I

Солнце медленно, но верно двигалось вверх от линии горизонта, с каждой минутой даруя земле все больше и больше света. Лучи его тихо проходили по верхам деревьев, не доходя до низов, отчего в лесах была невероятная темень. Небо окрашивалось яркими красками, будто бы неряшливый художник начал расплескивать все свои краски на белое чистое полотно и размазывать их, делая всевозможные вихри, плавные переходы, а кое-где так и оставил некую небрежность, что придавало картине интересную внешность. Было раннее летнее утро. Все живое все еще нежилось в теплых кроватях своих и видело третий сон, слушая зачаровывающие песни птиц -- верно, единственных жильцов сей планеты, которые бодрствуют в такое время. Пять утра! Кому бы в голову пришло вставать, когда есть дивная возможность распластаться на перине и тихо-тихо посапывать? Только дураки, подумаете вы, однако народ и его вечный спутник в лице немолодой помещицы уже отправлялись в поля. Путь их сопровождался громким пением, которое способно пробудить даже мертвеца, вздохами, какими-то странными возгласами и периодически раздающейся бранью уставшей от всего этого действа Анастасии Никифоровны (той самой несчастной помещицы) О, дивное утро, не правда ли? А между тем игривые лучи солнца наконец дошли и до поместья. В комнате молодой дамы было необыкновенное спокойствие, которое было довольно редким для всех обитателей сего жилья, а потому ценилось как ничто другое. Вдруг из-за штор протиснулся тонкий, но яркий лучик солнца. Он медленно скатился по стене, освещая тем самым массивные книжные полки, проскользил по столу, на котором ещё со вчерашней ночи осталось большое чернильное пятно, и, наконец, потихоньку дошёл до бледного лица спящей девушки. Зажмурившись от ослепляющего света, она недовольно фыркнула и отвернулась к стене, тщетно пытаясь заснуть, однако сделать этого ей так и не удалось: в комнату ворвалась не менее хмурая служанка, которая и сама была бы не прочь свалиться на пол, дабы испытать то самое сладкое чувство, когда глава, свободная ото всех мыслей, упадает на мягкую подушку, а тело, расслабляясь, становится невесомым и изгибается в такой позе, в которой ни один человек в здравом уме не стал бы спать ни при каких условиях. Но, как бы то ни было, былого умиротворения в комнате уже бы не воцарилось. Стоит сказать, что в этом доме многие обитатели имеют проблемы со сном. А все это было оттого, что барин местный был веселым, разгульным мужчиной. Не раз слугам приходилось нести его недвижимое, довольно грузное тело на верхний этаж. Мужчина настолько сильно не следил за состоянием здоровья, что к его пятидесяти годам, он выглядел как обветшалая избушка, находящаяся где-то в лесной глуши. Что уж говорить, у него были серьёзные проблемы с печенью и почками. Именно по этой причине дом частенько посещают различные лекари. Бедной Василисе каждый день приходится ездить в город, чтобы купить нужные травы и лекарства для барина. Федор же вовсе не беспокоился о своём состоянии и иногда пренебрегал лечению. Его хитрости не было предела: перед барыней (Анастасией Никифоровной) он усердно делал вид, что пропивает все лекарства и травяные настойки, но стоило ей отойти или просто отвернуться хоть на долю секунды, как все «выпитое» внезапно оказывалось за окном. Не раз его лекарства были вылиты на слуг, которые просто проходили мимо окна. Благо, в один прекрасный день Анастасия Никифоровна все же застала его за преступлением и успела спасти то, на что они ежемесячно тратят по пятьдесят рублей. Однажды барыня решилась пересчитать, сколько денег они пустили по ветру. Сказать, что Анастасия Никифоровна была поражена – значит, промолчать. Однако, спорить с мужем на эту тему она не стала, ведь ей были дороги спокойные деньки, которых с каждым годом становится все меньше и меньше… • Барыня! -- зевая, произнесла Василиса и чуть было не споткнулась об упавшую отчего-то книгу. -- Ночь минула... Петух уж под окном кричит, надрывается бедный, а вы будто бы не слышите. Вставайте, Дарья Федоровна, утро на дворе! – девушка чуть стянула с Дарьи простыню, которую та сжала всем, чем только можно, лишь бы остаться в тепле ещё на некоторое время. – Ну что за шалости, барыня? – резким движением служанка все же стянула несчастную простынку и откинула её на близ стоящий табурет. Сделав недовольное выражение лица, Дарья медленно повернулась в сторону Василисы и лениво потянулась. Служанка даже с некоторой завистью смотрела на барыню, в голове её вновь появлялись мысли о сне и прочих прелестях, доступным лишь, как той казалось, помещикам. “О, как же прекрасно было бы сейчас очутиться в этой мягкой кровати, закрыть глаза и… -- девушка будто бы очнулась. -- Однако прочь эти мечтанья!” • Ну же, Дарья Федоровна, подымайтесь, вам ещё умыться нужно, а знаю вашу нерасторопность… • Ах, Боже, черта на вас нет! – перебила её Дарья и уселась на кровати, глядя на свою милую помощницу с немного обозленным видом. • Я знаю-с, вы почти не спали. Но в сем только ваша вина, Дарья Федоровна!.. – скоро произнесла Василиса и устало вздохнула. – Я говорила вам, -- служанка со всей возможной своей серьезностью посмотрела на Дарью, -- не один раз говорила: “Хватит с вас, барыня, бросьте это гиблое дело! Романы французские пусть и хороши, да только вот здоровье губят ваше побыстрее, чем алкоголь вашего отца.” А вы? А вы все отмахиваетесь да вновь глядите в книгу, не слушая ни единого моего слова. Будто бы со стеной разговариваю, ей-Богу!.. • Ай, Васенька, должно отметить, ворчишь ты как старуха! – Дарья грозно посмотрела на служанку, однако надолго её грозности не хватило, а потому, увидев округлившиеся глаза Василисы, та расхохоталась так, что, казалось, стены вот-вот задрожат, а со шкафов и полок попадают книги. • Я-с? Старуха-с?! О, святые угодники, что за дурости? – воскликнула девушка и с обиженным видом подбочилась. Дарья, не обращая внимания на несколько озадаченную поведением барыни служанку, очаровательно улыбнулась и сделалась совершенно спокойной. Ни смеха, ни недовольства уже не последовало, что очень удивило Василису. Стоит сказать, что барыня эта была девушкой довольно тихой и даже немного замкнутой, но так было лишь в тех случаях, если барышня попадала в неприятное или скучное для нее общество. Подруг как таковых у неё не имелось, общалась Дарья, обыкновенно, со слугами или, ежели повезет, крестьянами из деревни, с которыми той было особенно интересно, ибо считала их жизнь более насыщенной всевозможными эмоциями, а потому разговоры с ними выходили любопытнее и приятнее, нежели с представителями светского общества. Ей приходились по нраву их интересные присказки и выражения, которые никогда нельзя услышать из уст дворян. Нравились истории, сказываемые людьми, полюбились ей и песни, и танцы, и сказки. Она даже немного заинтересовалась их бытом и стала активно расспрашивать их обо всем. При разговоре с ними, глаза ее сияли словно звезды, а уши внимали каждому слову. Иногда даже Дарья подражала простому народу, вела себя так же, как и они, что не сильно нравилось ее родителям. Характер у нее был совершенно не предсказуемый: в один момент Дарья могла смеяться ото всей души, а в следующий миг зарыдать горькими слезами. И так было всегда, казалось, с самого рождения, и все о том знали, да и неудобства никому это не доставляло, пусть иногда и возникали мысли о том, что девушка эта нездорова или и вовсе одержима бесом, но мысли эти приходили с той же быстротой, с какой и приходили в их головы. Именно поэтому удивление Василисы прошло практически тогда же, когда и появилось, ибо, зная нрав барышни, можно было с легкостью отнести эту странность к очередному перепаду настроения. Наконец, по прохождению нескольких минут, Дарья с сопровождавшей её всюду Василисой направилась на банные процедуры, описывать которые во всех подробностях я бы не посчитала правильным, а потому обратим внимание на барина, который в то утро встал на удивление рано. Вместе со своим верным слугой Петром (каковым его часто и называли даже при гостях -- настолько любили и уважали как личность его помещики, однако и всяческими ласковыми прозвищами выражаться не брезговали) вовсю развлекался, несмотря на столь ранний час. Мужчина сидел на своем любимом кресле в небольшой гостиной, в которую обыкновенно заходили только хозяева дома, ведь для многочисленных родственников, друзей и знакомых была предназначена отдельная зала красивая и имеющая большую площадь. Трубка с засыпанным в нее табаком дымила так, что лицо Федора было совсем не видно, и из-за этого зловонного дыма в комнате стало просто невозможно дышать, отчего задыхающемуся юноше пришлось в срочном порядке открывать окно и впускать в комнату чистый пусть и холодный воздух. Да, утро то было довольно прохладным, что являлось довольно частым явлением не только весной, но и летом. С улицы повеяло приятной свежестью, пространство стало заполняться приятным ароматом зеленой травки и многочисленных цветов, дым постепенно вытеснялся легким ветерком, дуновение которого было особенно чудесным. Федор чуть вжался в кресло и жестом попросил Петра подать ему его теплый халат, закутавшись в который, мужчина сразу же расслабился и продолжил свое дело. Спустя некоторое время к той трубке добавилось еще одно “прекрасное” занятие, из-за которого здоровье барина уже изрядно подпортилось -- выпивка. Федор с жаром выпивал рюмку за рюмкой, то и дело причмокивая и издавая какие-то странные звуки, несколько забавляющие молодого человека. Петр же все это время стоял чуть далее от двери и, иногда высунувшись за порог, высматривал, не идут ли в их сторону Василиса или, хуже того, Дарья, которая никогда не упускала возможности напомнить отцу о его проблемах со здоровьем. И, к счастью для обоих, ни одна из них за то время так и не появилась. Тогда, решив, что удача сегодня на его стороне, Федор изволил просить подать ему местного балалаечника Прохора, на что получил резкий отказ Петра, аргументированный тем, что “Не дай, Боже, эти барышни услышат ваши громкие возгласы, притопывания да хлопанье и расскажут о сем Настасье Никифоровне, что принесет немало бед всем троим”, однако мужчину это вовсе не беспокоило и он, подобно малому дитя, чуть ли не катаясь по полу, продолжал просить, отчего, казалось, во всем доме повис его поросячий визг. Не выдерживая подобного поведения, Петр все же привел Прохора, который уже тогда был в дурном состоянии, и продолжил терпеть всю эту бесовщину, изредка поглядывая в сторону двери. Стоит сказать, юноша уже начал мечтать о том, чтобы все эту картину успела застать Дарья, дабы в последствии рассказать об этом матери и вернуть отцу былое и, казалось, практически невозвратимое благоразумие. Но надежда всегда уходит последней, а потому, все так же наблюдая за выжившем из ума барином, юноша хранил мечту о спокойствии и тихо-тихо молился о скором приходе барышень. Однако наши милые дамы отнюдь не тревожились о том, что эти банные процедуры несколько затянулись. Василиса ходила по крохотной комнате как сонная муха, то и дело спотыкаясь обо все, что попадется ей под ноги, выливала воду из кувшина вовсе не туда, куда следовало, и даже пару раз лишь за имением врожденной неуклюжести выплескивала ее на пол, после чего передвижения девушки выглядели более чудаковатыми и смешными для Дарьи. • Ах, барыня, забыла вам сказать!.. – внезапно воскликнула девушка. – Сегодня к нам Мишель изволил ехать. Письмецо от него ещё вчера пришло, а я, дура закружилась, завертелась, и мысль о том, что не помешало бы вас уведомить, покинула да только сейчас и вернулась. • Боже, Боже!.. Во сколько-с? • Ежели память мне не изменяет, обещал явиться к двум часам, однако ж, ежели учесть его непредсказуемость, -- начала размышлять служанка, -- то ждать его можно уже и к часу, а то и к полудню. – после сих слов девушка замолкла и на некоторое вышла из комнаты, после чего явилась с целой горой «тряпья». -- Вот-с, Дарья Федоровна, все уже подготовлено, останется лишь приодеться да выйти в свет. • К чему все эти одежды, Васенька? Ужели я похожа на светскую кокетку, которая с удовольствием бы красовалась платьями и прическами перед гостями? • Я знаю вас, поверьте, знаю вас прекрасно, да только матерь ваша будет крайне недовольна тем, что такого важного, -- Василиса произнесла сие слово с несколько притворным почтеньем, -- гостя будут встречать в обыкновенном, немного изношенном платье. А я была бы рада вам угождать, но вольности нет ни у меня, ни у вас, а потому прошу простить… • Не стоит. – резко прервала её Дарья и с озадаченным видом вновь оглядела гору одежды. Все эти корсеты, непонятные многочисленные подъюбники, кринолины и прочие дамские причуды того времени представляли собой какие-то замысловатые конструкции, и чтобы надеть их, требовалось немало усилий. Василиса с полчаса кружилась возле дамы, то и дело помогая ей втиснуться то в кринолин, то в корсет, затянуть который, было не так уж легко. Случайно девушка даже несколько перетянула веревочки, сплетающие половины той адской вещицы, отчего Дарья немного посинела от недосталтка воздуха и стала легонько бить служанку по плечу. Но, благо, все обошлось, и здоровье юной барыни не пострадало, разве что после того случая девушка ещё некоторое время с жадностью глотала воздух, будто бы это последние минуты её жизни. И вот, окончив все свои манипуляции с волосами, лицом и нарядом, Дарья чуть покружилась вокруг зеркала и вышла прочь из комнаты вместе с Василисой, которая к тому времени уже окончательно проснулась и больше не была похожа на полуживое существо, еле перебирающее худощавыми конечностями. Девушки шли по освещенным лучами солнца коридорам, поворачивая то налево, то направо, словно бродили по какому-то лабиринту. Уже тогда, на втором этаже доносившиеся из небольшой комнаты, находившейся в совершенно другом конце дома, звуки несколько насторожили Дарью. Уже тогда в ее головке появились мысли о неладном. А потому, чуть приподняв подол платья, барышня немного ускорила шаг, становясь все ближе и ближе к месту того запрещенного в сем доме действа. • Браво, отец, браво! Коты из дома -- крысы в пляс... Ах, Боже, дурень! Дурень! Хлебом не корми, дай водки выпить да под балалайку сплясать. -- Дарья на миг обернулась к еле поспевающей за ней Василисой. -- Здоровье как его? Лекарь что сказывает? • Здоровье у него не к черту... Захар все говорит, что с печенью беда, а легкие... Лекарств Федор Васильич не пьет, лечиться не считает нужным и говорит “само пройдет”. О, видели бы вы, как за это он от матери вашей получает!.. Эх… Бывает, когда уже темно, мимо комнаты их пройду, а оттуда такое доносится... Видать, матушка ваша его ночами бьет, а он кричит, визжит, ну будто бы свинью режут, ей-Богу! Я даже раз так и подумала, на улицу выбежала, чтобы проверить, не задумал ли Емелька свинью в столь поздний час губить (сами знаете, мужик этот уж давно с головою в ссоре). Так вот в одну из таких ночей решила поглядеть, что там твориться и хохотала так, что чуть ли по полу не каталась, боялась живот надорвать. Представьте вот: мужчина крупный такой, толстенький бегает от худенькой матери вашей. Та за ним с какой-то тряпкой бегала и так размахивала, так размахивала... -- с некоторым восторгом говорила Василиса, изредка поглядывая на пораженную ее словами Дарью. • Ужели? • Точно говорю! И так по два-три раза за неделю. Барыня на некоторое время задумалась. • А знаешь, Васенька, а так ему и надо! Быть может, дурь вся и повылезет из него... кто знает... • Не смею возразить, Дарья Федоровна. Матерь ваша положит конец этой бесовщине. Точно-точно! Она у нас женщина сурьезная, гроза, а не женщина! Да-да! -- все с той же ноткой восхищения говорила служанка и отчего-то широко-широко улыбалась. Думаю, чтобы данная ситуация стала для вас хоть немного понятнее, мне стоит рассказать вам обо всем, что ранее происходило в этом доме... Анастасия Никифоровна с молодости была женщиной необычной. Ее твердость характера всегда была некой особенностью и сильно выделяла тогда еще молодую даму из числа прочих кандидаток в жены Федору. Родители его выбирали ему в спутницы жизни даму благоразумную, умеющую вести хозяйство, такую, чтобы могла и за себя постоять, и мужа наругать, и детей воспитать. В общем, полную противоположность Федору, дабы дополнить недостающее. И не прогадали. С первых дней замужней жизни молодая Анастасия Никифоровна уже показывала себя в лучшем свете. Все в строгости и полном порядке, никакого баловства и дуростей. Мужа своего женщина держала как за узду, не давала ему натворить всяческих глупостей, которые впоследствии могли привести к чему-то страшному и безвозвратно испорченному. Однако, должно отметить, женой она была понимающей, а потому изредка давала волю неугомонному Федору. Прошло несколько времени, супруги сжились и даже стали питать друг ко другу нежные чувства, что было довольно редким явлением в браках по расчету. Но это не могло не радовать. Жили они душа в душу до поры до времени, так сказать, до первых невзгод. Отдав себя целиком и полностью ведению хозяйства, Анастасия вовсе и позабыла о неприятной особенности своего мужа, а потому тот, почувствовав полную свободу, пустился во все тяжкие. Каждый день был похож на другой и никогда не оставался в памяти Федора, ибо мужчина даже не успевал протрезветь. Утро его начиналось с размышления на тему смысла жизни и бодрящей рюмочки крепкого напитка. Днем барин отправлялся в усадьбу к своему знакомому, где собиралось еще с десяток других таких же вольнолюбивых помещиков, и гулял, как в последний раз в жизни, шастали по деревням, шумели и буянили. Одним словом, кутили. Вечером вся эта толпа возвращалась в усадьбу к тому самому знакомому или, как иногда случалось, направлялась в гости к самому Федору, и играла в карты. Именно такие игры чаще всего выводили Анастасию из себя, женщина становилась настолько злой, что один ее взгляд мог испепелить все, на что она посмотрит. Отчего? Попробуйте себе представить: неурожайный год (следовательно, и денег как таковых особо и не имелось), постоянные кутежи, глупость мужа, который полез в азартные игры, даже не зная, как в них играть — все это вело к тому, что Анастасия Никифоровна постепенно становилась все злее и злее на мужа. Вся эта ярость долгие годы копилась в ее душе и сводила бедную женщину с ума, что в конце концов привело к тому, что имелось сейчас: побитый Федор, все еще сердитая на него жена и полный разлад в семье, от которого страдали не только супруги, но и их дети. Да, судьба Анастасии отнюдь не легкая. Кроме мужа, имеющего дурной нрав, женщина имела всего двое детей, что вызывало бурю негодования и со стороны родственников, и со стороны практически чужих ей людей. Однако, сказать честно, Анастасия Никифоровна даже не помнила, сколько именно детей было ею урождено. Обыкновенно, ежели ее о том спрашивали, женщина отвечала всегда одинаковым текстом, словно нарочно заучивала его, но, если быть с вами совсем уж откровенной, то так оно было лишь по той причине, что общество, в котором Анастасия время от времени появлялась, было излишне любопытным и даже несколько не воспитанным, ибо спрашивать о подобном женщину… как минимум не уважительно по отношению к ней же. И вот, что обычно можно было услышать в её речах: “Было их около десятка, я еще совсем юной была, когда родился первенец. Время жуткое: холера, холод не выносимый, а урожая настолько мало, что люди помирали, бывало, по несколько за сутки (душ у нас не так уж и много было, порядка двухсот - трехсот, дети так же болели, и не все дорастали до того возраста, когда можно было начинать работать), и мне, порой, приходилось с барского стола выносить еду. И все им, все беднякам. Сама частенько не доедала, исхудала чуть ли не до голой кости, отчего первого питанья, даруемого плотью моим отродьям уже не появлялось. Так и вышло, что дитятки мои в первые годы жизни умирали. Один и вовсе мертвехонький родился. Долго я после того прийти в себя не могла, все от боли душевной мучилась, за что муж чуть было не сослал в лечебницу для душевнобольных. Почти все померли, звездочки мои... все погасли... Кто от голода, кто от холода, кто из-за болезни. Вот и остались у меня двое малышей: Дашенька да Коленька. Боле поиметь не удалось -- здоровье не позволило. Да и тех вижу не часто, ибо муж мой, дурень лишь пить умелец, а как хозяйство вести... Ах, право, больно вспоминать...” Что самое поразительное: несмотря на все те душевные терзания, все те боли от утраты со временем забывались, и её некогда тёплое сердце остывало ко всему: и к крестьянам, что не удивительно, и к родственникам, и к мужу, к которому она спустя десять лет совместной жизни, несмотря на былые чувства, и вовсе охладела. Было время, когда Анастасия чуть не лишила себя жизни (но, спасибо Богу за посланную им Василису, которая успела вовремя остановить барыню и напомнить о детях) – настолько ей наскучила эта вереница дней, ничуть не отличных друг от друга. Лишь Николай и Дарья оставались для неё тем, ради чего она оставалась в этом мире. О, как же сильна была её любовь к отродьям… страшно представить!.. Все доверие, всю ласку, все улыбки и объятия – все им. Порой Анастасия Никифоровна даже забывала о существовании мужа, которому тоже требовалось немало внимания, ибо, как считала сама барыня, тот являлся “взрослым ребёнком”. Да, быть может, это и звучит несколько абсурдно, однако данное выражение прекрасно описывает состояние души Федора. Именно поэтому каждый проживающий в этом доме считал долгом присматривать за “взрослым ребёнком”. Обыкновенно подобным родом занятий был обременен Петр и, иногда, ещё пара-тройка слуг (дитятко же не маленькое, да и слабым прозвать его крайне трудно, а потому этакая свита ходила за ним всюду: и в пределах поместья, и в деревне, и в монастырь, который он часто посещал даже не из религиозных побуждений и порой воспринимал это за некое развлечение). Но бывали случаи, когда одних слуг было недостаточно, а потому за дело брались те, от кого вовсе не ожидали: те самые Дарья и Николя. Забавно, не правда ли? Старческий маразм развивался настолько стремительно, что к тому моменту, когда дети Федора достигли довольно серьёзного возраста, а именно девятнадцати лет (те являлись двойней), сил на усмирение буйного барина тратилось значительно больше, чем раньше. С ним не справлялась не то что свита и повзрослевшие дети, но и Анастасия Никифоровна с её врождёнными задатками руководителя, которые та активно развивала на протяжении всей своей жизни. Даже несмотря на поставленный лекарем диагноз не помог взрослому мужчине облагоразумиться – все тщетно. Поэтому, окончательно отчаявшись, Анастасия решила оставить свои попытки возвращения мужу хоть какой-то доли здравого рассудка и принять его таковым, каковым он был на тот момент, который, судя по всему, являлся финальной стадией развития его невиданной дури, ведь в последующие годы поведение Федора, к счастью для всего семейства, не становилось хуже, а потому та смогла вдохнуть с облегчением и вернуться к ведению хозяйства. Постепенно дела с урожаем стали налаживаться, в семье стали появляться деньги, мужчину начали лечить и, казалось, все приходит в норму, однако тот самый день, с которого я начала свой рассказ, показал, что все предшествующее блаженство было лишь затишьем перед бурей, и Федор Васильевич вновь пустился во все тяжкие. И вот, в связи с тем, что терпения на все выходки своего буйного мужа у Анастасии Никифоровны не хватало, а хозяйство доверять ему – самая настоящая дурость, женщина приняла решение как можно реже появляться в доме, а потому видеть её доводилось только ближе к обеду, когда все семейство собиралось на первый приём пищи. Поэтому все заботы о «взрослом ребенке» легли на плечи несчастных Дарьи и Николая, действия которых поддерживались верными слугами. Этот день, как вы уже успели понять, дорогие читатели, не стал исключением. Однако на сей раз Николая, к превеликому разочарованию девушки, дома не оказалось – тот ушел вместе с несколькими слугами и дядькой на охоту, с которой должен был вернуться вовсе не скоро, а потому Дарье приходилось заниматься этим тяжким трудом практически в одиночку. А между тем Дарья и Василиса к тому времени, как я окончила свой рассказ, подошли к той самой комнате, где уже с четверть часа отбивал пол пятками Федор, выплясывая под звонкие песни балалайки. О, какой грохот, какой шум висел в воздухе! Стук крохотных каблучков на ботинках барина, хлопки, возгласы… Пол дрожал, стекла тихо звенели, но звон этот уже начинал сводить с ума, а пальцы Прохора постепенно стали натираться из-за струн, отчего тот невольно вскрикивал при каждом резком движении. • Федор Васильевич, хватит с вас, сердце уже немолодое, небось хватит приступ, а лекарь не так давно в город отъехал за травами какими-то заморскими, обещал сегодня вернуться, но, знаю точно, не ранее чем через полдня (дорога дальняя). А других лекарей в деревеньке-то нашей и не имеется. Так и помрете… • Глупости, Петр, глу-по-сти! – протянул Федор с очаровательной улыбкой на лице и, выпив очередную рюмку крепкого напитка, пустился в пляс с новой силой. И все бы ничего: и самочувствие барина, и молчаливость Петра (но знали б вы, как он кричал в своей голове…), и даже ненадолго наступившее спокойствие и беззаботность, которой так и веяло от Федора. Или, быть может, так пахнет табак и алкоголь?.. Однако ж ничему не свойственно длиться вечно. Ничему! И мы все то прекрасно знаем с самого детства, когда язык уже не ласкает карамельный петушок, а деревянная палочка начинает скрести по зубам, отчего некогда счастливое лицо ребёнка искривляется в странной гримасе. Так и этой сладости продолжаться было недолго… Дверь распахнулась, и все в комнате вмиг прекратили прежние занятия: Петр наконец оторвал взгляд от какой-то безделушки и ненадолго остановил поток размышлений, Прохор перестал бегать пальцами по струнам, а Федор, чуть ли не споткнувшись, прекратил свои демонические пляски (иным словом и не выразишься). На пороге, как оно и ожидалось, стояла Дарья с самым что ни на есть грозным видом. Взор её был испепеляющим, тёмным, таким, что дрожь атаковала даже Петра, который обыкновенно не боялся того, но и он, как видите, сделался совсемтихим и напуганным. А что было с Федором, который чуть ли не с самого рождения боялся женского гнева (страшное явление, друзья, невероятно страшное…)!.. О, его выражение лица было отдельным произведением искусства. Помнится, видела я подобное на одной из картин, но было это так давно, что уже и не припомню названия. Бровие его взмыли куда-то вверх, отчего лоб стал гладким (даже при его глубоких морщинах) и невероятно высоким, глаза выпучились и, казалось, вот-вот бы и выкатились, а рот, пусть и был сомкнут, но по виду Федора было ясно, что он искренне старался держать его на замке и не вскричать со страху нечто несуразное. • Доброго утра, папенька! Гляжу, -- девушка прошлась взглядом по комнате, оглядев каждого присутствующего с ног до головы, как бы анализируя их состояние, и на лице её появилась странная, даже немного пугающая улыбка, -- вы уж вовсю веселитесь. И без меня? Ах, папенька, дурные у вас манеры, ей-Богу, дурные! Чего ж вы, -- Дарья вдруг обратила свой взор на Петра, который, заметив несколько расслабившееся выражение лица барыни, немного успокоился, -- Петр Евсеевич, не доложили мне о таком действе? Быть может, и я хотела бы поучаствовать?.. О, знали б вы как пламенна моя любовь к танцам! Душу черту отдаю, танцуя. И нет мне разницы: бал то или гулянья народные – всюду хорошо и свободно, всюду серденьку неспокойно и чудно. О, как же люблю я пляски и пения! Вид у Дарьи был невероятно дивен: и гнев, и издевка, сокрывшаяся в улыбке, и уверенность – все это соединилось в единое целое, в невероятно сложное к опознанию настроения выражение лица, что делало облик девушки загадочнее и отчего-то милее. Должно отметить, Василиса при тех речах барыни была настолько поражена, что стояла без единого слова и движения. Словно колонна у старого здания – так же красива и бездвижна. Захар, завидев разбирательства или, быть может, даже величайшую ссору, поспешид скрыться за дверьми, а Петр же по непонятной причине даже начал наслаждаться видом прогневанной барыни. Что-то притягивало его внимание и заставляло глядеть на Дарью, отчего та, что не удивительно, даже немного смутилась, однако продолжила своё наблюдение, стараясь не выдавать себя. • Однако ж я люблю их и без пьянства, к которому вы так пристрастились. А вы, папенька, гляжу, без него и дня прожить не сможете, чего уж говорить о развлечениях. Книги вы давно в руки не брали, все кутите и кутите… так и вовсе из ума выживете, папенька. О, как печально ваше положение!.. Боже, с каким же выражением лица мужчина слушал речи дочери!.. Казалось, он был настолько оскорблён этими замечаниями, что внутри него что-то переменилось. Откуда-то появилась ранее не свойственная ему гордость, мужественность и достоинство. О, какой забавный случай! В глазах его сокрывались и печаль, и злоба, и стыд. Лицо его залилось красной краской то ли от плясок, то ли от той волны чувств, что нахлынула его и, казалось, чуть ли не сбила с ног. И в голове его впервые возникли мысли о противостоянии этой великой женской силе. Да, в семье этой был самый настоящий матриархат. Но, должно отметить, слова жены, её упреки он воспринимал не всегда, а если и делал это, то долго обиды на неё не держал и вскоре продолжал заниматься любимым делом. Однако в этот раз, когда уже дочь стала сказывать ему о глупости и скверности его поведения (обыкновенно она лишь делала намеки, что не мешало бы и прекратить распитие этих “чудных” напитков) -- тут уж Федор терпеть не стал. Да и кто б стерпел? Тогда в его душе зародилось нечто чисто мужское, что-то таинственное, до конца не изученное. Он глядел на дочь с таким возмущением, с такой обидой, от него так и веяло чем-то негативным, отчего дурно становилось не только Дарье, но и всем прочим. Чего уж таить, и самому Федору было не по себе, не то что дочери и слугам. А ранее такого и не случалось… • Мала ты больно, чтобы мне читать морали. – сухо поговорил барин и со всем возможным недовольством направил взгляд точно в глаза стоящей против него Дарьи. – Чего удумала!.. Дурак в печальном состояньи... Ха! Не иначе, чем бредни. – на лице Федора на миг появилась некая усмешка. -- Дурак… В голове мужчины водили хороводы недавно сказанные Дарьей фразы. Каждая из них показывалась лишь урывками, но интонация, с которой они были сказаны, их сожержание – все это делало его ещё грустнее и злее, а смесь эта, как некогда научила меня жизнь, никогда не приносила ничего хорошего. Разум Федора утратил своё превосходство над душой, и все это грязное месиво вылилось на несчастную девушку. Все, что скопилось в нем за эти долгие тридцать лет брака с Анастасией. • Дьяволы вы, женщины, сущие дьяволы! И нет в вас ничего человеческого, доброго и милого, одни лишь страдания приносите, а чего хорошего никогда в жизни не дадите. Тридцать лет я в плену вашем… Тридцать! А то, быть может, и более, чёрт знает. И все эти годы вы, верно, смерти желали мне, ей-Богу, ироды, отродья Сатаны! Изо дня в день козни мне строили, поучали дуростям всяческим, гадости сказывали. Неровен час, помру, а вы, стало быть, и рады будете, сами же и погубите. Да, вот она, вот ваша сущность, женщины! • Вы, папенька, сами себя губите, здоровье портите и маменьку не слушаете. В том и беда ваша, что глупостью страдаете, а не в нас. Лишь вы виновник, лишь вы убийца плоти вашей – и никто другой, папенька. • Упокойтесь, барин, совсем, видать, алкоголь вам голову вскружил, что такую дурость сказываете. Жена ваша, Анастасия Никифоровна, не женщина, а одуванчик Божий, лишь на благо ваше старается, ни разу в жизни плохого бы не сотворила. А дочерь, Дарья Федоровна, подобна матери, любит вас неимоверно, казалось, жизнь бы за вас отдала – такова сущность её, ясно вижу. Николя, сынка ваш, и вовсе ангел. Лишь вы сквернословите, Федор Васильевич, лишь вам все неймется. – с уверенностью говорил Петр, и взгляды всех присутствующих ни коим образом не смутили его, не помешали мысли вытекать из уст. • И-ди-о-ты! – делая акцент на каждом слоге, твердил Федор. – Совсем из ума выжили, ослепли! – завопил мужчина и безумным взглядом оглядел Петра и Василису. • Поймите, барин, мы ради вас же стараемся. Бросьте это гиблое дело, питье ваше бросьте – ни к чему вам на старости лет здоровье портить. Поверьте, не со зла я вам вещи эти говорю, и не со зла семейство вас всячески нравоучает, любят они вас, до беспамятства любят, слово честно моё. Ей-Богу, ни разу не соврала. – внезапно высказалась Василиса и сделалась даже тише прежнего. – И я вас люблю, и Петенька всею душой любит -- все слуги верны вам. • Хитрите, дамочка! – с ухмылкою произнёс барин и с важным видом уселся на стоявший неподалёку от него диванчик. – И вы, верно, в сговоре с этими дьяволицами… • Нисколько, барин, нисколечки! И сговора нет и не было никогда, право, Федор Васильевич, не стала б лгать вам, не тот я человек, что с легкостию мог дурить господина. Не дура я, ей-Богу, не дура! И тут, даже не ожидая того от самого себя, Федор вдруг обратил внимание на немного поникшую Дарью, подле которой стоял обеспокоенный чуть ли не до дрожи Петр. Слуга нервно поглядывал на девушку и отчего-то становился еще печальнее и тревожнее. Было что-то в его голове… Однако ж вернёмся к виновнику этой бесовщины. Барин с интересом проходил глазами по волосам и платью дочери, которые в сие утро были особенно хороши. От девушки тянуло легким, но вполне ощутимым сладким душком, все лицо её было покрыто белилами, а на щеки намазаны розовые румяна, делающие даму ещё очаровательнее. И что-то насторожило в этой безупречности подозрительного и немного обезумевшего (вероятно, с возрастом) Федора. • Что-то ты, Дашенька, сегодня сама не своя… -- с неким прищуром и ноткой беспокойства произнёс мужчина. – Вон, дрянью экой лицо измазала, надушилась и нарядилась как на бал. К чему бы это? Ужели мысль моя верна, и вы убить меня удумали да отпраздновать тут же? О, как же округлились глаза девушки при сих словах!.. • Господь, Боже… -- Дарья тяжело выдохнула и устало потерла лоб рукою. – Молю вас, отец, уймитесь, слова ваши не иначе, чем бредни сумасшедшего – слушать мочи нет! • Федор Васильевич, а вы не знали какой гость к нам изволил ехать? – с непритворным удивлением произнесла Василиса и переглянулась с Петром, который был поражен не менее её. • Как гость? Какой такой гость? • Граф едет к нам. Сам Михаил Иванович удостоит нас своим приездом. У него, верно, новости какие-то имеются, да и не виделись вы с ним давненько. Он давеча письмо высылал, а я, дурная голова, отдать вам забыла. Только недавно вспомнила да барыне, Дарье Фёдоровне, отдала. • Ужели? Граф? – барин вмиг переменился в лице и улыбался так, что, казалось, уголки губ его растянулись до самых ушей. -- Ба-ба! Какие чудные новости! – мужчина, подобно ребёнку, захлопал в ладоши. • Да-да, Федор Васильевич, он самый. – облегчённо выдохнув, сказал Петр и похлопал мужчину по плечу. – А потому, барин, вам бы не помешало потушить свой внутренний пожар и принарядиться. Всё-таки гость этот не часто является к нам, и было бы неплохо удивить его нашей готовностью. • Так это я мигом, друзья мои! Ну же, чего стоите? Несите же скорее костюмы, время-то летит так, что и моргнуть не успеем, а Мишель уже у нас. И вновь суета, вновь шум, сводящий с ума и лишающий спокойствия, которое и без того лишь изредка посещало каждого обитателя сего “славного” поместья. Так и вышло, что к приезду Михаила Ивановича в доме творился самый настоящий переполох.