Так живут все

      Настенные часы аудитории так и били по нервам. Казалось, если не удастся сосредоточиться на работе, то от этого тиканья взорвется голова, как шаровая молния. Время близилось к обеду и студенты смиренно ждали окончания второй мучительной пары. Лектор любил своеобразно, но от того не менее скучно преподавать материал. Он либо не замечал, что все плевать хотели, что он там бубнит где-то внизу, у доски, либо уже сделалось все равно и он просто автоматически проговаривал заученные тексты, не вселяя в них никакой души и вдумчивости.       Владислав, любящий придаваться раздумьям в такие пасмурные дни, да и вообще в любые дни, сидел на своем излюбленном месте — в самом конце аудитории, около блеклой стены. Оттуда хорошо можно было разглядывать учащихся вместе с ним, при том оставаться незамеченным. Непреступный, он проводил скучные часы вдали от общих радостей и потех, часто пренебрегая чужими чувствами. Но такое происходило не намеренно, увы — каждый немного расположен к тому, чтобы неосознанно грубить, но у кого это выходит чаще, чем у Владислава?..       Один только внешний вид — уже отталкивающий, хоть и опрятен, симпатичен налицо, но озабоченность и некая ненависть к людям уродовали черты Влада. Нет, это не говорит о том, что он совсем был лишен общения и внимания: знакомые имелись, только вот переходить черту «знакомых» они были не в силах. Не мог он иметь крепких отношений, любых, даже дружеских. Людей презирал, ни во что не ставил и не по мягкости судил. «Его послушать — весь свет возненавидеть» — говорили некоторые о Владе. Но теперь никто так не говорит, вообще никак. Вовсе замолк и замкнулся, но на вечера порой похаживает и выпивает с теми же «знакомыми».       Раздался долгожданный звонок. Владислав невольно содрогнулся и раздраженно фыркнул, уловив в помещении нарастающую активность, которая каждый раз напрягала. Просторная аудитория бурно зашевелилась, зашумела, все стали собираться на обед. Тут же раздавался звонкий смех «успешных» девчонок, так и сияющих молодостью, энергией и амбициозностью. Они любили острить умом и красотой, ярко показывать себя, привлекать внимание. Первое, к сожалению, у многих получалось не очень. Но были среди них и скромные, более спокойные и не выделяющиеся, любившие тихие посиделки за чаем или вечерние прогулки в заснеженном парке Петербурга.       Все это ерунда: улыбки, смех, радость, никакой глубизны и осознанности, только «хахатушки» и «веселушки», в голове к восемнадцати годам ума не прибавилось. Другое дело — Владислав: организованный, пунктуальный, серьезный, беспрекословно выполняет обязанности, никому слова поперек не говорит, кто может на него оказать влияние. А счастье в глазах людей — пустое, ненужная трата времени, сил и денег.       Владислав, с загоревшимися от напряжения глазами, поднялся из-за парты, поправляя дешевенький, но приличный свитер. Только сейчас он почувствовал, как сильно затекли мышцы ног от долгого сидения на одном месте, так и еще неподвижно.       В столовую он никогда не ходил, чаще предпочитал расположиться в аудитории еще во время перерыва, занять привычное, уединенное местечко — единственное, за что Влад был готов со всей силой вступиться и проявить неукротимую нужду в этом.       Коридоры были шумны. Чем коридор хуже улицы? Наверное, тем, что коридор — замкнутое пространство, и все голоса далеко не распространяются, остаются в этих узеньких расстояниях между стенами, задерживающими духоту, постоянное движение, чьи-то возгласы, суету, раздражение… И с этим неизбежно сталкивается каждый, почти ежедневно. Дело в том, что кто-то является добровольной частью этого шума, а кто-то — его жертвой. Наверное, каждый догадается, к какому из пунктов невольно причислялся Влад.       Путь к заветной аудитории был полон испытаний: избежать столкновения с каким-то недалеким парнем, что только и знает, чтобы вечно устраивать неуместный «движ», стараться привлечь к себе внимание исключительно своей дуростью, которую все считали за умение шутить. «Как жаль, что современное общество принимает недоразвитость за юмор» — нередко проносилось в голове Владислава, когда он видел небольшую кучку ребят, любивших глупо пошутить между собой или выпендриться.       Холодные стены тяготили, возможно и незаметно, но придавали всей картине обреченный вид и тусклость. Отвлекаясь от возбужденного разговора или смартфона, можно проникнуться этой атмосферой и почувствовать тоску. Все почти избегали реальности, потому что даже стены этого института были способны утопить в печали. Влад, что так гармонично вписывался в «удрученный» интерьер коридора, пошарпанную побелку оконных рам, подчеркивающих серость Петербурга, погрузился в непривычную тишину, как только оказался на пороге другой аудитории. Там еще никого не было, помимо преподавателя — мужчины средних лет, с проявляющейся сединой в волосах и в некоторых участках его аккуратно выстриженной бородки. Виктор Матвеевич не сразу заметил прихода своего студента, поэтому подпрыгнул, испуганно ахнув, когда Влад попал в поле его зрения. — Трофимов! Ты так не пугай, здоровайся, чтобы хотя бы оповестить о своем приходе, — по-доброму отозвался лектор, мягко улыбнувшись и посмеявшись. — Да, конечно, простите, — Влад постарался смягчить черты своего лица, дабы не показаться преподавателю недовольным. Трофимов только стал выглядеть ничтожно задавленным, тем — кто обычно скрывает боль за улыбкой. Но по крайней мере Виктор Матвеевич ничего не заметил, а может заметил, но проигнорировал, и почтительно улыбнулся в ответ.

***

      Зимой сумерки наступали рано, и уже к пяти часам вечера становилось непроглядно темно. В такое время все студенты обязаны были возвращаться домой, а то и еще позже.       С неба плавно летели едва заметные искорки снежинок, мгновенно тающие на шапках и волосах людей. Фонари любезно освещали очищенные дороги, а снег под их желтым светом сказочно мерцал всеми возможными цветами. Наконец, хоть какая-то тишина, покой. Влад поднял нос к небу, задерживая дыхание, а затем медленно выпуская клубы пара из приоткрытых губ. Был приятный морозец, покалывающий до красноты на щеках.       Засунув руки в карманы поношенной, старенькой куртки, Владислав побрел вдоль Маяковской улицы, воткнув в уши наушники, слушая что-то вроде классики, но это была не классика — игра живых инструментов современными исполнителями. Многие, если бы кто услышал, сказали бы, что это несравнимая скука, которую слушают старики, плачущие об ушедших временах, но никто даже не удосужится пошевелить мозгами и понять, что игра на пианино — не то, что осталось в прошлом.       Дорога завершалась небольшим магазинчиком на углу, в который Влад торопливо забежал, раздраженно натягивая маску на нос, ибо суровая кассирша уже стремилась сделать замечание, благо — Влад не вытаскивал наушников. Достав из кармана потрепанный кусок бумаги, он пробежался глазами по списку продуктов, написанному ровным размашистым почерком.       Владислав пошел по рядам с продуктами, беря все, что было в списке и не смотря на что-то еще, как бы сильно не хотелось купить какую-нибудь шоколадку, любимый банановый пудинг или фруктов. пройдя на кассу, он разложил хлеб, молоко, пачку гречневой крупы и случайно столкнулся с недовольным взглядом кассирши, отвечая ей той же укоризной в глазах, удвоенной в несколько раз. — Что-то еще? — устало и недовольно осведомилась девушка. — Пачку «примы», — пренебрежительно отвечал он, без всяких церемоний. Ему подали пачку сигарет, самых дешевых, Влад расплатился и вышел из магазина. Снег немного усилился и уже был не так приятен, как сначала. Следы успело запорошить, колкие крупицы залетали в глаза, что те начинали противно слезиться.       Совсем немного оставалось до дома: вот уже знакомая машина, которая не изменяет своего места нахождения несколько лет, вот приютившийся у трубы черный кот, подкармливающийся доброй, правда, немного сдвинутой с ума, старушкой. Вот пьяница, сидящий у подъезда, у которого когда-то был друг, но покинул его все по той же проклятой пьянке. Как часто этот мужик вспоминает своего близкого товарища и плачет, попивая водку, оправдываясь тем, что это якобы для согрева: жена выгоняет его из квартиры, когда тот безбожно пьянствует. За эти года соседи наслушались криков от них в избытке.       Все так безнадежно серо и неизменно, однообразно, что и в ум не приходит, что может быть как-то по-другому. Наверное, только состоятельные люди живут по-другому, но только не жильцы пасмурных домов, заложников пьянства и глупости. Кто родился тут — тут и умрет.       Владислав прошел в подъезд, быстрее забегая на третий этаж, ибо успел нехило замерзнуть.       Он остановился у двери, стараясь нашарить рукой потерявшиеся в дырявом кармане ключи, и стремясь сделать это как можно быстрее, чтобы не столкнуться с назойливыми соседями. Наконец, кончиком пальца удалось нащупать колечко с ключами. Громко звякнув ими, Влад вынул их из кармана, подбросив и открывая дверь.       Оказавшись на пороге теплой, скромной, но прилично выглядящей квартиры, в первую очередь студент почувствовал невероятно аппетитный аромат еды. Он уже вошел в привычку, но Влад не переставал каждый раз поражаться тому, как вкусно готовит его тетя.       Парень поставил пакет на тумбу перед зеркалом, стягивая старенький, выцветший шарф и закидывая его на вешалку. — Ирочка, я пришел и купил все, что ты заказала, — громко оповестил тетю о своем приходе, шмыгая носом и разуваясь. Женщина, уже преклонного возраста, появилась в конце коридора, обрадованная приходу своего племянника. Ее морщинистые щеки округлились из-за улыбки. — Ну наконец-то! Родной мой, — Ирина подошла к племяннику, ласково беря его за щеки, слегка потрепав. Влад искренне ей улыбнулся, посмеиваясь такому детскому обращению к себе, но похоже, его это устраивало. — Раскраснелся весь. Мороз на улице? Ты надеваш носочки, которые я те связала? — увлеченно расспрашивала тетушка. — Конечно, без них я обморожение заработаю, — посмеялся Влад.       Приведя себя в порядок, вымав руки и переодевшись, студент был в полной готовности, чтобы приняться за трапезу. — Те ведь седня еще на работу, — хлопоча у столешницы, спиной к сидящему Владу, озабоченно напомнила Ирина и загрохотала посудой. — Да, я в курсе. Приду, наверное, как обычно, — уминая за обе щеки яблочные пирожки, бубнил в ответ. — Ну-ка, жуй нормально, а то подавися! Мамка один раз твоя, в детстве, также уедалась всякими булками в сухомятку, пока ей крошка не в то горло не залетела. Чуть не подавилась ведь! Всегда окаянная была, без царя в голове. — Ты мне много раз рассказывала эту историю. И про рыбную косточку, и про компот… знаешь, Ир, я меньше всего хочу вспоминать о родителях, — Владислав опять обрел истерзанный, напряженный вид, в каком он бывает только за границами дома. Ирина, из-за крупности своей массы, неуклюже обернулась на племянника, с горящей жалостью в своих маленьких, светло-голубых глазках. — Милый мой, ну что ж поделать, что ж поделать, — повторяла, разведя руки в стороны, — не отчаивайся, все наладится, они свое получат. Поступили, конечно, ужасно: ребенка своего ради денег бросили, но ты то ведь теперь уже все, самостоятельный, совершеннолетний, — утешительным и ободряющим голосом старалась успокоить его тетушка. — Однако, это не освобождает меня от обязанности расплачиваться за их долги. — Такова наша доля. Мы — люди простые, никуда не высовываемся, выросли по устойчивым, так сказать, обычаям нашим, не идем поперек закону, за высокими благами не рвемся. Пускай лучше так оно будет. Наслаждайся тем, что имеешь: по мусоркам не шаримся, и то ладно. Главное — в тепле, в сытости живешь, а большего и не надо. Вон, хоть на родителей своих посмотри: угодно ль ребенка оставлять на свои долги, а самим прохлаждаться черт знает где? Мать твоя никогда не чувствовала к тебе привязанности, никогда, только я с тобой всегда сидела. У меня-то нет возможности детей иметь, а она, дура, плевать на тя хотела, — во время всего своего монолога Ира уже обратно отвернулась, продолжая шумно нарезать колко пахнущий лук. Слыша в ответ только тишину, женщина снова повернулась на племянника, но уже не обнаружила его на месте. — Владя? Владя, ты куда делся? — непонимающе спрашивала она, отвлекаясь от готовки. Она вышла из кухни в темный коридор, затем переходя в гостиную. Там она застала Влада, сидящего на полу и пролистывающего семейный альбом. Гостиная была побольше других комнат: тут стоял небольшой, скрипящий столик, диванчик, с незаметными пятнами на некоторых местах. Ковер по середине пола больше всего придавал уюта, и желтый свет, немного тусклый, но с приятным и теплым оттенком. Трофимов, видимо, достал из нижнего шкафчика альбом, а пересесть на диван не удосужился. Влад был мрачен, хмур, на тетушку внимания не обратил, продолжая тихо шуршать страницами. Фотографий в альбоме было мало. Единственное фото, отдающее родственным теплом, было самым последним. На нем были изображены еще совсем молодые родители и маленький Влад, в возрасте лет девяти. Мать его была очень молода, а отец старше в разы, что сразу заметно. Они держали стоящего по-середине Влада за ручки, тот беззаботно и весело улыбался вместе с родителями. Тогда он еще думал, что они его любят. Тогда он еще верил, что когда-нибудь, когда Влад достигнет всего, что хотят родители, они станут гордиться им, уделять больше внимания. Тогда он еще видел что-то светлое в своем будущем, но это жестоко укрощалось родителями, под предлогом бесполезности детских мечт. Тогда еще он был счастлив. Тогда еще он не знал, что может ненавидеть, кого любит. — Ты ни в чем не виноват, — несмелым тоном мягко перебила тишину тетушка, и подойдя осторожно к Владу, коснулась его густых волос. — Они всегда были мной недовольны, я им не нужен. — Но они хотели всего только лучшего для тебя. Вот помнишь твое несносное рвение стать актером? Играть в театре? Хорошо, что они не дали тебе возможности тратить время на такую нелепость и направили в юридический институт. Получишь престижную работу, будешь как все нормальные люди, будешь у всех в почете. Не нужно особо отличаться от других, — спокойным голосом объясняла тетушка. Влад на ее слова смягчил свой острый взгляд и примирился, сдержано выдыхая, будто пытаясь вытолкнуть из себя все напряжение. — Хорошо, Ирочка.

***

      Огни надоедливо мерцали, до головной боли била музыка, гулко отдавая по всему телу. Огромная толпа людей неустанно тряслась на танц площадке, получая удовольствие от проходящих музыкальных волн. Почти все были пьяны, все упивались сладостными минутами ощущения свободы и отпускали мозги на ветер, расслабляясь и забывая заботы. Присутствовала и не только молодежь: за столиками и на площадке можно было углядеть состоятельных мужчин и женщин. Они все были увлечены разговорами и выпивкой. Каких только людей здесь нет, каждый в таком месте может позволить себе быть собой.       Влад, с неизменной каменной маской на лице, стоял за барной стойкой в рабочей форме. Мысли глушили бессмысленные песни, под которые все «качались». Влад ненамеренно оставлял окружение где-то позади, лениво рассуждая о всяком, о чем только приходилось.       — «Чем обычно занимаются люди, которые сейчас ловят кайф от ритмичных мелодий и сливают деньги на алкоголь? Можно представить, что они такие же образованные и сформированные личности, со своими целями и направленностями, а можно представить их отбросами, которые не нашли своего места в жизни — кто как взглянет. Если посмотреть украдкой, то создастся впечатление, что никто из них ничего не представляет: каждый недалек в своем уме и развитости, каждый занимается не тем, что принесет ему пользу, а тем, что способствует только наслаждению, расслаблению и радости. Такие люди не знают забот, только и делают, что живут в свое удовольствие. Не это ли омерзительно? Не это ли порок человеческой глупости? Когда жизнь заполнена упоениями, не знанием трудностей? Обычный человек, что сейчас дрыгается на дискотеке, должен кому-то подчиняться, непременно на кого-то пахать, ибо это его то самое предназначе…» — мысли оборвались в одно мгновение вместе с разбитым стаканом. Вдребезги разнесенное стекло, только что яростно натирающееся полотенцем, искрами разлетелось у ног Влада. От неожиданности он вздрогнул, сжимая полотенце в руке и поднимая глаза на толстого мужчину в дорогом костюме, проходящего мимо и остановившегося перед Владом. Он с неимоверным укором посмотрел на студента, хмуря свои редкие брови, сводя их к переносице и сморщиваясь так, что его лицо походило на морду свиньи. Кажется, даже лысая голова его порозовела от злости. — Так, ну-ка пройдем со мной, — строгим, глубоким голосом скомандовал здоровяк и махнул рукой. — Проклятье, — шикнул Владислав, гневно бросая полотенце на стойку и идя за директором, мысленно начиная его обзывать всеми возможными оскорблениями.       Оказавшись в хорошо обустроенном и светлом кабинете, Влад несколько поднапрягся, чуть ли не задыхаясь от запаха мужского одеколона, который безжалостно растрачивал на себя директор, в стойком отчаянии надеясь привлечь женщин. Но рожа его такая, что никакой одеколон, никакие костюмы не помогут. — И так, — повелительно начал он, заходя за свой стол, — я понимаю, что ты еще очень молод, неопытен, некомпетентен, работаешь относительно недавно, но твои родители конкретно обещали мне, что ты меня целостно устроишь, сообразительно будешь исполнять свои обязанности, но я этого не вижу! Ты давай-ка берись за голову, деваться тебе все равно от меня некуда, — директор стукнул ладонью по столу, сурово глядя на студента и надувая и без того пухлые щеки. Он любил заполнять свою речь разными словами, о которых слышал мельком, и думал, что так его речь звучит умнее. Это, несомненно, тоже делалось для привлечения внимания, и все ведь велись.       Влад только понурил голову, кусая губу и стараясь не вспылить. Смиренно кивнул. — Да, я понимаю, простите, Валентин Борисович, — посмотрел на него исподлобья, чуть хмуря брови. — Понимает он. Что ты можешь понимать? Ты платишь за эти стаканы? Конечно, нет, чем же ты будешь платить? Только и знаете, что деньги состоятельных людей тратить, — высокомерно зыркнул на Влада как бы с высока. — Все, свободен, — Валентин пренебрежительно махнул рукой в сторону выхода из кабинета и Влад поторопился наконец сбежать, вдыхая более менее чистый воздух. — Вот ведь гад, вот ведь гад! — злобно тараторил Трофимов, идя обратно на рабочее место. Настроение было безвозвратно испорчено. — Да я ему… да я ему все эти чертовы стаканы перебью! Весь коньяк и виски, пускай бьется своей лысой башкой о стену! — бормотал еле слышно вслух Влад, прибирая осколки на полу. Но мысленно он понимал, что ничего не разобьет, ничего не сломает, и от этого, казалось, злость загоралась все сильнее. Укрощение свободы так тяготило, так трудно было унять свой пыл. Но не было возможности и прав что-то предпринять. Разве должно что-то предприниматься? Ведь так все обычные люди живут…