Глава 32. Обмен

Октябрь. Золотая осень в Екатеринбурге. Листья шуршали под ногами, небо было высоким и прозрачным, а воздух пах дымом и близкими холодами. Жизнь налаживалась. Никита и Вероника обживали свою квартиру, Сережа привыкал к студенческой жизни, Катя ходила в школу и снова была звездой. Вечерами она стримила, играла на гитаре, рисовала. Вторая Катя была рядом — как всегда. Никто не ждал беды. Но беда не спрашивает, ждут её или нет. В Москве, в психиатрическом стационаре закрытого типа, где содержали Елену и Виктора Сомовых, случился пожар. Позже следствие установит, что возгорание началось в подсобном помещении, где хранились старые медицинские карты и чистящие средства. Проводка, старая и перегруженная, вспыхнула мгновенно. Огонь перекинулся на соседние помещения. Сработала пожарная сигнализация, но система пожаротушения, которую не проверяли уже полгода, дала сбой. Началась паника. Персонал эвакуировал пациентов, но в суматохе двоих недосчитались. Елена и Виктор Сомовы исчезли. Камеры видеонаблюдения, отключенные пожаром, не зафиксировали момент побега. Охрана, отвлеченная эвакуацией, не заметила, как двое пациентов в украденной форме санитаров выскользнули через служебный выход и скрылись в ночи. Роберт узнал об этом через два часа. Ему позвонил старый знакомый из Москвы — тот самый, который предупреждал о предыдущем побеге. Голос в трубке звучал напряжённо: «Роберт, они снова сбежали. Мы не знаем где. Усиль охрану». Роберт положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Затем набрал номер начальника охраны: «Удвоить посты. Дети не выходят из дома без сопровождения. Никаких исключений». Набрал Катю: «Звездочка, ты где?» — «В школе, пап. А что?» — «Ничего. После школы сразу домой. Я за тобой приеду». Он не хотел её пугать. Но она всё поняла по его голосу. Златоустовым он тоже позвонил, и Дмитрий Алексеевич отреагировал мгновенно: усилил охрану в их доме, предупредил Катю и Сережу. Но Елена и Виктор изменили тактику. Они поняли, что Сибирцевых больше не достать — слишком хорошо охраняют. Но оставались другие. Те, кого любили Сибирцевы. Те, чьё похищение ранило бы их сильнее, чем прямое нападение. Целью стала Катя Златоустова. Подруга. Лучшая подруга. Человек, ради которого Катя Сибирцева готова была умереть. И Вероника — та самая тихая девушка, которую Никита Сибирцев любил больше жизни. Они ворвались в квартиру Златоустовых поздно вечером, когда Катя была дома одна. Сережа задержался в университете, Дмитрий уехал по делам. Охрану, дежурившую внизу, вырубили профессионально — Елена и Виктор наняли людей, которые знали своё дело. Дверь взломали за секунды. Катя не успела даже закричать — ей зажали рот, связали, унесли. А потом они поехали к Никите и Веронике. Никиты не было дома — он задержался в университетской библиотеке. Вероника, открывшая дверь на звонок, увидела перед собой женщину с голубыми глазами и холодной улыбкой. Она попыталась захлопнуть дверь, но было поздно. Её схватили, вывели из квартиры, бросили в машину, где уже сидела связанная, дрожащая Златоустова. Две девушки — одна с чёрными волосами и белыми прядями, вторая светловолосая и сероглазая — оказались в ловушке. Елена, сидя на переднем сидении, обернулась к ним и улыбнулась: — Ну что, девочки. Передайте своим дорогим Сибирцевым: если они хотят увидеть вас живыми, пусть добровольно приедут туда, куда мы скажем. И пусть приедут одни. Без полиции, без охраны. Мы обменяем вас на них. Это честная сделка. Златоустова смотрела на неё и молчала. Ей было страшно. Очень страшно. Но где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, она знала: подруга придёт. Обязательно придёт. Потому что Катя Сибирцева никогда не бросает своих. И эта мысль пугала её ещё больше. Потому что именно этого Елена и добивалась. Весть о похищении разорвала тишину вечера, как удар грома. В квартире Сибирцевых на девятнадцатом этаже собрались все, кого коснулась беда: Роберт, Никита, Сережа, Дмитрий. Последний был в ярости — его дочь, его Катя, его тихая, нежная девочка, была в руках тех самых людей, которые уже дважды похищали детей Сибирцевых. Никита сидел белый как полотно: Вероника, его Вероника, которую он обещал защищать, была там же. Он винил себя — если бы он не задержался в библиотеке, если бы он был дома... — Мы должны вызвать полицию, — сказал Дмитрий, сжимая кулаки. — Поднять всех. — Нельзя, — ответил Роберт. — Они сказали: никакой полиции. Если увидят хоть одну машину — девочки умрут. Я знаю Елену. Она не блефует. Она уже доказала, на что способна. — И что вы предлагаете?! Сидеть и ждать?! — взорвался Сережа. — Там моя сестра! Там Вероника! — Мы пойдём на обмен, — тихо сказал Никита. — Мы с Катей. Это мы им нужны. Мы пойдём вместо них. — Нет, — отрезал Роберт. — Я не отдам вас. — Пап, это единственный способ. Мы пойдём туда, освободим девочек, а потом... что-нибудь придумаем. — Это ловушка. Вы пойдёте туда, и они убьют вас всех. И Катю, и Веронику, и вас. Я знаю Елену. Ей не нужен обмен. Ей нужна месть. — И что тогда?! — голос Никиты сорвался. — Мы просто будем сидеть и ждать?! Пока они спорили, Катя стояла у окна и молчала. Она смотрела на телефон, который держала в руке. Тот самый кнопочный телефон, который она сохранила с прошлых похищений. Тот самый, на который ей иногда звонила мать. Она знала: Елена ждёт. Ждёт именно её. Она тихо выскользнула из комнаты. Никто не заметил. Все были заняты спором. Она накинула косуху отца, взяла сумку и вышла из квартиры. Охрана, дежурившая внизу, увидела её, но она сказала: «Я покурить. Отец знает». Они пропустили. Они всегда ей верили. В лифте она набрала номер, который не набирала никогда. Гудок. Второй. Третий. — Алло, — голос матери был спокойным, почти ласковым. — Это я. Где ты? — Катя. Я знала, что ты позвонишь. Ты всегда была моей умной девочкой. — Где ты? — повторила Катя ледяным тоном. — Есть одно место. Заброшенный завод на окраине города. Знаешь, где это? — Знаю. — Приходи одна. Без телефона, без оружия, без своего папочки. Если увижу кого-то ещё — девочки умрут. Ты знаешь, я не шучу. — Я приду. Но если ты тронешь их хоть пальцем, я тебя убью. — Ты? — Елена усмехнулась. — Ты не сможешь убить собственную мать. — Ты мне не мать. Ты просто женщина, которая меня родила. Жди. Она отключилась. Вышла из подъезда в холодную октябрьскую ночь. Ветер трепал её огненные волосы, сыпал в лицо колючие капли дождя. Она была одна. Без охраны, без оружия, без плана. Но она знала: если она не пойдёт — Катя и Вероника умрут. А этого она не допустит. Никогда. Она поймала такси и назвала адрес. Машина тронулась, увозя её в темноту. Где-то позади, в квартире на девятнадцатом этаже, отец и брат ещё не знали, что она ушла. Они поймут через несколько минут. Они будут в ярости, в ужасе, в отчаянии. Но будет поздно. Потому что сибирская кукла уже сделала свой выбор. Она ехала сквозь ночной город, смотрела на огни за окном и думала о Кате. О её улыбке, о её дурацких плюшевых медведях, о серебряной снежинке на запястье. О том, как она сидела рядом, когда ей было плохо. Как говорила: «Ты справишься». Как верила в неё даже тогда, когда она сама в себя не верила. И о Веронике — тихой, светлой, которая любила Никиту и делала его счастливым. «Я иду. Держитесь. Я уже в пути». Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: своих она не бросает. Никогда. Заброшенный завод встретил её тишиной и запахом ржавчины. Огромные цеха, пустые глазницы окон, бетонные стены, исписанные граффити. Ветер гулял по коридорам, завывая, как живой. Катя вошла внутрь, и её шаги гулко отдавались под сводами. Она не боялась. Или, может быть, боялась, но этот страх был где-то глубоко, под толщей ледяного спокойствия. В главном цехе, под тусклой лампой, свисавшей на проводе, стояли они. Елена — прямая, элегантная, в чёрном пальто, с неизменной холодной улыбкой. Рядом — Виктор, осунувшийся, с зажившим шрамом на скуле и злым, затравленным взглядом. За их спинами, привязанные к стульям, сидели Катя и Вероника. У Кати на щеке был синяк, у Вероники — разбитая губа, но обе были живы. — Катя! — голос Златоустовой сорвался на крик. — Уходи! Не приближайся! Это ловушка! Катя посмотрела на неё. Долго, спокойно. Потом перевела взгляд на мать. — Я здесь, — сказала она. — Отпусти их. — Ты пришла одна? — Елена прищурилась. — Без своего папочки? Без полиции? — Одна. Проверь, если хочешь. Виктор обыскал её — грубо, но быстро. Телефона нет. Оружия нет. Ничего. Только она сама. — Сопротивляться не будешь? — спросил он с усмешкой. — Нет. Я пришла сдаться. Меняйте меня на них. Это же честная сделка. Елена кивнула. Виктор развязал Катю и Веронику, толкнул их в сторону выхода. Златоустова рванулась обратно, пытаясь схватить подругу за руку, но Виктор отшвырнул её к стене. Вероника, бледная, с трясущимися руками, помогла ей подняться. — Уходите, — сказала Сибирцева спокойно. — Быстро. — Я не уйду! — Златоустова плакала. — Я тебя не брошу! — Бросишь. Это приказ. — Катя посмотрела на неё тем самым ледяным взглядом, от которого когда-то дрожали школьные хулиганы. — Ты нужна своему отцу. И Сереже. Уходи. Златоустова, рыдая, позволила Веронике увести себя к выходу. Последнее, что она видела, — подругу, стоящую посреди цеха, под тусклой лампой, с прямой спиной и абсолютно спокойным лицом. Маленькая фигурка в чёрной косухе, с огненно-рыжими волосами, рассыпанными по плечам. Фарфоровая кукла, которая не боялась ничего. Когда шаги девушек стихли в коридоре, Елена подошла ближе. Она смотрела на дочь с каким-то странным выражением — не злоба, не торжество, а скорее любопытство. — Ты действительно пришла одна. Без оружия. Без защиты. Почему? — Потому что ты хотела меня. Вот я. — Ты понимаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу? — Понимаю. Делай. Елена смотрела на неё долго. А потом вдруг рассмеялась — холодно, надтреснуто. — Ты всегда была странной. Даже в детстве. Я думала, что смогу тебя сломать. Но ты... ты не ломаешься. Ты гнёшься, но не ломаешься. Это бесит. — Я знаю. Виктор связал Кате руки за спиной. Она не сопротивлялась. Стояла спокойно, глядя перед собой. Где-то далеко, за стенами завода, слышался шум города. Где-то ещё дальше, в квартире на девятнадцатом этаже, отец уже понял, что она ушла. Он, наверное, уже поднимает всех. Но она знала: он не успеет. И она была готова к этому. — Что теперь? — спросила Катя, глядя на мать. — Теперь мы поедем в одно место. Далеко. Туда, где твой папочка нас не найдёт. И там ты наконец станешь такой, какой я хочу тебя видеть. Послушной. Тихой. Моей. — Я никогда не буду твоей. — Посмотрим. Елена кивнула Виктору, и они вывели Катю из цеха. В темноте, у заднего входа, ждала машина. Старый внедорожник с потушенными фарами. Её толкнули на заднее сидение. Дверь захлопнулась. Мотор завёлся. Машина тронулась, увозя её в неизвестность. Катя сидела в темноте, связанная, и смотрела в окно. За стеклом проплывали огни города — сначала частые, потом всё реже и реже. Она думала о подруге. О том, что она успела убежать. О том, что она в безопасности. О том, что всё было не зря. И ещё она думала об отце. О том, как он сейчас мечется по квартире, не находя себе места. О том, что он обязательно её найдёт. Как всегда. Рано или поздно. А пока... пока она будет ждать. И верить. Потому что больше ничего не оставалось. Катя и Вероника, выбравшись с завода, бежали по тёмным улицам, пока не нашли работающий магазин и не выпросили телефон у работника. Вероника, дрожащими руками, набрала номер Никиты. — Она там, — выдохнула она в трубку. — Катя там. Она обменяла себя на нас. Они увезут её. Скорее. В квартире Сибирцевых начался ад. Роберт, услышав новость, побелел. Он схватил телефон и начал звонить всем подряд — охране, полиции, людям Батора, которые всё ещё были должны ему после Монголии. Дмитрий, стоявший рядом, молчал. Его дочь была спасена. Но дочь Роберта теперь была в плену. И он понимал: это не конец. Это только начало. --- Машина Сомовых неслась сквозь ночь. За окнами мелькали огни, сначала редкие, потом и они исчезли — только темнота, степь и холодный октябрьский ветер, завывающий в щелях старого внедорожника. Катя сидела на заднем сидении, прижавшись к дверце. Руки были связаны за спиной, но она не пыталась освободиться. В этот раз она не собиралась драться. В этот раз у неё был другой план. Рядом с ней сидел Виктор. Он курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно, и время от времени бросал на неё взгляды — оценивающие, холодные. Елена сидела на переднем пассажирском сидении, прямая как струна, и молчала. Водитель — ещё один наёмник — вёл машину молча, не оборачиваясь. — Куда мы едем? — спросила Катя спокойно. — Неважно, — ответила Елена, не оборачиваясь. — Важно то, что ты наконец со мной. И на этот раз без фокусов. Без побегов, без заколок, без пистолетов. Ты ведь понимаешь, что твой отец не успеет? Мы уже далеко. — Понимаю. Поэтому я здесь. Елена чуть повернула голову. — Что ты имеешь в виду? — Ты хотела меня получить. Ты меня получила. Но ты не получила главного: я не твоя. Я никогда не была твоей и никогда не буду. Ты можешь запереть меня в подвале, можешь бить, можешь читать мне лекции о том, какая я неблагодарная дочь. Но я не сломаюсь. Я уже сломана — другими людьми, похуже тебя. Ты для меня просто женщина, которая меня родила. Ты — никто. Елена медленно обернулась. Её голубые глаза — точь-в-точь как у Кати — сверкнули в темноте. — Ты говоришь так, будто тебе всё равно, умрёшь ты или нет. — Мне не всё равно. Но я не боюсь тебя. Я перестала бояться тебя в тот момент, когда ты ударила меня в первый раз. Я поняла: ты бьёшь не потому что я плохая, а потому что ты пустая. Ты пытаешься заполнить пустоту мной. Но я не вещь. Я — живой человек. И ты никогда этого не поймёшь. — Замолчи! — голос Елены сорвался на крик. — Ты не знаешь, через что я прошла! Ты не знаешь, каково это — быть матерью такого ребёнка! Ты... — Я знаю, каково это — быть твоим ребёнком, — перебила Катя. — Этого достаточно. Виктор хмыкнул и затушил сигарету. — Зря ты так, девочка. Мы ведь можем сделать твою жизнь гораздо более... некомфортной. Виктор замахнулся, чтобы ударить её, но Елена остановила его: — Не сейчас. Успеется. Сначала мы довезём её до места. А там... там у нас будет много времени. Машина продолжала мчаться сквозь ночь. Катя закрыла глаза и откинулась на сидение. Она не знала, куда они едут и что будет дальше. Но она знала одно: она выиграла этот раунд. Катя и Вероника в безопасности. Отец уже ищет её. А она сама — она всё ещё жива. И пока она жива, есть шанс. Всегда есть шанс. Где-то позади, в Екатеринбурге, Роберт уже поднял на ноги всех, кого только мог. Он сидел в машине, прижав телефон к уху, и слушал доклад своих людей. Они нашли след. Камера на выезде из города зафиксировала старый внедорожник, двигавшийся на восток. Номера были фальшивыми, но это не имело значения. Маршрут был ясен. — Мы их догоним, — сказал он. — Обязательно догоним. Рядом с ним сидел Сережа, бледный, с побелевшими костяшками пальцев, сжимающих колени. — Я еду с вами. — Это опасно. — Плевать. Она спасла мою сестру. Я не оставлю её. Роберт посмотрел на него и молча кивнул. Сейчас был не время для споров. Сейчас было время действовать. А машина с Катей всё дальше уходила в ночь, и только звёзды над степью были свидетелями этой странной, страшной погони. Но даже они знали: эта история ещё не закончена.