Часть 6

— Как хорошо, что ты приехал! — Элиза была искренне рада такому скорому его появлению, что если бы не это грозное выражение лица гостя, точно бы кинулась приветственно обнимать. — Проходи. Всучив ей бумажный пакет, Альберт решительно зашёл вглубь мастерской и остановился, недовольно разглядывая Марию. Она сидела на полу и вяло скользила пальцами по большой яйцеобразной груде глины, громоздившейся на маленькой подставке перед ней. Выглядела она в своём занятии обречённо несчастной, но заметно лучше, свежее, чем позавчера. Спущенная с плеча рубашка в клетку, однозначно снятая с какого-то лесоруба, стянутый фиолетовой резинкой улей из кудрей и слишком бледная кожа, освещённая тысячами солнц горящих на ней веснушек. — Ты зачем приехал? — её могильным тоном и ледяным взглядом можно было заморозить целое море, но Альберт ни капельки не впечатлился, лениво обволакивая всю эту композицию густой синью. — Я ему позвонила, — нехорошо прищурившись, Мари коротко зыркнула на подругу, а потом вернулась к созданию скульптуры, дёргано схватившись за скальпель и стала как-то агрессивно срезать излишки. — А что здесь? — Элиза засунула нос в тёплый кулёк. — Обед, — Альберт впервые подал голос и сразу стало понятно, что он в скверном настроении. — Руки? — Ванна прямо по коридору, — и указала на маленькую дверь, которую он в прошлый раз принял за створку встроенного шкафа. — Элиза, зачем ты его позвала?! — как только белая спина исчезла в проёме, Мария взлетела с места с возмущённым шёпотом. — Потому что ты ничего не ешь, а Альберт чу́дно на тебя влияет. — Что за чушь? — Он просто появился — и ты вон как оживилась, и румянец во... Детка, ну какая же прекрасность! — жестом фокусника Элиза извлекла из врученного ей пакета подсолнух. Миниатюрное солнышко на стебле, пахнущее знойным летом. Мария разглядывала цветок не отрываясь, застыв с открытым ртом, и не знала куда себя деть от всего этого абсурда. Зачем он это делает? Чем дальше, тем крепче становилась эта фальшивая связь, тем весомее был этот несуществующий союз в глазах Элизы. — Мари, твой бойфренд мне нравится всё больше и больше. Один за одним на рабочем столе появлялись контейнеры с пометкой того самого, им троим знакомого ресторана, а последний пристроился вершиной выстроенной пирамиды одновременно с возвращением Альберта. Тот остановился от синьоры в пяти шагах. Их разделяла сероватая гора глины и неловкость Марии, упрямо замаскированная под раздражение. Неловкость от того, что этот абсолютно чужой человек позавчера просто почувствовал её, забрал своими объятиями половину невыносимой боли и скорби себе. Без ненужных слов и лживого сочувствия. — То есть, — мрачный вид и бесстрастный тон мужчины никак не сочетались ярким подсолнухом, украсившим мольберт, — я накидал тебе десяток занятных вариантов самоубиться, а ты выбрала одиннадцатый, самый скучный и тривиальный? — он неодобрительно цокнул, качнув светлой головой. — Синьора, я разочарован. — Эм... Кофе? — предложила Элиза, стараясь сгладить ситуацию. Марию ей было не понять: то она сопела на груди своего любовника, обнимая даже ногами, то сейчас откровенно злилась из-за его прихода, но хоть какая-то смена её настроений не могла не радовать. Полтора дня до этого она отрешённо смотрела в потолок, сегодня апатично и бездушно мяла глину, совсем ничего не ела, но теперь хотя бы стала спать. И сейчас Эли очень надеялась, что именно Альберт поможет решить вопрос и с едой. Любовь и не на такое способна. — Не откажусь, — морозная лазурь гипнотизировала огненные веснушки. Стоило Элизе выйти, как Мари юрко обогнула гору, пыхтя раздражением, и встала перед этим абсолютно равнодушным типом. — Ты чего припёрся? — И как чувство безграничной благодарности могло сочетаться со жгучим желанием придушить? — Очевидно затосковал по твоему гостеприимству. — А это зачем? — она кивнула на одинокий цветок. — Ты что, забыла? — светлые брови изогнулись в притворном изумлении. — У нас же роман. Или наша связь для тебя ничего не значит? Это обидно. — Ты бредишь, м? Все эти твои безупречные белые рубашечки не смирительные случайно, а? Я никому не расскажу, честно, — она перешла на интимный шёпот, чуть наклонившись к его лицу. И внезапно пакостно улыбнулась, подняв свои до этого висевшие по швам руки, смешно расторыпив пальцы левой и покрутив правой с зажатым скальпелем. Перевела кровожадный взгляд со своих перепачканных глиной ладоней на его белоснежную рубашку, а Альберта отпустило. Непонятки с мутным товаром, ещё один найденный, забитый под завязку склад, очередной убитый связной и чёрт знает какой по счёту тупик в этом деле. Плевать, не в первый раз, он всё разрулит. Потом. А сейчас ему просто хорошо. Здесь, рядом с ней. — Нет, синьора, даже не думай, — запрет вышел странным. Голос тяжелел металлом, а на лице улыбка. Широкая, искренняя, с очаровательным ямочками на небритых щеках. — А то что? — Укушу. Как ты. — Я тебе всё лицо расцарапаю, — Альберт серьёзно посмотрел на воинственно выставленный перед его носом кулачок с блестящим крохотным лезвием оружием, а потом закатал её длинный клетчатый рукав, мешающий своей излишней уютностью заявленной грозности. И чтобы растерявшейся синьоре было удобнее. Натянул мягкую рубашку на её голое плечо, невольно любуясь слишком глубоким вырезом. Без белья. Застегнул одну пуговку, и ещё одну, чтобы у этого волнующего вида больше не было шансов показаться ему на глаза. — Я в предвкушении, — слишком тихо и мягко, а в лазурном взгляде такое неожиданное и небезопасное тепло, что возмутительно крупные мурашки вовсю топтали девичью спину. Разбежались дальше по телу, когда горячая сухая ладонь легла на тонкую шею, а большой палец медленно огладил линию челюсти. — Я не шучу... — а вышло сдавленно и неуверенно. И сил на сопротивление не хватало. — Я знаю, — Альберт разглядывал языки пламени в ореховых распахнутых глазах, а потом неожиданно даже для себя потянулся к затихшей в оцепенении Марии. Ближе, ещё ближе и... — Я не уточнила про сахар, — Элиза, ну твою мать. Альберт отодвинулся, разворачиваясь для ответа, но ладонь с тонкой шеи убрал далеко не сразу, медлил, словно до последнего пытаясь продлить этот чувственный момент, оттянуть неизбежное. — Не надо, — отошёл, пряча руки в карманы, но не скрывая сожаления. Если бы их не прервали, синьора бы точно перепачкала ему рубашку, потому что он бы её поцеловал. Потому что именно этого он и хотел. И её хотел. Даже такую злющую, каждый раз подчёркивающую своё пренебрежение к нему и всё равно ещё вспыхивающую, пусть и будучи нещадно побитой жизнью. Или именно такую. Альберт отложил и эту мысль, и своё разочарование, благодарно принимая кофе от Элизы, которая имела крайне виноватый вид, но пометку обязательно со всем разобраться в ближайшее время оставил на полях. Мария нервно и рвано вытирала руки первой попавшейся тряпкой, пока вечно бубнящий внутренний голос ругал её отборным матом за то, что она покорно позволила этому бессовестному гаду распустить свои гадские руки и вела с ним дурацкие переговоры, а не сразу от души врезала коленкой в пах. — Детка, я съезжу по делам, — Элиза снова чувствовала себя третьей лишней, — встречу Пьетро в аэропорту, отвезу к себе, а потом вернусь за тобой и мы поедем... Или ты с Альбертом хочешь? — Нет! — слишком резко. Мария одёрнула себя, добавив в голос побольше мёда. — Нет, Бертино занят вечером, к сожалению, — Альберт и бровью не повёл на эту её вольность, лишь едва слышно хмыкнул и поставил пустую кофейную чашечку на стол, — поэтому мы сделаем всё, как и планировали. Вдвоём. — Ладно, вы тогда тут наедине потрогайтесь вдоволь, — Элиза лукаво подмигнула не сдержавшему улыбки Альберту и краем глаза заметила, как напряглась Мари. Детка всё ещё смущалась, что у этой порочной связи появился свидетель. Глупая. Личное счастье подруги Эль ценила больше, чем навязанные понятия о супружеской верности. — Увидимся, — клюнула по очереди обоих в щёку на прощание и со спокойной душой помчала на работу. Потрогайтесь. Козлина рукастая. — Бертино, значит? — Мария, до сих пор теревшая тряпкой уже красные от усилий пальцы, замерла и наконец повернулась к Альберту всем телом. Он рассматривал её без каких либо эмоций на лице и даже не злился за исковерканное имя, хотя последнее не любил до жути. — Почему ты ей не скажешь правду? — Потому что она не поверит. Особенно теперь, — ни в чём не повинному подсолнуху достался такой враждебный взгляд, что удивительно, как он не рассыпался в труху. — Зачем ты приехал? — но белобрысый мерзавец молчал, с лёгким шуршанием открывая мятую пачку. — Не кури! — Мария подлетела к нему так же, как в самый первый раз, и вырвала ещё незажённую сигарету, сминая несчастную в кулаке. — В доме живёт... — Больше не живёт. Урод. Гнида толстокожая. Бездушная сволочь. И как земля только носит такую бессердечную тварь?.. Она ненавидела его за эту правду. Всем сердцем. Искренне, страстно, до исступления. Но крыть было нечем — он был прав, как бы ей сейчас ни было невыносимо больно. — Не живёт, — аккуратно, чтобы не соприкоснуться с ним даже кончиками пальцев, забрала у него и зажигалку. — Но здесь лаки, краски, растворители, — глядя в потемневшие глаза напротив, Мария говорила медленно и тихо, чётко произнося каждое слово, мрачно упиваясь ими, — одно неосторожное движение, — она открыла крышку и крутанула колёсико, — и всё в огне. Пол, стены, картины. Пожар всё уничтожит, всё сожрёт: и безупречную рубашку, и смазливое личико. А знаешь, — голос сел, а зажигалка, тяжело захлопнувшись, легла обратно в руку своего владельца, чудом не загоревшись от искры едва различимого, короткого слияния женской и мужской ладоней, — может и, правда, покури. Какая же она всё-таки... Он не ошибся. Хруст был катастрофический, но надлом оказался несмертельным. Внутри надтреснутой синьоры ещё столько силы и смелости, что хоть пули из неё отливай. — Я в восторге от твоей фантазии, — хотел ответить ей в тон, а получился бархатный шёпот оттенка неприкрытого восхищения. Альберт сделал к ней один осторожный шаг, а Мария сразу отступила назад, опасаясь, что он снова вздумал тянуть к ней свои подлые ручонки. Но его интересовали контейнеры на столе, что стоял рядом с ней, мужчина прошёлся с ещё тёплым обедом к окну и спокойно и непринуждённо уселся на пол, облокачиваясь спиной о матрас. Пошелестел свёртком с приборами, открыл крышку и аппетитные ароматы чеснока и трав нанесли сокрушительный удар по едким и резким запахам, вечно наполнявшим мастерскую. А заодно и по Марии, хорошо поставленным апперкотом напоминая, что ела она в последний раз дня четыре назад. Но это не точно. Альберт невозмутимо черпал ложкой суп, не обращая на синьору никакого внимания. И выглядел при этом он до того безобидно, что она всё-таки присела рядом. — Зачем ты приехал? Не кормить же меня, в самом деле, — это был классический тосканский томатный суп. С розмарином, тимьяном и кучей фасоли. — Подозреваешь меня в человечности? — Маловато улик, — Мария разглядывала его профиль, чувствуя как желудок от голода завязался узлом. — Ложный след, — Альберт резко развернулся, поймал её жадный взгляд и протянул ей чистую ложку. — Я не Лиззи — благотворительностью не занимаюсь. Да и паразитовать на моей доброте и милосердии у тебя вряд ли выйдет. — У тебя нет ни того, ни другого, — Мария взяла прибор, немного помолчала, прикидывая в уме, можно ли его использовать в качестве орудия. Желательно, убийства или на худой конец для нанесения тяжких телесных. — То есть я паразитирую? — Естественно, — не разрывая зрительного контакта, Альберт легко чуть придерживал по краям остывающее блюдо, примостившееся на его вытянутых ногах. — Ты не фарфоровая ваза династии Мин, чтобы от одного удара судьбы рассы́паться на черепки и ждать, пока кто-то склеит. Ты должна сделать это сама. Но если возле тебя есть люди, которые упрямо пытаются слепить всё обратно, то береги их. — Ты меня отчитываешь? — Нет, напоминаю, что ты отнюдь не уникальная снежинка: дерьмо случается со всеми. И не единственная, кто потерял ребёнка, — ложка больно впилась в женскую ладонь. — И если тебе нужна помощь, обратись к тому, кто действительно может её оказать. — К тебе? — К психотерапевту. — По-моему ты метишь на его место. Или к чему все эти проповеди?.. — Мне любопытно. Ты готова сломаться, но я вижу, что в тебе есть всё, чтобы самой себя спасти. Кроме супа, конечно, — неуловимая улыбка тронула мужские губы. — А если я не хочу? — Мария начала злиться, но как-то через силу. — Если это мой выбор? — Какой? Беспомощность? Вот тебе более занятная штука: поесть самой или ждать медсестру с капельницей. Выбирай, — он протянул ей контейнер. Есть хотелось до одури. Так сильно, что это чувство затмило даже недавнее жгучее раздражение на этого пижона, по-хозяйски расшагивающего по её жизни. Мари поймала себя на странной мысли: каждую их встречу, всякий раз Альберт словно сковывал своими морозными глазами всё наносное, всковыривал своим цинизмом и откидывал за ненадобностью, оставляя от Марии только её саму. А один раз и её не оставил. Нет, думать об этом совсем не хотелось. И она не стала. Вместо этого забрала предложенное, открыла запотевшую крышку и чуть слюной не подавилась. Господи, там ещё и шалфей. — А почему у меня не такой густой, как у тебя? — Мария заговорила спустя пять ложек и была готова поспорить, что всё это время Альберт не сводил с неё глаз. — Тебя и так вывернет. Ешь, — недоверчивый ореховый взгляд проскользил по абсолютно невинному томатному морю в упаковке, а потом утонул в лазурной сини, неожиданно наткнувшись на что-то инородное, слишком мягкое. — И вообще, — Альберт отставил пустую тару на пол и всё-таки закурил, — ты до безобразия неблагодарная особа, синьора. Он зажмурился, глубоко затянулся и медленно выпустил дым наверх, запрокидывая голову. Мария прислушалась к себе и поняла, что её это совсем не трогало — ей было до чёртиков вкусно. И спокойно. Только пушистое солнышко на ножке в окружении блестящих зелёных листов недовольно смотрело с мольберта, будто с лёгкой укоризной намекая на что-то. — Я потеряла деньги, — Мария закрыла опустошённый наполовину контейнер, поставила на пол и, подтянув колени к груди, обняла себя за ноги. — Что? — Альберт как-то странно на неё покосился, а она почувствовала себя запредельно глупо. — Я потеряла деньги, которые ты мне дал, — тяжёлый вздох и подбородок упёрся в острые коленки, спрятанные от чужих глаз под чёрной тканью широких штанов. — Что значит потеряла? — Наверное выронила где-то, — Мария гипнотизировала пол, пока Альберт беспокойно ощупывал переливчатым ультрамарином её лицо, словно выискивая там опровержение её словам. Но нет, она действительно была уверена в том, что говорила. Какая же... Удача? — Помню мост, звонок отца, а потом провал. — А ты любишь размах: выронить треть миллиона... Теперь мне понятен смысл выражения «сорить деньгами». — Он зачарованно следил, как между его пальцев тлела сигарета, а потом неожиданно сам усмехнулся тому, какой же он всё-таки подонок. — Но ты же не думаешь, что это что-то меняет? Деньги всё равно придётся вернуть, — именно те деньги, которые уже несколько дней как мирно вернулись на своё место — в сейф. — Я понимаю. Ты же уже что-то придумал для меня, да? Ничего он не придумал. Альберт даже не предполагал, что вся эта ситуация развернётся под другим углом. Сразу исключил этот вариант как маловероятный, но раз так, то пусть синьора побудет рядом. Поближе. В его окружении было мало людей, с которыми можно было говорить на равных и даже получить достойный отпор. Не хватало этой честности и непредсказуемости, как у неё. Искренности. — Несомненно, — ответ прозвучал уклончиво, с лёгким налётом некой загадочности. — А зачем ты встречалась с тем мужиком в ресторане? — Его зовут Даклон Коррадо, — Мария немного помолчала, а потом откинулась головой на матрас, обнимая себя руками и умиротворенно разглядывая воздушное кружево табачной паутины под потолком. — Пошли слухи, что у него появилась картина. Настоящий шедевр. — Профессиональный флирт? — Типа того, — взлетающие облака плавно колыхались, растекаясь густым туманом. Мягким. Уютным. И в её голове не было ни одной мысли, лишь эта пушистая дымка. — Он всё равно будет искать специалиста. Так почему бы не я? — Дальновидно, — окурок бесславно захлебнулся в капельках недоеденного супа. — Что за шедевр? — «Концерт» Вермеера. — Вермеер... Это который «Девушка с жемчужной серёжкой»? — Ого. Какой кругозор, какая эрудиция... — на эту ленивую шпильку Альберт лишь улыбнулся уголком губ, а Мария расслабленно закрыла глаза. Почему-то ей казалось, что она тоже сейчас растает, расползётся в разные стороны, как белёсая бесформенная тучка, падающая покрывалом на её ноги. — Да, он. — И сколько это творение может стоить? — Стартовая цена 250 миллионов долларов. — Сколько?! — кое-как выпутавшись из приятной полудрёмы, Мария даже повернула к Альберту голову, чтобы как следует разглядеть его яркое удивление. — Если это подлинник, конечно, — он отзеркалил её позу и теперь внимательно всматривался в женское лицо на расстоянии сантиметров на десять большем от сцены из романтической комедии. Волосы на голубом покрывале лежали свернувшимся клубком чёрных змей, а глаза у неё, как оказалось, были чуть-чуть вытянуты и на верхней губе всё-таки пять веснушек, а не четыре, как ему показалось до этого. Когда... когда он хотел её поцеловать. — А может быть подделкой? — и одна побольше на нижней, в уголке. Интересно, а вкус у них есть? — Может быть всё, что угодно, — невесть откуда взявшийся запах леса после дождя навевал на Марию сон, с которым она, очень медленно моргая, вяло боролась, вооружённая только этой беседой, но всё равно сдалась. — Её украли из музея ещё в 1990 году, потом она пару раз мелькнула на закрытых аукционах и пропала. — И о чём вы договорились с ценителем искусства? — она чувствовала его ощупывающий взгляд. Ощущала невесомыми прикосновениями свежего ветра. Морского бриза. Какая чушь. — О том, что он мне перезвонит, когда вернётся из рабочей поездки. — Славно. А ты сможешь принести эту картину мне? — Конечно. Сверну трубочкой и положу в карман. — Ты можешь сделать копию... — Что? — ранее убаюканная неуклюжей колыбельной почудившихся шумных волн, Мария резко подняла голову, напряжённо вглядываясь в лицо Альберта, который полностью повторил её движения и теперь смотрел в упор. — ... и подменить. — Ты шутишь? — Нет. Разве ты не сможешь сделать качественную копию? — просто для разминки ума Альберт разгонял очередную какую-то совсем дикую идею с самым невозмутимым лицом, придумывая бредовый план действий на ходу. Ему эта картина и даром не сдалась, но надо же чем-то было занять своё воображение. И не только своё. Хотя, четверть миллиарда — это приятно. — По-моему, ты переоцениваешь мои способности в подделке полотен 17 века. К тому же, — у Марии похолодело внутри, а сон как рукой сняло. Она все его интеллектуальные забавы приняла всерьёз и занервничала, наблюдая, как то, что раньше она посчитала спасательным кругом, теперь превращалось в удавку, всё плотнее затягиваясь на шее, — сделать такую копию, чтобы к ней не смог прикопаться ни один эксперт — долгий и кропотливый труд. Всё должно соответствовать оригиналу: холст, состав краски, направление мазка, в конце концов кракелюры, мать их... Господи, кому я это говорю! Женская рука утонула в мягких кудрях, стянула резинку, распуская волосы по плечам, а потом взбила шикарную копну пальцами у корней. Красиво. Соблазнительно, но синьора не заигрывала — синьора злилась. Альберт это знал наверняка, но волнующее зрелище перед глазами тронуло нутро ощутимой вибрацией. Гулкой. Вязкой. Чёрт, куда больше. — У тебя репутация крепкого профессионала. Ты справишься. — Я даже не знаю были ли какие-то особенности письма и стиля у этого Вермеера в зависимости от года! — Посмотри, сколько тут толстых книжек, в одной из них явно есть всё, что тебе нужно. — Подожди, — Мария так старалась его переубедить, что незаметно даже для себя пересела поближе к Альберту, развернувшись к нему всем телом и подогнув ноги на бок, — ты не понимаешь... Никто сюда картину не привезёт. Более того, меня даже наедине с ней не оставят: охрана, видеонаблюдение, досмотр на входе/выходе. — Значит, отвлечешь охрану. — Чем? — она пыталась разглядеть на его лице хоть какой-то намёк на ошибку в своих предположениях, но тщетно. — Монологом Гамлета? Игрой на арфе? Фокусами? А может гипноз? — чем больше Мария выходила из себя, тем шире улыбался Альберт на эти её фантазии. Сволочь. — Не сомневаюсь в твоих талантах, но начни с чего-то классического. Например, с глубокого декольте. А нет, не выйдет, — естественно белая улыбка пошла трещинами наигранного сожаления. — Хотя помнится, когда мы познакомились, у тебя была грудь, — или не наигранного. Но от неприлично откровенного взгляда этого поганца на им же наглухо застёгнутую рубашку Марии захотелось прикрыться. И влепить ему пощёчину сквозь накатившее смущение. Она едва удержала свои руки на коленях. — Хам, — Мария бесилась из-за своей реакции, из-за его реакции и снова из-за своей реакции на его реакцию. — Это не хамство, это факт. Правдоруб хренов. Что за человек, а? Как он это делал? Каждую встречу, каждое соприкосновение вызывал неконтролируемо бурную реакцию, затмевая собою абсолютно всё, заполняя собою всё пространство, мысли, чувства. Говнюк. А Альберт всё смотрел и смотрел на Марию, и что-то истаивало у неё внутри от этого взгляда, расплываясь непонятным волнением. С нечитаемым выражением лица он вдумчиво исследовал её очевидным и примитивным маршрутом: глаза, губы, глаза, губы... Осматриваемая старалась придать себе самый невозмутимый вид с чуть краснеющими щеками и пыталась перевести тему, заодно борясь с непонятной щекоткой, появившейся внутри: — И вообще, к чему такие сложности? Не проще ли ммм... ликвидировать Коррадо и забрать всё, что надо? — Синьора, — наконец, вопросительно приподняв светлую бровь, Альберт довольно усмехнулся, оставил от своих непотребств только отчуждённый прямой взгляд в ореховые глаза и разом всё замёрзло, — это слишком радикально, но твой подход мне нравится. Очень, — а лицо каменное. — Кстати, у нас вечно не хватает людей на грязную работу. Хочешь я похлопочу и пристрою тебя? — Не могу принять столь щедрое предложение. Я и так тебе столько должна. — Да брось. Я тебя научу. А с твоей творческой жилкой, можно таких дел наворотить. Конкуренты обзавидуются. — И сколько я буду батрачить на тебя при таком раскладе, м? — нездоровая ирония вышла оскалом. — Прайс на услуги у вас есть, а то я даже не знаю, почём нынче человеческая жизнь? — С картиной выйдет милосерднее и намного быстрее. Ты даже сможешь заработать на кисточки и новую жизнь где-нибудь подальше отсюда. — Расчудесненько, — она только в ладоши не хлопала в своём язвительном восторге, — я просто таю от твоей заботы. — Всё для тебя, любимая, — ответ прилетел соответствующий тону. — А если он найдёт кого-то другого? — после пары минут молчания от яркой вспышки раздражения осталась только обречённая усталость. — Значит надо сделать так, чтобы он выбрал тебя. — Я с ним спать не буду. — Есть другие способы договориться с мужчиной. — Он намекал именно на этот. Пялился на меня, как на эскортницу, весь вечер, — недовольное женское бурчание вызвало лишь понимающий мужской хмык, — шуточки похабные отпускал. — И это он ещё не знает, как ты целуешься. — Я тебя не целовала! — А что это было? — вопрос выдохом коснулся губ, потому что Альберт, совершенно не церемонясь, вдруг резко притянул Марию к себе, чуть сжав свою руку, каким-то образом оказавшуюся на её шее. — А ты разве не понял? — Мария пыталась от него отвязаться, но сама же ухватилась за плечи Альберта, предотвращая своё с ним столкновение на полном ходу. То ли отталкивала, то ли придерживалась, чтобы не упасть, неудобно скрутившись, стоя на коленях. — Нет. И жду объяснений. — Отпусти меня! Или ты предпочитаешь только язык агрессии и крови? — вроде пыталась зацепить его словами, а по итогу только больше цеплялась за него. — Не играй со мной, — в глазах Альберта темнело грозовое небо, тёплое прикосновение жгло девичью поясницу, а большой палец так же, как и час назад, огладил линию челюсти. — Хотя пассаж про язык мне очень нравится, — и в продолжение своих слов мужчина потянул Марию на себя. — Я не дамся, — её ладони съехали на грудь, сминая белую рубашку, больно упираясь предплечьями, отпихивая от себя чужое тепло, отвоёвывая лишний дополнительный сантиметр между лицами. Но хватка у Альберта была железная. — А по-моему, ты не против, — он ласково провёл подушечкой пальца по её нижней губе и не смог скрыть улыбки ликования. Медленно сокращал расстояние, смакуя каждую секунду, каждый её рваный выдох, каждый бешеный толчок пульса под своей рукой, каждую мурашку от соприкосновения носами. Надо же, он так хотел этого поцелуя, что готов был взять даже силой. — А ты всегда себя оправдываешь перед тем, как навязаться женщине? Всё закончилось мгновенно. Мария неприятно ударившись копчиком, плюхнулась на пол, а Альберт встал на ноги и отошёл. Сделал пару шагов к выходу и обернулся, глядя на потиравшую ушиб синьору сверху вниз. — Ты когда в следующий раз захочешь удавиться, — голос его недобро скрипел, а взгляд прошёл сквозь, — вспомни о том, что долги передаются по наследству. — У меня уже нет наследника. — Зато родственники остались. Паскуда. — То есть это всё... — Мария пространно махнула рукой на контейнеры на столе, через прозрачную крышку которых застенчиво разглядывали потолок мастерской листья салата и помидорки. — Конечно, — Альберт спрятал руки в карманы, а синьору резанул таким пронзительным холодным взглядом, что той стало неуютно. — С твоих родителей вряд ли можно что-то поиметь в случае твоей кончины, а вот тебя... Тебя, синьора, я выжму досуха, — и к последнему слову исполосовал её всю своими синими глазищами. Ледяными, пустыми. Безжизненными. — Не сомневаюсь. — И правильно. Как только этот жирдяй свяжется с тобой, набери мне. И без самодеятельности. И только когда за Альбертом хлопнула дверь, сидя в пыли отвалившихся обломков от стены задетого мужского самолюбия, Мария заметила, как сильно дрожали её руки.

***

Он буквально ввалился в её жизнь снова поздним воскресным утром. Альберт пролез через открытое настежь окно мастерской, потом бесшумно захлопнул дверку и закрыл жалюзи. Мария только чуть приподняла голову на это его эффектное появление и странные манипуляции, а потом, едва блеснули в этом непонятном тёмном комке синие глаза, снова свернулась калачиком на мягком голубом покрывале, как лежала уже пару-тройку дней, и пробурчала негромко: — Коррадо ещё не звонил. Уходи. — Ты как всегда радушна, синьора, — а сам повторял свои нехитрые действия со всеми остальными окнами. — И всё лежишь. Тебе сколько лет? 28? 30? — Не твоё дело, счетовод. — Лучшие годы, — Альберт подозрительно прислушивался к звукам снаружи, вглядывался между ламелей, переходя от одного окна к другому. — Пока ты тут плесенью покрываешься... — Иди к чёрту, ботаник. — ... там жизнь бурлит. Удовлетворённый результатом, он уселся напротив дремавшей Марии на пол, немного помолчал, похлопывая себя по пустым карманам в поисках пачки, а потом с неподдельной детской радостью неожиданно добавил: — Меня убить пытались, представляешь? Меня!.. — Прямо перед глазами стоит, — ответы прилетали тихо, но чётко и неотвратимо. Как пули. — Начали стрельбу прямо на треке... — Не могу их осуждать. — ... машина, как решето, а я удрал, — а в голосе такой задор, словно это пересказ поездки на новом аттракционе. — Вот неудачники криворукие. — У тебя зеркало есть? — Тушь потекла? — Нет, помада размазалась. Мария открыла глаза и с каким-то смутным удовольствием заметила, что действительно размазалась: верхняя губа была разбита, в уголке рта запеклась кровь, а из скорее всего рассеченной брови текла тонкая алая струйка, которую Альберт периодически стирал перепачканными пальцами. Взгляд его бродил по мастерской в поисках чего-то, а когда остановился на лице Мари, она сразу поняла, что за всей этой бравадой и ребяческим весельем пряталась его растерянность. Это было необычно. Как и весь внешний вид этого неизменно безупречного денди в идеальных рубашках. Светлые волосы были стянуты на затылке в какой-то нелепый полуразвалившийся хвост, чёрный комбинезон гонщика был расстёгнут до пояса, показывая конечно же белую футболку в краснеющих капельках, а синие глаза взволнованно блестели, когда Альберт выковыривал из катастрофически смятой, но всё-таки найденной пачки одну-единственную чудом уцелевшую сигарету. Но даже несмотря на всю эту потрёпанность и потёртость, Мария с досадой отметила про себя, что Элиза в чем-то была права. «— Какой же он всё-таки интересный, этот твой Бертино. Такой Брэд Питт на минималках. Вариант для тех, кто бережёт фигуру. — Это ещё почему? — Потому что вкусно, но без сахара совсем». — А ты не хочешь сделать макияж в другом месте? — она только возмущённо бурчала, потому что на большее сил на было. — Ты сюда-то какого чёрта припёрся вообще? — Здесь искать не будут, и близко было, — он отложил свою ценную находку и встал, а потом по-хозяйски, судя по зашумевшей воде, зашёл в ванную. Плевать, запал иссяк. Не пинками же его выгонять — сам уйдёт. Уйдёт же? Альберт вернулся минут через пять — с влажными волосами и печально свисающими по бокам рукавами полуснятого комбинезона, — и отчего-то никуда не собирался. Снова присел на пол, опершись спиной на матрас у ног Марии, и невозмутимо, даже как-то томно, закурил. — Ты уходить собираешься? — Хочешь, чтобы меня прикончили на веранде твоего дома? — Ничего страшного. Отмывать твою кровь будет даже приятно, — и, не дожидаясь его ответа, хозяйка дома резво поднялась и ушла, чуть позже тоже зашумев водой. Альберт появился на пороге ванной комнаты почти сразу, когда бумажное полотенце мягко впитывало в себя влажную цветастость на девичьих рёбрах. Согнувшаяся Мария на мгновение замерла, посмотрев куда-то перед собой, а потом вернулась к своему занятию: как следует отреставрировать бесценную картину не удалось, но получилось обессмертить. И это было намного важнее жадного мужского взгляда, скользившего по её голому боку. Смятый бумажный комок улетел куда-то вниз, обезглавленный тюбик теснился в руке, а необъятная футболка неумолимо сползала с плеча, обнажая острую лопатку и болезненно выпуклые позвонки. Альберт не знал куда смотреть: то ли на неожиданно мелькнувшую на спине часть яркого пятна, то ли на то, как крем ложился нежной вуалью на свежую татуировку под левой грудью. Толком рассмотреть не смог ни один рисунок, но родинку на груди всё же углядел. И кажется веснушки. И до того подвис, что позабыл о сигарете в руке, пока та не напомнила о себе, истлев до фильтра и обжигая пальцы. Вкрученный в плитку на стене окурок был сжат в кулаке, а аквамариновые льдинки до последнего облизывали холодом женское тело, пока Мария, закончив обработку, не обернулась. — Иногда копия ничем не уступает оригиналу, правда, синьора? — даже непривычно было разговаривать, стоя так далеко друг от друга. — Иногда не стоит курить в чужом доме, особенно в ванной, правда, Бертуччо? — от Марии веяло усталым раздражением. Не искрило. — У тебя пластырь есть? — она мельком глянула на его всё ещё кровившую бровь и нехотя потянулась к полке над зеркалом. — Возьми всё, что тебе нужно, и проваливай уже отсюда, — подошла и со всего маху впечатала ему в живот плетёную корзину с аптечкой. Ан нет, всё-таки искрило. Альберт только улыбнулся ей вслед и никуда конечно же не ушёл. Вернулся спустя время в мастерскую, сел на пол, как и прежде, у неё в ногах, а потом и вовсе зашуршал книгой. И как бы Мария ни отгораживалась от него, ни отворачивалась к стене свернувшись калачиком, она была рада тому, что он остался. Потому что с ним было легче. Он ни капли её не жалел. Не бросал сочувствующих взглядов, не боялся ранить неосторожным словом, не делал скидок, но как-то ненавязчиво, будто играючи, придерживал тяжёлую плиту горя, что упала ей на грудь, мешая дышать. И пусть раздражал её до дрожи своей противоречивостью, но она была ему благодарна. За этот покой, за шелест страниц в тишине и за плавно навалившийся сон. Хоть и недолгий. Марию разбудила щекотка. Альберт крепко держал её ступню и настойчиво делал своё чёрное дело, несмотря на то, что синьора уже лягнула его ногой в плечо. Почти случайно. — Просыпайся, спя... — Отстань от меня! — клубок развернулся, а Мария растянулась на матрасе под напором этого изверга, решительно вторгшегося в её сон. — ...щая красавица. Есть дело. — Отдай мою пятку, — Альберт не отпустил, но дразнящие движения сменились ласковыми поглаживаниями вдоль стопы. — Мне нужна твоя помощь. — Всё-всё, я проснулась, отпусти, — слишком тепло, слишком неуместно, слишком... Слишком. — Чего ты хочешь? — он подчинился, а Мария притянула колени к груди. На всякий случай. — Сходи в книжный. — Что?.. — синьора от удивления даже приподнялась на локте, а Альберт сидел по-турецки перед матрасом и говорил каким-то безапелляционным тоном, потирая разбитую губу. Глянул на свои сбитые костяшки, сжал ладонь в кулак и посмотрел на Марию как-то... убедительно. — Пожалуйста. — Загибаешься без литературы, аристократ хренов? — Помоги мне и я уйду. — Убить продавца и обнести кассу? — Боюсь, на это ты не способна, поэтому обойдёмся более консервативными методами. Сходи в книжный, недалеко от Лаврентийской библиотеки, найди там Джакомо и... — Сам иди, куда тебе надо. — Мне не стоит сейчас появляться в городе. — Хочешь я тебе платьице дам для маскировки? И шляпку, — а лицо так и светилось дружелюбием и простотой. — У меня есть очень красивая, с такими широкими полями и красной лентой. Тебе пойдёт. — А давай мы все эти игры с переодеванием оставим на потом, любимая, — пожалуй, этим взглядом синих глаз можно было заморозить само солнце жаркого летнего дня. — А сейчас ты пойдёшь в магазин, найдёшь Джакомо и попросишь у него «Приключения Чиполлино». Коллекционное издание. — Чего? Ты шутишь? — но Альберт был серьёзен. — Ааа... Тебе захотелось почитать что-то на своём языке? Это сложновато, не твой уровень, да? — Мария кивнула на томик о скульптуре, лежащий у его ног. — Я начинаю терять терпение. Пришло время отдавать долги. — А как же картина? — Похуй на картину. Встала и пошла. Или мне тоже рубашечку на груди рвануть для убедительности? Циничная сволочь с глумливой рожей. Надо же было так вляпаться. — То есть, я приношу тебе книгу и ты съёбываешь отсюда? — Грубовато, синьора. — Иди в жопу, Альбертино. — Меня зовут Альберт. — Это твои проблемы. — Теперь и твои тоже, любимая, — эта сухая фраза, прозвучавшая абсолютом хладнокровия, ударила сильнее всей той безжалостной жестокости, с которой он с ней говорил до этого. — Сука. — Давай резче, резче! — и следующие наставления прилетели уже в женскую напряжённую спину, когда Мария уже шла по узкому коридору. — А платьице и шляпку примерь лучше на себя. — На маскарад нет настроения. — Тогда сделай что-нибудь с этим вызывающим страданием на лице, чтобы в глаза не так бросалось, — Альберт прошагивался из угла в угол, раздавая указания. — И такси не бери, иди кругом, на обратном пути попетляй. — Я на велике, — Мари вернулась в мастерскую уже не такой растрёпанной, собрав волосы в решительно небрежный пучок, и с солнцезащитными очками в руке, получив ненужное ей лазурное одобрение и сухой кивок головы. — И еды какой-нибудь купи. И сигарет, — дверь уже открылась, когда Альберт всё-таки добавил, — пожалуйста. Мария не ответила, закрывая за собой дверь. Крутила педали и чувствовала себя героиней детективного ширпотреба про шпионов, когда Джакомо, оказавшийся улыбчивым бородатым стариком, выдал ей толстенную и тяжеленную книгу в бархатном чехле. И особенно остро, когда сделала причудливый крюк по дороге домой с двумя панини и пачкой сигарет в корзинке. Альберт вырвал книгу из рук, стоило синьоре только войти. Достал из бордового мешочка маленький ящик по форме книги, сделанный похоже из красочно расписанного дерева, и только отблеск солнечного луча от блестящей поверхности намекнул на имеющийся подвох. — Это оно? — присев на матрас, Мария внимательно следила за всеми непонятными манипуляциями сосредоточенного, порядком поднадоевшего гостя с таинственной книгой. Серебряный медальон, похожий на армейский жетон из американских боевиков, слетел с шеи и встал в едва заметный паз, аккурат в улыбку Чиполлино на обложке. Щелчок — и сбоку открылась дверка с кодовым замком. Альберт покрутил шестерёнки и волшебный ящичек распахнулся. — Оно. Спасибо. Какой-то сюр. Как это произошло? Почему именно этот человек сейчас сидел в центре её маленького творческого мира и выкладывал на пол сомнительные сокровища из сказочного сундука: пистолет, тугая пачка евро, ещё одна, доисторический кнопочный телефон и два блокнотика? Закурил, раскрыл первый блокнот с красной обложкой и выругавшись — «Юмористы, блять!» — отбросил его к женским ногам. Второй, синий, туда же. Паспорта. Итальянский и американский. Деревянными руками Мари подняла оба и развернула по очереди. Роберто Кавалли, 25 лет, уроженец Сицилии. А фотка этого уголовника. Он же старше, точно старше и фамилия у него вроде другая. И зовут Альберт, да, Альберт. Это же... фальшивые паспорта. Боже. А помолодевший и переименованный уголовник тем временем кому-то звонил и напряжённо ждал ответа. — Рик, я в дерьме. — Это точно. Люди Марино к тебе уже приходили, я так понимаю? — Это его люди? Почему? — Альберт нервничал. Так нервничал, что прикончив одну сигарету, сразу же взялся за следующую. — На рассвете расстреляли наследников Джузеппе. Всех троих. — А я здесь причём? — Младшая, Анна, когда их нашли, ещё была жива. А в руке была зажата твоя визитка. — Твою мать, — он глубоко затянулся и попытался успокоиться, наблюдая за складками выпущенного дыма. — А автограф свой я там не отставил случайно? Это же полная хуебень. Я же не идиот, чтобы так подставляться. Да и зачем вообще мне это всё? — Я знаю, — на том конце сдержанно вздохнули. — Но попробуй это объяснить убитому горем отцу, когда ещё и жену с инфарктом увезли. Понятное дело, что за тобой спустили всех псов. — А мне что делать? — Пока ты делаешь всё правильно. Лучше, если ты на время выйдешь из игры, исчезнешь. Границу пересекать я бы не стал, но из Тосканы точно надо валить. — А ты? — Ребята уже копают, пара дней у нас есть. Я думаю, что на реальную войну Джузеппе не решится — доказательств твоей причастности по сути нет. Так что будем искать реального исполнителя. И заказчика. А я попробую сдержать Марино. — Это не я. — Я знаю, брат, знаю. Выкрутимся. Ты тоже пораскинь мозгами, кому так сильно нужно убрать тебя чужими руками. Кстати, Франко просил передать, что встреча с мебельщиком не состоялась: того задушили накануне. Понимание прострелило резко, больше нетронутая сигарета осталась тлеть в руке, а Альберт медленно перевёл взгляд с раскуроченного тайника на так и застывшую с поддельными документами Марию. Её убьют. Синьору тоже убьют, как и всех, кто оказался связан с цветастой синтетической дурью. Даже косвенно, даже по касательной. — Это всё очень плохо. — Да не в первый раз. Свяжись со мной в среду. Береги себя, — и отключился. Окурок был втоптан задумчивостью в пол, а Альберт наконец обратился к Марии: — Я уезжаю. — Я не буду скучать, — тонкие пальцы беспокойно рисовали кривые круги на паспортах. — Конечно не будешь. Ты едешь со мной.