «победой», начала свою программу «воспитания». Она пришла в комнату Кати с улыбкой и папкой в руках. — Доброе утро, дочка. Как спалось? — Хорошо, мам. Спасибо. — Вот и славно. Сегодня мы начнём с расписания. — Она положила папку на стол. — Я составила план нашего дня. Подъём в семь, зарядка, завтрак. Потом — уроки. Я сама буду с тобой заниматься: литература, история, этикет. Ты должна наверстать то, что пропустила из-за своего... бунтарства. После обеда — прогулка во дворе, под присмотром. Вечером — чтение, обсуждение, дневник. — Дневник? — переспросила Катя. — Да. Ты будешь записывать свои мысли. Каждый вечер. И я буду их читать. Это поможет нам лучше понимать друг друга. Катя внутренне усмехнулась. Дневник, который будет читать мать. Контроль, упакованный в обёртку заботы. — Хорошо, мам. Я согласна. Елена просияла. — Вот видишь! Я знала, что ты можешь быть послушной. Просто твой отец всё испортил. Но теперь мы наверстаем. И начались дни, похожие один на другой. Подъём, зарядка, завтрак. Уроки, на которых Елена с упоением рассказывала о том, какой должна быть «настоящая женщина»: послушной, тихой, умеющей себя подать. Катя слушала, кивала, задавала вопросы — играла роль идеальной ученицы. На прогулках она не пыталась бежать, хотя забор был не таким уж высоким, а охранники иногда отвлекались. На вопросы отвечала вежливо, с улыбкой. Дневник заполняла аккуратным почерком, и в нём не было ни слова правды. Только то, что хотела видеть мать. Катя играла. Она улыбалась, когда хотелось плюнуть в лицо. Кивала, когда хотелось закричать. Ела то, что давали, спала, когда говорили, читала книги, которые подсовывала мать. Она стала идеальной куклой — послушной, тихой, предсказуемой. Именно такой, какой её всегда хотела видеть Елена. — Ты видишь? — говорила Елена Виктору за ужином. — Я же говорила. Ей просто нужна была мать. Дисциплина. Любовь. А Роберт ей давал только хаос. — Ну-ну, — хмыкал Виктор, но было видно, что он тоже расслабился. Перестал ходить за Катей по пятам, перестал проверять, заперта ли дверь на ночь. Иногда даже заговаривал с ней — коротко, но без прежней злобы. А Катя ждала. Каждый день, каждый час она была начеку. Изучала маршруты охранников. Запоминала, где лежат ключи от машины. Прислушивалась к разговорам, пытаясь понять, как долго они планируют здесь оставаться и куда двинутся дальше. Она знала: отец уже ищет её. Ей нужно было продержаться до его прихода. Или найти способ сбежать самой. Она была готова к любому варианту. А пока — играла. Играла так, как не играла никогда в жизни. Потому что на кону была не только её свобода, но и свобода тех, кого она любила. И она не собиралась проигрывать. Прошла неделя. Семь дней бесконечной игры. Семь ночей, проведённых в запертой комнате без окон. Катя улыбалась, кивала, ела то, что давали, писала в дневнике то, что хотела видеть мать. И ждала. Она знала, что отец ищет её. Знала, что где-то там, за лесами и трассами, Роберт Сибирцев поднял на ноги всех, кого только можно. Его люди прочесывали страну, а в особенности Урал. Каждый километр. Но шли дни, а спасение не приходило. Видать, Сомовы в этот раз подготовились основательно. Елена была осторожна: меняла машины, запутывала следы, использовала старые связи Виктора. Они переезжали дважды за эту неделю, и каждый раз Катя боялась, что отец потеряет след. На девятую ночь она решила: хватит ждать. Дом, в котором они остановились на этот раз, был меньше предыдущих — старый охотничий домик где-то в глуши, окружённый лесом. Охраны было меньше: двое на воротах, один внутри. Виктор и Елена, уверенные в том, что Катя сломлена, стали беспечны. Они больше не запирали её дверь на ключ — просто закрывали на щеколду снаружи. Но щеколду можно было открыть изнутри, если знать как. И Катя знала. Она дождалась, пока в доме стихнут все звуки. Медленно, бесшумно поднялась с кровати. Обулась, накинула куртку — свою старую косуху, которую мать не выбросила, а просто бросила в кладовку. Катя нашла её ещё в первый день и спрятала под матрасом. Теперь косуха снова была на ней — как символ, как напоминание о том, кто она на самом деле. Дверь открылась с тихим скрипом. Коридор был пуст. Она прокралась мимо комнаты матери, мимо комнаты Виктора, спустилась по лестнице. В гостиной, на столике у входа, лежали ключи от машины. Старый внедорожник, на котором они приехали, стоял во дворе, заправленный и готовый к следующему переезду. Катя замерла. Она планировала бежать через лес. Тихо, пешком, без шума. Но теперь, глядя на ключи, она поняла: это шанс. Если она уедет на машине, им не на чем будет её догонять. Они останутся здесь, без связи, без транспорта. А она успеет добраться до цивилизации раньше, чем они что-то придумают. Она взяла ключи. Выскользнула во двор. Холодный октябрьский воздух обжёг лицо. Она подошла к внедорожнику, открыла дверь, села за руль. И замерла. Она никогда не водила машину. Ни разу в жизни. Она умела водить байк — интуитивно, генетически, как всё, что она делала. Но машина — это другое. Руль, педали, коробка передач. Она видела, как это делает Владимир, как это делает отец. Она помнила движения. Она знала теорию. Но практики не было. — Справишься, — прошептала она себе. — Ты дочь Роберта Сибирского, мать твою. Ты справишься. Она вставила ключ в зажигание. Мотор завёлся — громко, слишком громко. В доме зажёгся свет. Кто-то крикнул. Катя нажала на газ. Внедорожник рванул с места, пробуксовал по грязи и понёсся по просёлочной дороге. Она едва удерживала руль — машина была тяжёлой, неповоротливой, совсем не как байк. Она виляла из стороны в сторону, пару раз чуть не съехала в кювет, но каким-то чудом выровняла. Сзади послышались крики, выстрел — один, второй. Пуля ударила в заднее стекло, разбив его вдребезги. Катя пригнулась и вдавила педаль газа в пол. Дорога, лес, темнота. Она неслась, не разбирая пути, ориентируясь только на свет фар и собственную интуицию. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, но она не останавливалась. Она знала: если остановится — её догонят. А если догонят — второго шанса не будет. Мать поймёт, что всё это было игрой. И тогда начнётся настоящий ад. Где-то через минут двадцать безумной гонки впереди показались огни. Заправка. Маленькая, одинокая, но работающая. Катя свернула к ней, затормозила так резко, что машину занесло, и выскочила из внедорожника. Внутри, за прилавком, сидела пожилая женщина в форменной куртке. Она подняла глаза на вошедшую — худую девушку в косухе, с огромными голубыми глазами и онненными волосами, разметавшимися по плечам. Девушка тяжело дышала, её руки дрожали, но взгляд был стальным. — Позвонить дайте, — сказала Катя. — Пожалуйста. Женщина молча протянула трубку стационарного телефона. Катя набрала номер, который помнила наизусть. — Пап. Это я. Я сбежала. В трубке послышался шумный выдох — то ли всхлип, то ли крик, то ли молитва. — Звездочка! Где ты?! — Не знаю. Какая-то заправка. Сейчас. Она обернулась к женщине за прилавком. — Где мы находимся? — Трасса Р-242, сто сороковой километр, в сторону Перми, — ответила женщина, с тревогой глядя на девушку. Катя повторила в трубку. — Я понял, — голос Роберта был напряжённым, но собранным. — Мы уже в районе Перми, мы искали тебя в этом направлении. Я буду через час. Максимум полтора. Ты в безопасности? — Пока да. Но они могут быть где-то рядом. Я угнала их машину. — Ты... угнала машину? — Ага. В трубке повисла пауза. А потом Роберт сказал — и в его голосе смешались страх, гордость и облегчение: — Ты невероятная. Сиди на заправке, никуда не уходи. Если увидишь их — беги, прячься, делай что угодно, но не дай им схватить тебя снова. Я еду. — Жду. Катя положила трубку и села на пол, привалившись спиной к стене. Женщина за прилавком смотрела на неё с тревогой. — Дочка, ты в порядке? Может, чаю? — Чай — было бы хорошо. Спасибо. Через минуту перед ней стояла дымящаяся кружка. Катя грела об неё руки и смотрела в окно, на тёмную трассу. Где-то там, в лесу, остались Елена и Виктор. Без машины, без связи. Они будут рвать и метать. Но ей было всё равно. Она сбежала. Снова. И на этот раз — окончательно. Осталось только дождаться отца. А ждать она умела. Заправка «Газпромнефть» сияла одиноким островком света посреди чёрного океана леса. Катя сидела на ступеньках у входа, закутанная в плед, который дала сердобольная кассирша. Кружка с остывшим чаем стояла рядом. Она всматривалась в темноту и ждала. Фары появились на горизонте через час с небольшим. Сначала одна пара, потом вторая, третья. Целая колонна машин неслась по трассе, и Катя, глядя на них, впервые за две недели выдохнула по-настоящему. Первый внедорожник затормозил прямо у заправки, взвизгнув тормозами. Из него выскочил Роберт — без пальто, с безумными глазами, — и бросился к ней. — Звездочка! Он подхватил её на руки, прижал к себе, и Катя почувствовала, как он дрожит. Роберт Сибирцев, суровый сибиряк, прошедший ад в своей молодости, держал свою дочь и не мог сказать ни слова. Просто гладил её по рыжей голове и молчал. — Я в порядке, пап, — прошептала она. — Я правда в порядке. — Ты угнала машину, — выдохнул он наконец. — Ты никогда не водила машину. Ты угнала её и проехала час по ночной трассе. — Ну... получилось же. — Ты... — он не нашёл слов и просто поцеловал её в макушку. Следом подъехал второй внедорожник. Дмитрий Златоустов выбрался из него и, увидев Катю, целую и невредимую, громко выдохнул: — Жива! Мелкая, ты жива! Ну слава богу! — Я не мелкая, — машинально ответила Катя, но без обычного холода. — Мне уже пятнадцать. — Да хоть сто пятьдесят! Ты цела — это главное! Третья машина подъехала через минуту. Из неё высыпались все остальные: Сережа, Никита, Вероника и Катя. Последняя вылетела первой — едва машина остановилась, она уже бежала к подруге, не разбирая дороги. — КАТЯ! Они столкнулись, сцепились в объятиях и замерли. Златоустова рыдала, уткнувшись лицом в косуху подруги. Сибирцева не плакала, но её пальцы, сжимавшие плечи подруги, были белыми от напряжения. — Ты... ты с ума сошла! — всхлипывала Златоустова. — Ты отдала себя им! Ты обменяла себя на нас! Ты... — Я же говорила: я тебя никогда не брошу. А ты мне не поверила? — Дура! Ты дура! — Знаю. Но зато ты жива. И Вероника жива. Остальное — не важно. Подошли остальные. Никита обнял сестру молча, крепко, зажмурившись. Вероника стояла рядом, прижимая ладонь к губам, и по её щекам текли слёзы. А потом заговорил Сережа. Он стоял чуть поодаль, разглядывая разбитый внедорожник, на котором приехала Катя. Заднее стекло выбито, корпус исцарапан ветками, бампер помят. — Так, — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать, что ты, человек, который никогда не сидел за рулём, угнала эту бандуру и проехала на ней по ночным лесным дорогам? — Ну... да. — Ты! Никогда! Не водила! Машину! — Я водила байк. Это почти то же самое. — Это совсем не то же самое! — Сережа всплеснул руками. — У машины четыре колеса, коробка передач, педали! Ты как вообще справилась?! — Интуитивно, — ответила Катя, пожимая плечами. — Как с байком. Как с картами. Как с пистолетом. — Каким пистолетом?! — Сережа уже почти кричал, и в его голосе смешивались ужас, восхищение и полное непонимание. Никита, стоявший рядом, спокойно заметил: — Сереж, ты забыл? Подмосковье. Февраль. Она взяла пистолет, с которым никогда не обращалась, сняла с предохранителя, выстрелила в воздух и вывела меня через лес к трассе. Сережа замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Точно. Я забыл про пистолет. — Да ладно вам, — сказала Катя. — Ты... — Сережа покачал головой, — ты не человек. Ты — терминатор. Маленький, худой, фарфоровый терминатор с огненно-рыжими волосами. — Я — дочь своего отца, — ответила она. — Просто генетика. Дмитрий, слушавший этот разговор, вдруг расхохотался. — Роберт! Твоя дочь угнала машину, не умея водить! Как ты вообще её воспитывал?! — Я её не учил, — ответил Роберт, и в его голосе звучала гордость пополам с ужасом. — Она сама. Всему. Научилась. Я только драться показывал. — Драться, блядь! А остальное — генетика? — Видимо, да. — Тот самый огонь, — сказала Златоустова, вытирая слёзы и улыбаясь. — Я же говорила. Его не потушить. Катя посмотрела на своих людей — на отца, на брата, на подругу, на Сережу, на Веронику, на Дмитрия Алексеевича, который всё ещё качал головой и бормотал что-то про «сибирских терминаторов». Они были здесь. Все. Они искали её две недели. Они не сдались. — Спасибо, — сказала она тихо. — Что нашли меня. — Ты сама нашлась, — ответил Роберт. — Мы только подоспели. — Но вы приехали. Вы всегда приезжаете. — Конечно. Ты — наша. А своих мы не бросаем. Она кивнула и впервые за две недели позволила себе расслабиться. Опасность позади. Мать и её муж остались где-то в лесу, без машины, без связи. Их, конечно, будут искать. Но это уже забота полиции. А Катя... Катя возвращалась домой.