круг замыкается.

После Саши от Алекса не осталось ничего, кроме кроваво-рыжих волос и остервенело-опечаленного оскала. Прежний Алекс затерялся где-то между 'блятьпиздец' и 'можно мне пожалуйста сдохнуть' — его там без мук совести оставили плакаться и ныть о тяжести бытия в омерзительной человеческой шкуре дальше. Он до чёртиков задрал и появлялся лишь изредка, когда его появление было выгодно. В остальное время маски сменялись одна другой очень быстро, в чётко выверенном порядке, и на сцену выбегали всё новые и новые лица, кокетничали и издевались. Чтобы дорогоуважаемые окружающие не заскучали. Чтобы показать не своё изгвазданное и выпотрошенное нутро, а более-менее приемлемую воссозданную картинку, нелицеприятную, но картинку. Чтобы не так сильно хотелось лезть на стены и царапать рёбра. Чтобы выполнить своё единственное обещание — дожить, как минимум, до окончания университета, если получится поступить с первой попытки на наименее раздражающую специальность. Получилось. Поступил. Пришлось выдумывать, чем отвлечь себя от суицидальных мыслей на последующие четыре года. Так остервенело сдохнуть больше не хотелось. Могила больше не привлекала своей беспринципной односторонней влюблённостью, перспектива оказаться ледяным трупом — подобием прежнего себя без единой разъедающей мысли внутри — тоже. Не хотелось кричать в себя от беспомощности и отчаяния, но по-прежнему хотелось вытряхнуть себя из себя и разъебать голову о ближайший острый объект, чтобы потом хохотать до хрипа. Алекс просто научился это желание сглаживать (пиздёж чистой воды: все, кто сталкивался с ним в таком состоянии, спустя пару минут вспоминали знакомые молитвы и делали ноги). 'Безумие не отражается в зеркале', но безумие — это огонь, а Алекс полыхал в ухмыляющемся отражении опожаренными отпечатками тёмных век, возгоревшейся россыпью веснушек и ореолом ржавых до рыжины прядей, безобразно торчащих в разные стороны (как лучи солнца на детском рисунке, как огненные языки ада, как нимб на старых иконах). Алекс обжигал одним присутсвием. Его касания можно было приравнять к воздействию поражающего фактора, его взгляд — к нескольким ножевым (в лезвии серебро, жертва — вампир, Алекс — бессердечный охотник). Алекс возгорел вызывающе ярко, силой взрезая привычную действительность, но скрывать пустоту за грудиной от самого себя стало гораздо труднее. Алекса душил контраст: взрывная внешность и отсутсвующая холодность внутри, от которой он, огненный мальчик, ловил ознобы и кутался в худи, вынужденный скрывать от посторонних дрожь. Алекс-я-ничего-не-чувствую развалился на двух близнецов: Сашу-смотрите-все-какой-я-пиздатый и Алекса-мне-на-всё-похуй-потому-что-скучно. «Скучно», которое раньше вызывало отвращение, стало девизом. Покруче «Per asrta ad aspera». Алекс бы не стал вслушиваться в объяснения учительницы по астрономии, не стал бы прибегать к сравнениям с космическими объектами и процессами, но Саша, Сашенька, А л е к с а н д р, был его α звездой. Но Красный гигант неожиданно сбросил внешние слои в бесконечность Вселенной, мощной вспышкой-толчком вверил свою энергию простым смертным и сжался до Белого карлика, вынуждая тех, кто подвержен гравитации, по привычке крутиться вокруг теперь уже безжизненного объекта. Разорвался на маленькие-маленькие атомы и разнёсся по дальним уголкам Бесконечности. (И пускай всё было в разы прозаичнее, в тысячи раз грязнее и порочнее, в миллионы раз серьёзнее и страшнее — для Алекса эти процессы были самым красочным представлением. Самым жестоким и несправедливым перераспределением материи (может быть, после Матюши)). Это как взрыв сверхновой — тебя отбрасывает на горизонт событий и ты забывашь, всё что было с тобой раньше, в том числе и то, кем ты был или хотел быть или только планировал стать, всё теряет свою значимость и становится абсолютно неважным. Всё, что раньше имело смысл: законы физики, пространство и время, — всё перестаёт существовать. Планы на будущее, непроизвольные улыбки, робкая радость — всё разбивается о равнодушную плиту, непролитые слёзы и стеклянные глаза Вити. Потерянные-потерянные, Алекс даже не верил, что у Вити могут быть такие невыразительные глаза. Такое пустое лицо. Такие бесцветные интонации. Витя сам почти растворился в безветренном воздухе, сам чуть было не ускользнул в дальнейшее Преобразование, но Алекс успел выловить его, твёрдо схватить за плечи и резко встряхнуть, возвращая на землю. Обрекая Витю на возможность здраво оценивать проблемы. На обязательство их решить. Если у кого-то и есть сила, способная вытащить человека из чёрной дыры невредимым, то она вся сосредоточена в Алексе. В его трясущихся тонко-изящных (ха-ха) кистях и почти неживых ('ха-ха' х2) нервно сжатых губах. 'Aliis inserviendo consumor'. Так бы сказал Витя, вернувшись в привычный для себя образ ехидной суки. Но Витя не возвращался. Спорить с родителями Саши до истошных криков Алекс не был готов, но справился с задачей на пять звёзд и, кажется, впервые смог отстоять желание другого человека. Хотя говорить: «Вы ему никто», людям, без которых Саши не было бы в принципе, довольно странно — слишком громкие слова, слишком грубые. Но Алексу не было стыдно за них, он говорил исключительно правду. Они ему никто. И он им никто. И пусть они катятся ко всем чертям со своими нравоучениями и традициями. Витя, всё время их знакомства называвший его малолеткой и невзначай кидавший едкое «Вот будет тебе двадцать — поймёшь» не всегда по делу, вдруг раскаялся в своём предвзятом отношении. Не какими-нибудь пафосными фразами, которые он любил употреблять, а доверительным плачем в плечо ('(не) плачь, я не палач'). Алекс позволил ему называть себя Сашей, а потом позволил притащить себя в церковь с недавно золочённым куполом. Алекс атеист, Саша был атеистом, но у Вити сложные отношения с религией. Beati pauperes spiritu. Святые слишком живым взглядом смотрели с икон. Священник был, на удивление, доброжелательным. И пахло приятно. Ладоном и мудрой старостью. Витя в церкви – зрелище занимательное. Сосредоточенность заострённых черт, печать тоски на лице. Он ставил свечки и, кажется, молился, а Алекс лишь наблюдал за ним в перерывах между осмотром иконостаса. Бога нет, но, если друг так отчаянно ищет его поддержку, Алекс готов принять реальность, в которой Он существует. «Платон мне друг, но истина дороже,» – не про него. Истина может и прогнуться, а друзья не должны. Все рано или поздно оказываются за гранью бытия. У Вити – целое личное кладбище безвозвратно ушедших. Даже если не считать пациентов. У Алекса, к сожалению, там тоже не пусто. Но он ненавидит кладбища и давно не был ни у родного, ни у духовного брата. И не хотел бы. Но Витя считает, так надо. Витя вообще мазохист в этом плане. Хранитель скорби и памяти. Алексу было стыдно оставлять Витю одного в этом проклятом городе, но он знал, что жить он сможет только подальше отсюда. Ещё лучше – в Санкт-Петербурге. В городе-приюте для всех убегающих от себя. И прошлого.