Часть 7

Окурок был втоптан задумчивостью в пол, а Альберт наконец обратился к Марии: — Я уезжаю. — Я не буду скучать, — тонкие пальцы беспокойно рисовали кривые круги на обложках. — Конечно не будешь. Ты едешь со мной, — но собеседница даже бровью не повела на это смелое утверждение. — Тебя, видимо, ещё и по голове приложили, раз ты несёшь такую ахинею. Но вместо того, чтобы в ответ на её колкость в очередной раз оттоптаться по болевым точкам своими калечащами и ненужными комментариями, Альберт подошёл к Марии и присел перед ней на корточки, всматриваясь в тёмные глаза. Как оказалось, чтобы нанести сокрушительный удар. Правдой наотмашь. — Твой муж перевозил по Тоскане синтетические наркотики, а не мебель. — Что?.. — а тонкое лезвие чего-то неотвратимо страшного уже плавно вошло в грудь, застревая между рёбрами. — Человек, который дал ему эту работу, уже убит. Как и все, кого мы смогли хоть как-то связать с этим делом. Все, — Альберт подкрепил свой серьёзный взгляд и пугающе спокойный тон мягким прикосновением раскрытых ладоней к женским лодыжкам, словно хотел добавить ещё пару веса чему-то и так неподъёмному. — Кроме тебя. Но это вопрос времени, и поэтому ты едешь со мной. — Что ты несёшь... — он говорил Марии какие-то фантастические нелепости и одновременно с этим большими пальцами выводил тёплые ласкающие узоры на её щиколотках. — И ещё я подставил тебя своим появлением здесь, — слабая тень вины, пожалуй, впервые искренней, только подчеркнула слишком правильные черты его напряжённого лица. — Расстреляли наследников дона Марино, всё указывает на меня, и свора его псов уже бежит по следу. Кровная месть и всё такое. Я думаю, мой телефон уже у них. Вечером, самое позднее утром, они заявятся в гости. И по-любому, меня — в расход, а тебя — по рукам. — В его голосе крошился лёд, рассыпался мёрзлыми иголками, налипал инеющим колье колких осколков растерянности и оцепенения на хрупкую женскую шею. Будто не своей рукой Мария совершила вялую попытку сорвать душащее её мифическое ожерелье, но только неловко оцарапала нежную кожу ногтями. — А когда эти исполнительные дебилы всё-таки разберутся что к чему, я уже буду гнить в земле с дырой в голове, а ты — в притоне. Затраханной беззубой проституткой, готовой за дозу на всё. И поэтому, синьора, ты поедешь со мной. Мария приоткрыла было рот, но смогла только тяжело вздохнуть под пристальным ультрамариновым взором, прижимая сжатый кулак к губам. В голове скрежетно крутились шестерёнки, ржаво скрипя зубьями прорезывающихся редких мыслей. Обрывочных, тоскливых, с насыщенным привкусом запредельного абсурда. — Ты всё врёшь. Зачем-то... — Мне незачем тебе врать, — и интонация была такая вкрадчивая, и взгляд кристально честных глаз настолько проникновенный, что слишком легко и охотно верилось во всё, что он говорил. Даже в такое. — Но так не бывает! Джо не мог ввязаться в это... — но Альберт с таким откровенно фальшивым сочувствием на неё посмотрел, горько улыбнувшись, что у Марии не осталось сомнений: мог. — Ладно, допустим. А я тебе зачем? Разве не проще бегать одному? Что за акт милосердия и невиданной доброты? — её надтреснутый голос совсем осип. — Вдвоём у нас объективно больше шансов. Пара привлекает меньше внимания, не вызывает подозрений и искать нас будут по одиночке, по крайней мере первое время, — а ещё Альберту не хотелось, чтобы её убили. Тем более из-за него. Тем более, что было в синьоре что-то очень его волнующее, в чём он сам ещё не до конца разобрался, а на инвентаризацию этих своих сложных чувств доселе у него не было ни времени, ни желания, ни сил. А ещё эти-чёрт-бы-их-побрал-веснушки… — Ты со мной? — он и заставлять её не хотел, но свой единственный, однако всё ещё действенный козырь долговой масти уже держал наготове. — Сдохни или умри?.. — в голове потихоньку прояснялось, а беспросветная обречённость теперь лишь вибрировала в кончиках пальцев. — Незавидный выбор, — тяжело вздохнув, Мария всё же отвела глаза, не выдерживая пристального и будто действительно ободряющего взгляда, и только сейчас заметила, что ладони этого распущенного наглеца уже беззастенчиво накрывали её голые коленки. Наглец же абсолютно невозмутимо, однако мгновенно, отнял руки и поднялся на ноги, оглядываясь по сторонам. Девичья ладонь слегка заторможенно проехала от лба к затылку, рассекая тёмные волны волос и заодно пытаясь пригладить, кое-как собрать растёкшиеся и размазанные по голове мысли, если не во что-то цельное, то хотя бы в одну кучу. Выходила откровенная чепуха, нелогичная и совсем дурацкая. Кажется правда обычно такой и бывала. Невидящими глазами Мария тупо уставилась куда-то перед собой, словно сейчас из ниоткуда именно там появится структурированная картинка всего того, что копошилось в мозгах. Только вокруг расстилался туман. Тяжёлый, глухой, неохватный. Это уже слишком. Кажется, Мария и так не справлялась. Кажется, и так потерялась. Дорогу к себе размыло дождём, но где-там слабой тенью виднелся он – ориентир, куда ей не надо, не стоило. Нетронутый ящик, абсолютно чёрный, в разъедающей нутро глазуровке и заполненный горем потери до краёв. Неподъёмный, невыносимый даже взгляду. С решительным малодушием отложенный на потом. На попозже и когда-нибудь, чтобы не рвануло, растаскивая её на куски, —внутри и так ничего не осталось. А ещё несколько дней назад там было столько боли, нестерпимой и дикой, растущей так стихийно и безудержно, что пришлось даже проделать в теле дыру, спасаясь от этого невыносимого томления. Пусть и с позорным свистом выпуская жизнь. Как из надувного человечка, весело размахивающего руками у супермаркета, а в ветреный день так нелепо зацепившегося за ветку. Сгорбленная жалкая куча. Но сейчас, маленькое зерно тревоги, брошенное в разлом выжженной земли, вдруг восстало упрямыми первоцветами. Напитавшись бессильной густой злобой, они пугающе уверенно крепли, расползаясь по разуму Марии и оплетая его чёрными побегами, как лозой. Порождая тяжёлые, нехорошие мысли. Какого хрена? То дела никому нет до цветастой дырявой тряпки на ступеньках супермаркета, то каждый первый норовит её вынести на помойку, перед тем порезав ножницами на лоскуты. Чтоб уж точно не восстановить. Властелинчики мира с хрен откуда взявшимися эксклюзивными правами на неестественный отбор. Ещё, видимо, и с доставкой на дом без перерывов и выходных. Суки. Мария едко усмехнулась, пока несправедливость всего мира разбухала в груди, стремительно набирая совершенно чудовищную мощь - росла, вздувалась, уже грозя вырваться и расплескать всё то сложное и разное, что трепыхалось внутри. И даже тоскливая печаль, зыбким саваном окутавшая веснушчатые плечи, не могла сдержать неминуемый взрыв глухого отчаяния, жалости к себе и обжигающего гнева. Тихонько щёлкая, внутри уже пошёл обратный отсчёт. Она не успела! Она ещё не успела. Отгоревать, прожить и… подумать. Подумать, что делать с этим вот всем, что случилось с ней за последний год. Чёрт! Почему у неё отбирали шанс даже на это? Она имеет право, она должна, она попробует. Выпутается из нового дерьма, а потом разберётся с собой: попробует ли жить дальше или покроется плесенью от тоски, но это только её выбор. И очень чётко, сидя в неком преддверии личного конца света, Мария поняла, что этот амбассадор неотвратимой и неприятной уголовщины, сейчас подпирающий шкаф в молчаливом ожидании, как ни крути, больше всех в этом обещанном аду походил на всецело положительного персонажа, который всех спасёт. Прагматичного, холодного и бесчеловечного. Ублюдский сюр. С ожесточённой решимостью Мария посмотрела в глаза потенциального героя и наконец нарушила тишину: — И что надо делать? — Альберт удовлетворённо кивнул, отлип от шкафа и подошёл поближе, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то. — Оружие в доме есть? — Естественно, — заинтересованно выгнув бровь, он обернулся на бесцветный голос, в котором едва можно было уловить саркастические блики. — За мольбертом — снайперская винтовка, под шкафом — дробовик. Ах, да, ещё мачете на кухне. — Полагаю, ты им мясо разделываешь? — Именно, — синьора шутки шутила, а взгляд у неё при этом был напрочь потерянный, руки сжаты в кулаки и застыла она на продавленном матрасе сгорбленной фигуркой, словно скрюченной страхом. — Хм... Итого, у нас есть пистолет, бездна моего обаяния и твоя пассивная агрессия. Негусто, — Альберт держался привычно невозмутимо, воспринимая всё происходящее не более, чем задачу со звёздочкой, и испытывая пока лишь лёгкое беспокойство по этому поводу. Но от ещё сильнее ссутулившейся Марии фонило такой обречённой безысходностью, что она всё же создавала ненужные помехи в ровных рядах его мыслей. — Я бы конечно всё сжег... — подушечка его большого пальца медленно скользила по острому лезвию скальпеля, изъятого из круга собратьев на рабочем столе. — Что? — и каждое вдумчивое движение вдоль металлического полумесяца этого поклонника эффектных исчезновений с огоньком только усиливало ощущение нарастающей тревоги у его предполагаемой союзницы. — Лучшего способа сбить с толку и замести следы просто нет. — Вот это план... Всем планам план. Такой тонкий расчёт. Сам придумал? — суп из злости, недовольства и дурных предчувствий, вскипев теперь разбрызгивался резкими ответами и убийственными, как отравленные стрелы, взглядами в навязанного обстоятельствами компаньона. — Может присядешь? А то, как бы тебя удар не хватил от такого умственного перенапряжения! —энергично притопывая ногой, Мария наблюдала за тем, как великий комбинатор, отложив острые предметы в сторону, обернулся на неё с абсолютно бесстрастным лицом. — Спалить мою мастерскую!.. Ты совсем охуел? Только через мой труп. — Ну да, именно так, — начиненные пугающей многозначительностью, эти слова, обернутые в мягкий полушёпот, подействовали на синьору немилосердно отрезвляюще. Альберт только усмехнулся. Всё-таки в эмоциональных манипуляциях ему не было равных: румянец, блестящие гневом глаза, грубая и прямолинейная злость... Всё лучше душераздирающе унылой печали и апатии. Равнодушие не спасло ещё ни одной жизни. — Нужен чистый телефон. Мария решительно подошла к столу, на краешке которого примостился Альберт, выдвинула верхний ящик, достала коробку с ещё нетронутым аппаратом и всунула её в мужские руки. — Побочный бизнес? — Элиза принесла. Моему экрану конец. — Опять мостовая? — Нет, стена, — синьора глаз не отвела и ответила таким тоном, словно это было нечто очевидное и само собой разумеющееся. Альберт только едва уловимо ухмыльнулся, но промолчал, глядя на то, как она плюхнулась на прежнее место. Приросла она к этому матрасу, что ли? — И машина нужна. — А что, в этой волшебном ящике нет ковра-самолёта? — выпотрошенной магической книжонке у босых ног достался только презрительный кивок кудрявой головы. — Нет, сказочной атмосферы хватило только на обложку. Нужна машина, — опустошённая картонная коробка вернулась обратно в ящик. — Конечно, я сейчас же спущусь в свой автопарк и подберу что-нибудь подходящее, — всё-таки даже откровенно слабые попытки поддеть Альберта доставляли Марии особенное удовольствие. Сродни анальгетику для её свежих ран и бесформенных мыслей. Околонаркотическая дрянь, молочным облаком обволакивающая разум, здорово отвлекала, уничтожая заодно все зачатки рациональности. — Роллс-ройс, бугатти, ламборгини... Машину какой страны ты предпочитаешь в это время дня? — Что-нибудь неброское, — а новенький аппарат уже ожил в мужских руках и, жадно отсканировав искусно вырезанный на деревянной половинке книги qr-код и подключившись к базе данных, теперь бодренько грузил настройки многоликой виртуальной симки с сотней переменных номеров и привязанных банковских карт. — Твоя машина на ходу? — Я продала её год назад, — Альберт задумчиво разглядывал карту, пытаясь сочинить хоть какой-то маршрут, пока синьора только сильнее раздражалась, стараясь ни капельки на него не смотреть. — Значит придётся угнать. Псих. Больной псих и уголовник. — Можно же взять напрокат. — Не можно. Это оставляет ненужные следы. И новый аргумент как нож к горлу. Мария устало провела рукой по лицу: в словах этого параноика определённо был резон, а сомнений в том, что он действительно может угнать что угодно, не было абсолютно. Или заставить её. Мария уже практически видела себя со скальпелем в руках, ковыряющуюся в замке чужой машины, или чем там эти замки надо ковырять... Чёртчёртчёрт. Тяжёлая голова гудела эхом, и сквозь эту звуковую толщу не могла прорваться ни одна идея, а автор всего этого армагеддона с непроницаемым лицом безотрывно пялился в экран. Пусть бы уже придумалось хоть что-то, ну же... Бинго! Волной накатившего цунами из протеста, смятения и облегчения Марию вдруг внезапно отбросило куда-то вглубь дома, а затем так же быстро инерцией тревоги по мёбиусовской петле безысходности вынесло обратно, к берегу мастерской. — Элиза обычно паркует свою машину за углом. — Ты предлагаешь угнать её? — Не надо ничего угонять пожалуйста! У меня есть ключи, — синьора раскрыла ладонь с брелоком. — Я иногда её брала и могу попросить снова. — Проси, — всё-таки у этой женщины обнаружилась феноменальная способность мгновенно решать проблемы. Его проблемы. Ах нет, уже их. Альберт закрыл гугл-карты, отложил смартфон и подошёл к рабочему столу. Подхватил случайную, но кажущуюся чистой тряпку и принялся устранять следы своего присутствия, пока синьора, осев на излюбленный матрас, вся скукожилась, гипнотизируя затравленным взглядом телефон в руке. Аккуратно собрав все окурки, Альберт запихнул их в мятую пустую пачку, а потом засунул в свой карман. Разобрав на части, тщательно протёр детали кнопочного раритета и сложил обратно в магическую коробку, основательно пройдясь тряпкой и по ней. Под очень тяжёлый женский вздох отнюдь не волшебная сказка на удивление органично вписалась в нестройный ряд припудренных пылью сборников, от и до начиненных абстрактным экспрессионизмом. — Элиза, привет. Как... ты? — от внезапно прерванной тишины Альберт на мгновение замер, но обернулся на синьору не далеко сразу, строя аккуратную башенку из пистолета, денег и пистолета. А потом, сложив руки на груди, присел на стол, сверля нерешительную переговорщицу заинтересованным, но скептическим взглядом. — Я? Я как-то... в смысле нормально, — вжав шею в плечи, словно придавленная грузом собственной повинности, она невнятно блеяла в трубку, закрыв ладонью глаза. — Я вообще по делу, да. Эмм... Может я могу взять твою машину на пару дней? Ну если она тебе не нужна, конечно, — до чего же жалко и неубедительно. Мда уж. — Я хочу выехать куда-нибудь на пару дней с этюдником, поработать на пленэре, а то так вообще все навыки порас... Эли, не надо со мной... я в норме, я... Элиза! — Альберт угрожающе нахмурился и неодобрительно покачал головой на полный беспомощности взгляд исподлобья. — Не шуми, тише, я... — узкая ладонь с нажимом проехала по лбу, потом сжалась в кулак и с силой впечаталась в матрас, словно поставленная во внутренних терзаниях точка. — На самом деле, — Альберт было напрягся, а женский голос, похрустывая нездоровым энтузиазмом, затараторил в трубку какую-то поразительную чушь, — я хотела побыть вдвоём с Бертино. Он постоянно на работе и не самый сговорчивый парень. Да, да, характер говнистый, в смысле своеобразный очень..., вот я и подумала, что проще его перед фактом поставить, чем уговорить, — если бы Мария хоть на секунду оторвалась от созерцания своих коленей, то просто захлебнулась бы в том восхищении, разлитом лазурным морем, и накатывающим волнами упоении, с которым Альберт вслушивался в каждое слово её криво скроенного, но всё же убедительного романтического вздора, — посадить в машину и увезти куда-нибудь подальше отсюда. Побыть вдвоём, только я и мой... мужик. Здесь не получается, постоянно кто-то таскается, хочет помочь, а я не могу. Понимаешь? Не могу. Я устала, я хочу уединения, спокойствия, хочу укутаться в своего мужика и выдохнуть наконец, — чёрт, как же искренне прозвучало. — Угм, спасибо. Хорошо, конечно. Ах, да. Я папе скажу, что ты мне заказ выездной подкинула, хорошо? Прикроешь? Он не знает про нас с… про нас, и сейчас не лучшее время, чтобы... да, он не поймёт. Элиза, — синьора замялась на мгновение, а потом продолжила уж слишком интимным шёпотом, явно не предназначенным для чужих ушей, — ты же знаешь, как я тебя люблю? Ничего не случилось, это я настраиваюсь на нежности. Да, конечно, буду писать. Передам, пока. Та сила, с которой телефон был отброшен в сторону, могла раскрошить его полностью, вместе с корпусом, а не только донельзя потрескавшийся экран. — Браво, синьора, браво, — Альберт даже поаплодировал этой импровизации у микрофона. — С каждым разом врёшь всё лучше. — Это как раз таки несложно, тем более Элиза почему-то в диком восторге от тебя, Бертуччо, — сквозь наглухо закрытые окна пробивались узкие огненные полоски света. Представлять почти истаявший закат Марии было приятнее, чем смотреть на мужчину перед собой. Потому что внутри от стыда и отвращения к себе полыхало ярче, чем улица под наверняка уходящим солнцем. — Меня зовут Альберт. — Слишком холодно для всей этой неземной любви между нами, не находишь? — Тебе виднее, душа моя. Кому ещё нужно предоставить алиби, чтобы тебя не искали хотя бы неделю? Булочнику на углу, троюродной сестре внучатой племянницы со стороны соседской кошки? Мария не ответила на эти его ленивые колкости, а только сжав губы в узкую полоску снова потянулась за телефоном, чтобы с непостижимо сложным лицом, едва не плача, вяло водить пальцами по экрану, печатая целиком и полностью лживое сообщение отцу. От первого слова до пробела после запятой. Как же это всё было противно и гадостно! И не дожидаясь ответа, поставила на беззвучный и посмотрела перед собой на живое воплощение раздиравших её противоречий. — И что дальше? — Если ты уже у всех отпросилась, то иди собирай вещи. — Какие вещи? — Ну что там люди берут в маленькое путешествие? Зубную щётку, смену белья, свежую футболку… О, купальничек возьми. Лучше всего бикини. — Ч-что?.. — Ты будешь купаться нагишом? Синьора, ещё мы слишком мало друг друга знаем, я пока не готов так радикально повышать градус нашей близости. Направление, по которому любитель морского досуга, должен был пойти со всеми своими рекомендациями Мария предпочла не озвучивать, а просто встала, молча направляясь в спальню. Уже на пороге мастерской ей в спину раздалось неожиданно серьёзное и лишённое всякого сарказма "Документы, деньги, зарядка. И оденься поудобнее". Альберт отошёл к окну и сквозь маленькую щёлочку в жалюзи с неудовольствием отметил, что на город опускались сумерки. Время тишины и покоя неминуемо истекало, а придумать что-то стоящее, исходя из имеющихся скупых данных, не удавалось. Как ни горько это было признавать, как бы Альберт искренне ни любил шахматы и сопутствующие интеллектуальные дерзости, но он ошибся с самого начала — эта партия была в покер. Карты на руках были вроде бы не худшие, но на какую комбинацию можно было рассчитывать ещё непонятно, пока обстоятельства не легли на стол рубашкой вниз и соперники не проявили себя. Неясно насколько грязной будет навязанная игра и так много зависело от непредсказуемой удачи, а тут Альберт ещё и добровольно отказывался от преимущества своего поля, затевая весь этот дурно спланированный позорный побег из Флоренции. В ночь, на чужой машине и с женщиной на грани истерики. Минуя длинный коридор, он прошёл в тёмную кухню. Щелкнул выключателем, подсвечивая какую-то выпуклую позаброшенность и позабытость комнаты. Методично прошерстил все ящики, пока не наткнулся на слишком глубоко и надёжно спрятанные в полке ножи. Точно. В доме же жил ребёнок. Или потому что уже не жил. Выгреб все и выложил на столешницу, чувствуя закручивающийся внутри воронкой азарт, теперь гулко вибрирующий в груди, так давно потерянный в рутине его почти спокойной жизни, особенно относительно ублюдочного прошлого, с алым шлейфом и трупной вонью. Пришло время тряхнуть стариной, вспомнить первые голодные годы, когда его по локоть заляпанные кровью руки не страшились любой, самой чудовищной и бесчеловечно грязной работы. Альберт даже улыбнулся этой мысли, а потом скорее почувствовал, чем услышал подъезжающую машину. Бесшумно, не отделяясь от стены, он плавно перетёк к окну и словно шпион, не высовываясь лишний раз, посмотрел на улицу. Потухшая неприметная тойота непонятного цвета — слишком бедно и просто для гонцов справедливого возмездия и исполнителей акта кровавого отмщения такого тяжеловеса, как Марино. Слабовато. Исполнение такого приговора совершается с мастерством широкого жеста, с ноги вынося дверь обвиняемого, а не ныкаясь по кустам в невзрачных авто. Значит не за ним. Эта мысль выписала пару бесполезных кругов в мыслях Альберта и сменилась горьким осознанием, что в этот раз быть на шаг впереди вряд ли выйдет — пока это лишь неуверенное топтание в полной темноте и кажется по вообще другой дороге. Неутешительный факт сделал пару оборотов, пока, охваченный проворным умом, не начал расслаиваться, образуя пышные узоры, расползаясь вширь: Альберт подбирал варианты, а дерево его рассуждений, ветвь за ветвью, вырастало из каждой новой группы ходов. Мысленным взором внимательно оглядев этого хилого кустистого уродца, он проследил за одной веточкой, казавшейся чуть крепче остальных, и прошёлся по ней, внимательно изучив слабые отростки возможностей, что кое-как проклёвывались из неё. Что ж, пожалуй. За спиной послышались тихие шаги – Мария глянула на едва ли угрожающий в тёплом свете кухни, но всё-таки резкий блеск лезвий лежащих на столе ножей и поёжилась от внезапно побежавших по затылку мурашек. Альберт медленно обернулся, оглядывая её с ног до головы — тонкая рубашка, свободные шорты и кеды. Непримечательно и удобно. Умница. — И что дальше? — Дальше мы гасим свет и ждём гостей. Уже приехали, — именно на этих словах мужская ладонь накрыла женскую, тоже потянувшуюся к выключателю. Комнату затопило чернотой, Марию невнятным смятением, и лишь мужская рука, цепко ухватив за тонкое девичье запястье, настойчиво и твёрдо потянула обратно в нутро дома, отпустив только на пороге спальни. Альберт стянул одеяло на одну сторону, свернул из него колбасу и накрыл своё творение покрывалом. В тревожных сумерках, льющихся из-под кривых треугольников, где окно было не прикрыто шторой, вся эта конструкция была мало похожа на спящую женщину, как видимо задумывал автор, — а на уродливую гусеницу более чем. — И зачем это? — Ну как же… — гусеничка становилась всё аккуратнее и симпатичнее от стараний ласкового мастера, — преступника надо обмануть, заманить в ловушку и оглушить. Я в кино видел, — так просто и бесхитростно. — Какая у Элизы машина? — Красный фиат. — Вот так хорошо, — Альберт ещё раз пригладил рукой своё одеяльное детище и отошёл от кровати. — Где твой телефон? — В мастерской. Его интонации и вопросы сменялись калейдоскопом — от этой резкости у Марии уже рябило в глазах, а каждая перемена острым краем кромсала её самообладание на лоскуты предчувствия чего-то действительно нехорошего. И та стремительность, с которой он стал передвигаться по дому, несколько нервировала. А ещё бесцеремонность, — хотя чего ещё можно было ожидать! — с которой Альберт её выключенный телефон спрятал в коробку на самой верхней полке стеллажа, свои фальшивые паспорта и пачки денег из лукового тайника запихнул в её кое-как собранный «для маленького путешествия» рюкзак, а ключ от машины засунул в карман женских шорт, самым наглым образом прижавшись со спины. И только потом принялся за себя: натянул рукава, застегнул комбинезон и собрал волосы на затылке — и всё в гнетущем молчании, чётко и быстро. Мария с нескрываемым раздражением смотрела на то, с какой обстоятельностью этот потрёпанный франт чистил пёрышки, и уже даже открыла было рот, чтобы отпустить хлёсткий комментарий, как тишина взорвалась робким скрежетом ключа в замочной скважине. Почти невесомый, смазанный длинным коридором между мастерской и входной дверью звук железным прутом наотмашь ударил в висок, вынуждая синьору с гулом в голове потерянно обернуться на Альберта. — Это кто? — Здесь будь, - он взял что-то с полки и пошёл навстречу неизвестности, которая принимала вполне осязаемую форму незваного гостя, проникшего в дом. И только сейчас, когда обещанные ужасы материализовались в кого-то, кто в интенсивной тишине едва шуршал шагами по полу, Мария окончательно поверила Альберту, чувствуя, как страх липким ознобом обнял её за плечи. Резкий звук удара, короткий шлепок падения и тишинища. Выждав полминуты, Мария осторожно вышла из своего хлипкого укрытия за тощим выступом стеллажа и, крадучись на цыпочках и даже не дыша, двинулась в сторону внезапно умолкнувшей неведомой опасности. Алеющий корешок тяжеленного каталога с недавнего аукциона — прескучное было сборище, кстати — и неподвижный мужчина в маске с окровавленной головой, рухнувший от сокрушительного удара коллекционным разнообразием по темечку. Жертва полтысячи глянцевых страниц современного искусства и антикварных редкостей, объёмной, но бесформенной мягкой кучей валялся на полу, пока Альберт шарил по карманам его чёрного костюма. Уже по второму кругу. Пустой. Ничего. Совсем ничего, кроме удавки. Альберт от удивления даже не сразу обернулся на подошедшую Марию. Не складывалось, совсем не складывалось. Этот самонадеянный идиот, оглушённый первой попавшейся книгой, был до противного нерасторопен и неопытен, но дверь при этом открыл ключами. Получалась очень неоднородная картина: серия дерзких убийств без улик и очевидных мотивов и этот поход на свидетеля с одним лишь только шнурком. Безупречный непоследовательный кретинизм. — Знаешь его? — откинув бесполезной тряпкой маску в угол, Альберт за волосы повернул к Марии расслабленное и не очень симпатичное лицо гостя. Скорее даже рожу. — Нет, — вышло пусть и сдавленно, но уверенно. — Он жив? — Пока да. — В смысле «пока»? — ледяная шершавая волна прошлась от макушки до пяток, отчего Мария могла только шипеть. — Ты собираешься убить человека? В моём доме? — Я помогу тебе потом прибраться, не волнуйся, — плавное движение к окну и острый взгляд наружу. — Кровь отмыть, — тойота не подавала признаков жизни, и если бы не крошечный, едва различимый, скачущий в темноте огонёк, то могло показаться, что там никого нет, — тело расчленить, по пакетам там расфасовать, по городу развести. — По городу зачем развозить? Неожиданно, к маленькому огоньку, как к магниту, потянулись лучи света, постепенно разрастаясь в ослепляющий шар. Лучи света от фар подъезжающих машин. Блять. Притормозили. Альберту показалось, что он даже услышал резкий свист, с которым всё стремительно, чуть лихорадочно спотыкаясь, пошло по пизде. Так же порывисто он схватил Марию за руку, грубо и быстро протащил её через весь дом, не обращая внимания ни на сопротивление, ни на возмущённый шёпот, и остановился только у двери, ведущей из мастерской на задний двор. Всучил ей рюкзак и обнял за узкие плечи, до дрожи серьёзно глядя в глаза. — Когда услышишь первый выстрел, — Мария ощутимо вздрогнула, — беги в машину, пригнись и посчитай до пятисот. Если я не появлюсь… — Не появишься?.. — и посмотрела на Альберта с абсолютно отсутствующим выражением лица, словно то смыло поднявшейся волной неисчерпаемого ужаса реальности к ногам. — Да, если я не появлюсь, то поезжай на север, в Предои. Там есть пансион “Анна”, найдёшь Йонаса и отдашь это, — девичью шею окольцевал открывающий книжные замки армейский жетон, — он поможет. Синьора, ты поняла меня? — мужской голос, несмотря на то что был мягок и вкрадчив, слышался не добрым советом, а скорее настойчивым внушением. — А ты что будешь делать? — Ты меня поняла? — даже категорическим приказанием, игнорирующим все вопросы. Сил хватило только на судорожный кивок. Альберт кивнул в ответ, неожиданной цепкой лаской прошёлся своими ладонями от напряжённых женских плеч по согнутым рукам, до самых кончиков пальцев, и отступил. — Просто беги и не оглядывайся. И Мария осталась одна. Беспомощно глядя на удаляющуюся спину, смятая страхом, прижалась к стене в топком ожидании. Кое-как стиснула рюкзак непослушными руками и прислушивалась к редким звукам в вязкой, бесконечной тишине. Три глухих хлопка снаружи, металлический щелчок, тяжёлый полустон-полувыдох в спальне и шелест одежды. Ей казалось, что она слышит даже хруст чужих шагов возле дома, или может это время, что шло, беспощадно откусывая от её самообладания куски, пуская колючий озноб между лопаток. Нужно хотя бы попробовать успокоиться. Медленный вдох. Резкий выстрел, звон стекла и растущая шумная волна топота и мужских голосов. Распахнув дверь настежь, не думая и не оглядываясь на стремительно грянувшую залпами и шумной мешаниной симфонию ужаса, Мария выбежала из дома. Отягощённое страхом тело ощущалось чужим, а десяток секунд до показавшейся красным пятном спасительной машины за углом - многочасовым марафоном. Мгновение, чтобы вырвать ключ из кармана, ещё одно, чтобы открыть водительскую дверь, упасть внутрь, неуклюже стекая под приборную панель, и по ходу потянуть дверь обратно, закрывая. Вышло на удивление чётко и уверенно, без лишних движений. Выдох. Один, два, три, четыре... Как бы ни старалась, как бы ни вслушивалась, затаив дыхание, Мария не могла уловить ни намёка на происходящее в доме, ни крохотного скромного отзвука. …девятнадцать, двадцать, двадцать один… Хлопок где-то вдалеке, ещё один и последовавшее за ним эхо встревоженных голосов и воя собаки. Гомон ощущался расползающимся пятном позади, пока непонятно глухое постукивание лишь нарастало. Вся обугленная от тревоги и паники Мария сжалась ещё сильнее, зажмурилась до точек перед глазами и только тогда осознала, что звук этот шёл изнутри – так громко тарабанило её собственное сердце, вытесняя из головы даже обрывки мыслей. Нужно было успокоиться. Вдох-выдох. Вдох. Выдох. … восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто… Скомканная неадекватной реальностью и забитая в угол, именно сейчас, во внезапно наставшей тишине Мария остро ощущала себя живой, как никогда прежде. Чувствовала каждый миллиметр своей ледяной кожи в противной липкой испарине, монотонный шум и ритмичную настойчивость, с которой кровь грохотала в ушах, упрямо втолковывая что-то важное, непостижимо значимое, но позабытое. Трещало без умолку и по слогам. Как же хотелось жить. Как же, блять, хотелось жить! … сто сорок семь, сто сорок восемь… Скучного, будничного безопасного счастья. Целого дня валяния в свежей постели с уже тысячу раз прочитанной книгой. Вкусного ужина с хорошим вином. Разговора с папой как в детстве. Утренней чашки кофе, нового холста на мольберте и запаха масляной краски. Чувства хотя бы малюсенького начала. … сто восемьдесят три, сто восемьдесят четыре, сто восемьдесят пять… По шее текла тонкая струйка пота, рубашка намертво прилипла к спине, рюкзак неприятно впился в бок. Дрожащие ладони кололо изнутри будто льдом и сводило судорогой, а затекшие ноги не чувствовались вовсе. Происходящее растащило, разодрало Марию уязвимостью до состояния беззащитного слабого желе. Человеческой развалины с чушью в голове. … двести тридцать пять, двести тридцать шесть, двести тридцать семь… Она даже то платье ни разу не надела. Всё откладывала, берегла. Зачем? Сейчас размазанная обстоятельствами скрючилась на дне машины, а оно так и нетронутое томится в шкафу. Облегающая шелковая шалость с открытой спиной, купленная за неприличные деньги в спонтанном приступе любви к себе. Слишком нескромное, слишком обнимающее, слишком обезоруживающее. Элиза тогда сказала, что Мария в нём сладка и порочна, как грех. … триста пятьдесят девять, триста шестьдесят, триста шестьдесят один… А Джо сказал, что в этом вообще дальше спальни выходить нельзя. И не мешало бы похудеть. Мария тогда только молча кивнула, спрятала вешалку с платьем поглубже в шкаф, а потом беззвучно давилась рыданиями в ванной. Но пообещала себе, что однажды ей хватит смелости облачиться в эту соблазнительную прелесть небесно-голубого цвета. Однажды, если доживёт. … четыреста шестнадцать, четыреста семнадцать, четыреста восемнадцать… Тишина разбавляла выдержку своей невыносимостью, бег секунд подогревал хладнокровие едва не до кипения, отчего Мария готова была вот-вот расплакаться в напряжённом ожидании. … четыреста двадцать девять, четыреста тридцать, четыреста тридцать один… Скотина. Какая же скотина! Во что он её втянул? … сорок девять… Гнусный мерзавец. Сраный педант в белоснежных рубашках. … пятьдесят семь… Он же придёт, правда? Он же вернётся? … шестьдесят восемь… Таким обычно везёт вылазить из любого дерьма с аристократической невозмутимостью. Изысканная безразличная мразь. … семьдесят четыре… Хоть бы вернулся. Хоть бы вернулся… … восемьдесят восемь. Она сама ему шею свернёт и выцарапает его дикие кобальтовые глаза. Пусть только вернётся. Ну пожалуйста.   … пятьсот.