1

Псих хотел бы сказать, что не смотрел на обтянутую черными джинсами задницу Шутницы, но он не мог. Она стоит рядом с Птичкой, которая беззаботно о чём-то щебечет, под молчаливые кивки Шутницы, пока Айзек обводит её фигуру взглядом льдисто-голубых глаз. Из рук девушки падают ключи, которые она до этого момента крутила в руке, и Псих шумно вдыхает через нос, наблюдая как Шутница наклоняется чтобы их поднять. Если бы он стоял чуть ближе, то никак бы не сдержался от того, чтобы шлёпнуть её, или грубо пошутить, заставить свою почти совсем безэмоциональную напарницу раскраснеться от злости. Она снова поднимается, поправляет длинные каштановые волосы, что в свете старомодных канделябров «Вороньего крыла» делают их почти золотистыми. Псих нервно облизывает губы. Она пришла в Дикую стаю два года назад. За два эти года его и без того ебанутая жизнь перевернулась с ног на голову окончательно. Ей было семнадцать, ему уже исполнился двадцать один год. Тогда, даже смотреть на неё так как смотрит он, казалось неправильным, но так хотелось зажать хрупкую, и такую маленькую по сравнению с ним девочку, бессовестно дразнящую его воображение совершенно неоткровенной одеждой, просто самой собой. Псих тогда подумал, что она похожа на куклу. На идеальную сделанную каким-то мастером куклу, что забыл поместить её в красивую коробку, перевязанную шёлковой лентой и отправить её к нему прямо в руки. Птичка что-то шепчет Шутнице на ухо и заливается громким звонким смехом, в то время как Шутница просто улыбается, а потом вдруг смотрит в его сторону. Айзек дерзко улыбается ей, посылает воздушный поцелуй, а девушка чьи глаза горят изумрудами только закатывает их в ответ. Она даже не смотрит в его сторону после этого, всё так же болтает с Птичкой. На их столике стоят два бокала вина. Стакан брюнетки опустел почти сразу как его пятнадцать минут назад заказали, стакан Шутницы напротив, совсем не тронут. Она и не пьёт вовсе, просто заказала недорогое вино, чтобы не обидеть подругу. К столику девушек подходит Клоун, молодой человек вступивший в стаю немногим раньше Шутницы, рыжий, с дурацкими веснушками на лице и курносым носом. Психу он не нравится, он не знает зачем Ворон взял его в Дикую стаю, ему это даже не интересно, только то, что он так безнаказанно флиртует с Шутницей доводит его до состояния, от которого его приходится спасать ампулой успокоительной. Когда он в гневе, то превращается в монстра. Когда он спокоен, слышит голоса. Он не знает, что из этого хуже, но точно знает, что когда голоса начинают говорить громче, он делает то, о чём не хочет вспоминать. Но ему так или иначе напоминают, рассказывают о том, что он натворил, и в эти моменты, он почти умоляет доктора Морина о эвтаназии. Гадкий старикашка лепечет какую-то чушь о том, что все его слова и мысли о смерти не что иное как побочный эффект от успокоительного, это скоро пройдёт, но эти мысли не оставляют его, он просто мочит о них, никому не рассказывая, только в тишине своей комнаты позволяя эмоциям вырваться наружу в виде избиения боксерской груши и блестящих от непролитых слёз голубых глаз. Сейчас, сидя в ресторане Ворона, в ложе построенной специально для Дикой стаи, в которую без пропуска не пускают, он чувствует, как гнев внутри начинает гореть огнём. — Ты сейчас выглядишь даже хуже чем обычно. — Хохотнул низкий хриплый голос справа. Псих почти отвлекается от своих мыслей, поворачивает голову, встречаясь глаза с Железным. Он, как всегда, смотрит на него с тошнотворной братской заботой, в этих зелёных глазах таких похожих на глаза Шутницы. Железный подходит ближе кладёт руку ему на плечо, и смотрит снизу вверх. Они дружат с самого детства. С тех самых пор, когда Ворон после усыновления Айзека решил отдать его на бокс. Там он попал к одному из лучших тренеров, лучшему другу Ворона, Крису Вокеру. Алан, сын Криса старше Зака на три года. От чего-то он сразу проникся к нему братской любовью, Айзек это оценил. Вскоре уже трудно было поверить в то, что мальчики просто друзья, а не родные братья. Алан знал о каждом секрете Айзека. Будучи уже девятнадцатилетним юношей, когда тому же Заку было всего шестнадцать, срывался посреди ночи, когда тот звонил почти в истерике сообщая что ему приснился кошмар. Алан знал о том, как нужен Заку в эти моменты, поэтому приезжал, с пониманием выслушивал как парень рассказывает об очередном приступе. Конечно, Алан не мог знать, что видел и слышал Зак, но по его рассказам, это было адским зрелищем. Сейчас, Зак вырос, но Алан продолжает относиться к нему как к сопливому мальчику. Его злит эта забота, злит эта опека. Он теперь смотрит на Алана свысока, не только из-за преимущества роста, скорее от собственного возросшего эгоизма. Зак разворачивается и уходит, накинув капюшон любимой серой толстовки на гладковыбритую голову. — Куда ты? — спрашивает Железный, и Зак чувствует, как он сверлит его спину взглядом. — Курить. — Отвечает Псих, скрипя зубами. Железный что-то говорит ему, но в голове вихрь темных мыслей, низких и высоких голосов. Скрипящие, иногда детские, они сводят его с ума. На улице идёт дождь, и Зак вдруг ощущает себя лучше. Белый шум дождя успокаивает, приглушает голоса даже если и не убивает. Встав под крышу ресторана, Псих слегка ссутулился, зажигая сигарету зажигалкой, делая глубокую затяжку. Сзади послышались шаги, но Псих даже не стал оборачиваться. — Съебался бы ты лучше Железный, — Зак выдохнул клубы дыма изо рта, затягиваясь снова. — у меня нет настроения. — Что я говорил о твоём лексиконе Псих? — низкий голос Ворона заставил Айзека резко развернуться. Бросив недокуренную сигарету на асфальт, он замял окурок пяткой черных высоких конверсов. — Прости Ворон. — Мужчина перед ним вздыхает, подходит ближе на шаг, а затем кивает на вход в ресторан. — Пойдём, есть разговор. — Зак молча следует за приемным отцом в его кабинет. Там всегда пахло дорогим деревом, и куда более дорогим виски. Ворон сел за стол в кресло, предлагая Заку сесть напротив него. Молодой человек садится перед ним, выжидательно смотрит, когда мужчина начнёт говорить. — Что случилось на прошлой неделе? Зак прикусил губу в попытке сдержать растягивающуюся на лице улыбку. Неделю назад он и Шутница были на задании, когда на них напали люди Прокаженного. Отверженные никогда честно не играли, но кодекс чести, казалось, даже они должны были бы знать. Они нападали и нападали, пока Псих не крикнул Шутнице бежать. Она не ушла. Не ушла и тогда, когда он перерезал на её глазах одного из Отверженных. Тогда она была напугана. На её глазах впервые убили человека. Её никогда не заставляли убивать. Постоять и понаблюдать, отвлечь внимание, или увести любопытствующего подальше пока Псих выполняет свои обязанности в банде. Но она и тогда не ушла. В тот день она обняла Психа. Он спас её жизнь, и это было просто выражение признательности, но для Психа, убить было в порядке вещей, не объятие этой девушки. Он ждал чего угодно. Слёз, истерик, но не этого. Но проклятие! Это было самое сладкое чувство, которое он испытывал да двадцать три года. Он не был так счастлив даже тогда, когда Ворон забрал его в тринадцать лет из той грязной подворотни, усыновив его. Объявив своим сыном. — Ничего. Ты сам всё знаешь? — Айзек не знает, что ещё может сказать, но синие глаза Ворона рассматривающие его черты, почти требуют ответа. — У тебя с ней что-то есть? — Зак упорно смотрит отцу в глаза, упрямо не желая проигрывать ему в этой игре. — Мы друзья. — Псих почти ломается на этих словах. Он ненавидит это слово. Только не в отношении к ней. — Ты бы пожертвовал собой ради друга? — Слова Ворона задевают самолюбие Зака, как Ворон может думать иначе? — Сильно сомневаюсь. — Я бы рискнул многим ради Железного! — Возразил Псих, почти вскакивая с кресла. — Рискнул бы, но не пожертвовал. — Качает головой Ворон, а Зак стягивает капюшон с головы. Он устал, сам не знал от чего, но устал. — Признай, ты любишь её. Я вижу этот взгляд. — Это не имеет значения. — Вдруг дерзко отвечает Псих, отворачиваясь. Адамово яблоко подпрыгнуло, когда он попытался проглотить душащий ком перекрывающий кислород. — Я ей не гожусь. — Что заставляет тебя так думать? — Спрашивает седеющий брюнет перед ним, и Зак почти смеётся. Он сам ведь знает ответ. — Разве сын одного из самых влиятельных бизнесменов страны недостаточно хорош для его возлюбленной? Бизнесмен. Ворон забывает упомянуть о обратной стороне медали, или уже стареющего мафиози стала подводить память? — Ты действительно думаешь, что она предпочтёт деньги безопасности? — Псих не знает как буквы всё ещё складываются в слова, когда сердце в груди болезненно сжимается. — Зачем ей псих со справкой? Она не дура, и не станет романтизировать это. А покупать её, даже думать об этом мерзко. — Ты вырос настоящим мужчиной Айзек. Если ты готов отпустить ради её же блага, то я всё-таки правильно тебя вырастил. — Слова Ворона не успокоили. Сделали только больнее. — Да, видимо так. — Ответил Зак, встав с кресла. Направившись к выходу из кабинета, Зак почувствовал, что хочет сказать что-то, но мысли снова начали путаться, и он молча ушёл, не взглянув на отца. В ложе Дикой стаи было как всегда шумно, когда Псих стал подбираться к барной стойке. Заказав себе рюмку дорогого виски, он минуту смотрел на янтарную жидкость в стакане, хотя вскоре его взгляд снова стал прикован к флиртующему с Шутницей Клоуну. Железный заметил вернувшегося друга, моментально подходя к нему. Сев рядом с Заком, Алан зарылся пальцами в короткие торчащие во все стороны волосы. Он слегка прищурился из-за света лампы бьющей ему прямо в глаза. Возле его носа мелкие веснушки казались куда более яркими сегодня вечером, чем обычно. Алан проследил глазами за взглядом Психа, остановившись на Шутнице. Она всё ещё сидела рядом с рыжим молодым человеком, слушая его шутки, изредка улыбаясь, и куда реже смеясь над ними. Айзек знал, ему не нравилась Шутница. Причина была не в ней, только в её сестре. Жало бросила Железного, но причём здесь Шутница? Псих чувствовал кипящую внутри ярость. Кажется, Железный тоже чувствовал. Дело вполне может кончиться плохо. — Оставь её Клоуну, — от слов Алана, хочется лишь больше убить нерадивого парня. Когда даже лучший друг норовит сделать больно… — Не нужна мне твоя опека. — Рычит Псих, отталкивая руку Алана от себя. Голоса теперь не шептали, только в голос смеялись. Они говорили — будет кровь, и Псих уже не сомневался, будет… Он проснулся у себя в комнате, и, казалось, стал приходить в себя. Рядом не было ни Железного, ни Клоуна и уж точно не было Шутницы. Он был дома, в своей постели, а возле кровати сидел доктор Морин. Рядом с кроватью стояла капельница, и Айзек не сразу заметил маленькую иголку, торчащую из его вены. — Проснулся красавец? — добродушно спрашивает мужчина, рассматривая лицо Зака. — Как ты себя чувствуешь? — Как буйнопомешанный. — Он не уверен, но кажется уже говорил эти слова в прошлый раз, когда проснулся вот так, у себя дома. — Это пройдёт. — кивает мужчина, взглянув на капельницу. — Скоро пройдёт, Клоуну повезло меньше, знаешь ли. Чем он тебя так расстроил? — Я не помню. — отвечает Зак и не врёт. В голове сильно шумело, а легкие как будто высохли совсем. Дышать было невыносимо тяжело, и Псих не до конца понимал, от капельницы ли это, или от очередного приступа. — Что с ним? — Ты отправил его в больницу с переломом руки, и сотрясением мозга. Он, видно, действительно разозлил тебя мальчик? — Говорю ведь, не помню. — Крик переходит в сдавленный шёпот, когда Айзек понимает, что голос подводит его, ломается. — Ну-ну мальчик, всё хорошо, ты дома. — Доктор Морин встаёт, поправляя сползающие на нос очки, с толстыми стеклами. — Отдыхай, я потом загляну. И мужчина выходит, оставив Зака наедине с тихими, злобными голосами. Они как будто на другом языке говорят, но что-то злое, жестокое. Они мешают жить, позволяя существовать, но лучше слышать эти треклятые голоса, в слабых надеждах на то, что они нереальные, неживые, чем слышать вполне настоящие голоса отца и доктора Морина, и последние его слова, от которых щемит сердце и раскалывается душа: — Прости Феликс, но парень гиблое дело…