II

Было около полудня. К тому времени Анастасия Никифоровна уже успела покончить со всяческими бумагами, работами в полях, и вскоре её чуть покосившаяся повозка медленно подошла к поместью. На улице ярко светило солнце, отовсюду слышались дивные песни крестьян, в воздухе стоял свежий аромат цветов, и была в нем какая-то приятная нотка, которая невероятно нравилась немолодой помещице. Все радовало барыню, все-все: и леса, в чьем окружении располагался дом Молчаниных, и поля, от которых веяло чем-то истинно русским, родным и очаровательным, и голубое-голубое небо, и облака, и цветы, что пестрели на и без того яркой сочной траве. Даже суматоха, которая была ощутима ещё до входа в дом. В общем, Анастасия Никифоровна пребывала в чудесном настроении, в таком, что все дивились, глядя на счастливое выражение лица помещицы, её радостную улыбку. От женщины так и веяло теплом, которым так и хотелось поделиться. И так, к слову, и случилось. Стоило барыне только ступить через порог, как в объятия ей прилетела обрадованная явлением матери Дарья. Анастасия крепко-крепко прижалась к дочери и с ласкою поцеловала ту в лоб, отчего девушка прямо-таки засияла и расплылась в широчайшей улыбке. Милая сцена, не правда ли? Однако и этот прекрасный момент сумел осквернить своим явлением Федор с его строгим, как у гробовщика, выражением лица. Вид его, пусть и был опрятным и вполне сносным, но не внушал невольному зрителю ничего положительного. Все очерняло его лицо. Эти морщины, ставшие глубже от нахмуренных бровей(честно сказать, таковыми они были практически всегда, и причина сего явления остаётся неизвестной и по сей день, а потому состояние это уже воспринималось за абсолютное спокойствие), эти сжатые губы, черные-черные глаза (вероятно, то были шалости зрачков) и пухлые щеки, делающие голову мужчины или, точнее сказать, старика округлой, как мячик, -- все было причиной недоверия к такой личности, как он. • Друг мой, отчего вы так невеселы? – отпрянув от дочери, сказала Анастасия и вновь оглянула мужа. Однако ответа так и не последовало, и Федор, оставив дам в неведении, продолжил свой путь, то и дело поглядывая на каждую из них. Анастасия Никифоровна тут же сообразила, что причиной этого молчания и серьёзного вида являлась самая обыкновенная обида. И женщина, стоит сказать, уже вовсе не удивлялась подобному явлению – оно стало абсолютной нормой и некой изюминкой барина. К тому же, зная нрав мужа, данное соображение не стало для помещицы неким открытием. Одним словом, быт. • А с тобой что сделалось, свет мой ясный? – обратившись к Дарье вопросила женщина с некоторой печалью в голосе. – Отчего ты так переменилась в лице, Дашенька? Девушка тяжело вздохнула и, чуть поразмыслив, начала свою речь, то и дело останавливаясь и думая, стоит ли ей говорить далее или, быть может, лучше не печалить мать. Однако ж все в конце концов вышло бы наружу, более того, имея такую говорливую служанку, как Василиса, которая, к слову, не всегда все передаёт таковым, каковым видела (барышня эта очень уж любила приукрасить историю, ибо с этими словесными побрякушками она, по мнению Василисы, выглядела значительно забавнее и интереснее), Дарья решила выдать все из своих уст. Так было бы гораздо точнее, нежели, если Василиса соизволила бы доложить о недавних событиях и без того настрадавшейся барыне. • Папенька совсем из ума выжил, совсем меня не слушает да и видеть, судя по всему, тоже не желает. Ей-Богу, маменька, уже и не знаю, что с ним делать. Этим утром он вновь, представь себе, устроил переполох. Иду по коридору, слышу: будто бы стучит что-то и звук ещё был такой… уже и не знаю как тебе описать… Решила вниз спуститься (мы тогда ещё с Василисой после туалета утреннего шли). Звук тот ещё громче стал, иду на него. И вот, когда стало совсем уж невыносимо слышать этот шум, замечаю дребезжащую, прости Господи, дверь. Я, честно сказать, перепугалась. Открываю, а там отец под балалайку выплясывает. Грохот, полки книжные трясутся, а в воздухе вонь стояла такая, что я чуть было сознание не потеряла. Стала его нравоучать, о здравии дурном напоминать, а он и не слушал. Заладил все: «Дьяволы вы, дьяволы, убить меня желаете!» Не вынесла, маменька, право, терпенья не хватает. • Старик он, Дашенька, что можно с него взять? – нисколько не смутившись, сказала барыня. • Дуреет папенька, не знаю что и делать. • Оставь его. • Как можно? • Мужчина, твой отец, взрослый, пусть и ведёт себя порою как дитя малое, все бунты устраивает, обижается вечно из-за всяких мелочей. Но такова его натура. Ничего с ним не сделаешь даже при сильном на то желании. А потому, поверь мне, доченька, (плохого я тебе никогда не посоветую, сама знаешь) брось эти нравоучения. Он уже сформировавшаяся личность – перемены ему ещё, ежели мне не изменяет память, с двадцати лет не свойственны. Я, помню, ещё тогда поучать отца твоего пыталась, да толку не было: как пил, так и пьёт по сей день. Благо, хоть от денег его отгородила, нынче сама ими ведаю, да в книжечку все записываю, чтоб точность была. А иначе никак, Дашенька, слушай мать свою да запоминай. Жить мне не вечно, а знания свои передать бы не помешало. • Ужели совсем ничего сделать нельзя? • Нельзя. Совсем-совсем. • Ах, Боже… Женщина ещё с минуту смотрела на Дарью с абсолютным спокойствием в лице, как бы ожидая дополнительных вопросов от неё. Однако та, судя по некоторой смущенности, ощущаемой в тот момент особо хорошо, жаждала выслушать от матери каких-либо поручений. Девушка немного стыдилась этого желания и изо всех сил старалась ни коим образом не выдавать его. Но делать этого долго не вышло: мать всё-таки заметила это на миг появившееся напряжение и, чуть подумав, высказала все, что думает по этому поводу. • Ты, доченька, уж слишком сложную обязанность себе выбрала. Вижу ясно, не сможешь долго терпеть его выходок, а потому, как ранее тебе я говорила, оставь все это. Будет даже лучше, ежели и братец твой перестанет следить за отцом вашим. Он взрослый ребенок, Дашенька! Чем строже вы к нему, тем более он будет дуростями заниматься. Оставьте, право, оставьте его и не трогайте боле. Не стоит он вашего внимания и переживаний. А то, не дай Боже, станете мне подобными, а в том, поверь, нет ничего славного. Правда-правда! Пускай слуги им занимаются, они, знаю точно справятся и без вашего участия. Таково наставление моё, доченька, не желаю я, чтоб вы из-за этого дурака старого здравие душевное себе портили. Сердце материнское не выдержит, ей-Богу, не выдержит. Анастасия ненадолго смолкла. Дарья на некоторое время погрузилась в размышления. «А что, ежели это и вправду принесёт хоть какой-то результат? А что, ежели отец прекратит свои гулянья и сможет хоть на чуточку стать тише и спокойнее?» -- таковы были её мысли. И ответ пришёл практически тут же. • Вы, маменька, знаю, плохого никогда не говорили. Только счастья и лучшей жизни нам с Николя желаете. Послушаюсь я вас, маменька, правда послушаюсь, не сомневайтесь. • Верно, свет мой ясный, не губи себя, как я жизнь себе загубила. – женщина вдруг обернула голову в сторону Дарьи и оглянула ту с ног до головы с какой-то загадочной улыбкой. – Однако же вернёмся на землю… Ты, Дашенька, с какой целью так вырядилась, губы, гляжу, щеки измазала. Ужели гость какой едет? Ей-Богу, мы же не готовы!.. • Давеча граф Львов письмо высылал, сказывал, что ко второму часу приедет. Так вот Василиса меня и вырядила, как на маскарад. Право, маменька, я как могла отбивалась, но она как заковала меня в этот корсет да кринолин, так я и замерла – ничто уж поделать не могла, стыдно признать, чуть не разрыдалась. • Мишель? – вдруг лицо Анастасии украсилось очаровательной улыбкой. • Да-с. • О, как славненько!.. • Однако ж, думаю, приедет граф намного раньше, чем сказывал. Будто бы нутро подсказывает… • Ничего, ничего. Успеем!.. Ежели сам Мишель изволит гостить у нас, так мы ускорим слуг. А ежели и так медленно выйдет, то сами помогать им станем – чего нам стоит? Вам, верно, уже стало любопытно, отчего ж все так реагируют на данную весть. А потому, думаю, стоит вас немного просвятить… Юноша этот, Михаил Иванович, человек довольно знатный. Самый настоящий красавец, облюбованный великим множеством дам. Должно отметить, и Анастасия Никифоровна в конце концов поддалась чарам этого щеголя и, судя по всему, влюбилась в него так, как в первый раз влюбляются девушки – с тем же трепетом она глядела на него, слушала его речи и с некоторой тревожностью мельком ухаживала за ним, проявляла всяческие знаки внимания. А Мишель по большей части лишь забавлялся, глядя на такое несвойственное взрослой, чуть ли не старенькой даме поведение. Каждая встреча с Анастасией представлялась ему самым настоящим спектаклем, за действием которого граф наблюдал с особым вниманием. Периодически он даже подыгрывал ей, что, к сожалению, обнадеживало бедную женщину. Боже, знала б она истинную сущность этого юноши!.. Но о сем чуть позже, друзья, чуть позже… Анастасия, подхватив появившуюся из неоткуда Василису под руку, помчалась наверх, чуть придерживая платье, дабы не слететь со ступенек и не покатиться чуть ли не кувырком вниз. О, как же скоро перемещалась эта дама!.. Не прошло и половины минуты, как Анастасия Никифоровна уже находилась в барской комнате и выбирала наряд. • Вы, барыня, что-то сегодня особенно суетливы!.. – с некой усмешкой подметила служанка. – Ужели ради Михаила Ивановича так украшаетесь? • Что за глупость? – возмутилась женщина и грозно погдядела на Василису, однако в глазах её так и мелькала едва заметная тревога. • Ах, Анастасия Никифоровна, мы же обе с вами женщины. Женщина женщину всегда поймёт! – как бы оправдываясь сказала Василиса. – Видно же, как вы сияете, барыня. Ей-Богу, рада за вас так, как за себя ни разу в жизни не радовалась! Помещица немного смутилась. Мышцы лица ее чуть расслабились, и выражение его стало спокойнее и добрее. Даже некий отблеск счастья промелькнул в глазах увядшей внешне женщины. И сияние это делало Анастасию моложе и краше во много-много раз. Уже не пугали так её впалые щеки, тонкий прямой нос, синяки под глазами не казались столь темными, а цвет лица не был таким болезненным и бледным. Даже морщинки словно выпрямлялись и кожа становилась чуть моложе и приятней на вид, что, безусловно, улучшало вид женщины. Удивительное явление! • Как ты, однако, наблюдательна… -- задумчиво произнесла барыня и вновь обратилась к платьям. • А как иначе, Анастасия Никифоровна? Нам, слугам, из развлечений и даров Божьих лишь наблюдательность эта и досталась. Кажется, это единственная вещь, дарующая такую радость и веселость. О, сколько ж мы замечаем… и представить страшно. Но, должно отметить, ни один из нас никогда не выдавал своих знаний с той целью, чтобы насолить кому-либо. Лишь если спросят… -- Василиса на миг запнулась. – тогда, быть может, и скажем. Но в ином случае ни-ни! Совесть бы не позволила – это, верно, наша плата Господу за сей дар. • И что ж вы? Часто наблюдаете? • О, барыня, ежеминутно!.. То там что-то произойдёт, то тут. И везде ты успеть пытаешься, везде все увидеть. Бывает, так не заметишь такого же зеваку и ка-а-ак стукнешься лбом о лоб его. Боже, боже… Забавно все это, да только делать нам и нечего боле. Так и бегаем по дому: то с указанием барским, то, как узнаешь о чем-то любопытном, полетишь, дабы собственными глазами все это увидеть. Так и живём, Анастасия Никифоровна… • Всю жизнь с вами, крестьянами, вожусь, но все так же дивлюсь интересности жизни вашей. Ей-Богу, смешные вы! • Натура наша такова. Наивные мы, добрые, невинные и безумно, безумно забавные!.. Сама не раз ловила себя на таком, а потому, точно все знаю. – девушка смолкла и взглянула на барыню, которая наконец сыскала себе достойный наряд. – Вы, барыня, уж определились? Или ещё на платья ваши поглядим? Я у вас такое славное платьице видела!.. Право, прелестней даже у Елизаветы Ильиничны не наблюдала. • Какое ж? – женщина чуть прищурилась. • То самое, что вы в чулан упрятали. Я, помнится, тогда туда за плошкой своей шла (уж и не вспомню, отчего она там оказалась), гляжу – вы с нарядом каким-то дивным идете. Вот и подглядела… Вы уж простите… • Ах, это… Да, помню что-то… Ступай-ка, погляди, на месте оно или в короб его какой упрятали. И девушка тут же вышла. Однако ж, покамест наша наблюдательная Василиса на некоторое время отвлеклась на розыск нужного платья, попрошу обратить ваше читательское внимание на других наших героев… В одной из комнат дома, а ежели быть точнее, в просторной столовой уже вовсю суетились прочие слуги (их было около 5), в числе которых находился и уже знакомый нам Петр. Юноша бегал из одного угла в угол, стараясь угодить то Дарье, то Федору. Девушка с интересом наблюдала за его передвижениями, разглядывала Петра. Она словно впервые заметила его привлекательную внешность и даже была удивлена своей невнимательности. А поглядеть там было на что… Вид он имел стройный, что свойственно молодым людям, свежий, но так казалось лишь на первый взгляд. Волосы его были кучерявыми и светлыми-светлыми, точно колос пшеницы, лицо местами красноватое, однако это вовсе не портило его красоты, губы были искусанными и немного кровоточили, отчего Петр периодически облизывал их и морщился от пощипывания. В тёмных глазах его, выражении лица скрывалась невероятная усталость и расстройство, отчего и Дарье становилось печальнее и печальнее глядеть на него. И вот, когда Федор Васильевич по какой-то своей причине наконец покинул столовую вместе со всей своей свитой, дама, чуть помедлив, подошла к сидящему на табурете Петру. Голова его была наклонена назад, юноша смотрел буквально стеклянными глазами точно в потолок и думал о чем-то своём, быть может, он думал и о той девушке, что была с ним в одной комнате. Он просто перебирал всяческие размышления, мысли то посещали, то покидали голову, не давая задуматься о себе хоть на минуту. А потому все они быстро забывались, что немного озадачивало Петра. Но и эта озадаченность ушла так же быстро, как и пришла. • Петенька, что ж ты себя так изводишь? Смотреть на тебя горестно… • Так не горюйте же, барыня… -- с некоторым раздражением сказал Петр и резко обратил свой взор на Дарью. – Какой смысл вам тревожиться за меня? • Ты человек. Такой же, как и я, Петенька. Взгляд твой… он такой пустой… безжизненный… Печаль у тебя на сердце… Одно лишь мне интересно, Петенька, ты только скажи, только произнести одно слово. Всего одно! Ты только попроси помощи, и, будь уверен, я сделаю все, чтобы помочь тебе. Девушка ждала. Она ждала минуту, другую, следующую… но ответа все не было и не было. Петр все сидел, глядя в потолок, и так же думал о чем-то своём, а Дарью буквально разрывало от нетерпения. • Одно слово? – вновь обернувшись к даме, сказал Петр. • Мне и того будет достаточно. • А ежели более, чем одно? – юноша, словно оттягивал момент ответа. • Я выслушаю тебя. В любом случае выслушаю… тебе это нужно, я вижу это… И что-то вдруг переменилось в его выражении лица, во взгляде, на лице появилась горькая улыбка, и Петр посмотрел точно в глаза барышни. С надеждой… с какой-то детской надеждой… он стал ещё очаровательнее, чем ранее и в Дарье, помимо жалости, проснулась редко проявляющаяся ласка. Она улыбнулась. Так нежно, так мило и естественно, что и Петр, имеющий до того лишь печаль в душе, ответил ей той же улыбкой. • Вы так милы, барыня… -- прошептал юноша. – Вам, верно, очень любопытно, отчего я так печален… -- как бы опомнившись, сказал он чуть громче и улыбка тут же пропала с его лица. – Мне, Дарья Федоровна, горько оттого, что судьба моя несладка. И все на том. И не могу я более сказать. И не можете вы мне с чем-либо помочь. И только Дарья хотела сказать юноше хоть что-то, только слово начало выходить из её уст, как вдруг дверь в столовую резко распахнулась и на пороге показалась целая толпа. И Анастасия, и Федор, и Василиса, и прочие слуги будто бы окружали что-то, однако за всем этим количеством голов ничего не было видно и девушке оставалось лишь дождаться, когда все успокоится и из середины столпотворения покажется его виновник. Наконец, из-за этого «забора» показалось до боли знакомый облик – Мишель. Юноша полностью вышел из окружения и уверенным шагом стал приближаться к Дарье, оценивающе оглядывая немного напуганную девушку. Она, к слову, совсем была не рада приезду этого «милого» гостя, он вызывал у неё лишь отвращение, тревогу и ярость (причём, совершенно не контролируемую). Согласитесь, не самое симпатичное сочетание. • Вы сегодня просто обворожительны, madame! – сказал Мишель и, чуть приклонившись, нежно коснулся губами руки девушки. Дарья несмело отдернула руку и потерла место поцелуя с некой брезгливостью в лице, однако после этого выражение его вмиг переменилось, и появилась кривоватая, но все же улыбка. • Merci, сударь!.. Добро пожаловать. Вы, верно, устали с дороги и проголодались… • Да-с, был бы не прочь чего-нибудь отведать! Еда у вас, -- обернувшись к стоявшей в дверях кухарке, начал юноша, -- просто божественна! Право, даже будучи в гостях у Паниных и Милоновых, не ел ничего лучше. А у них, сами знаете, повара заграничные, вероятно у великих мастеров своего дела обучавшиеся. Да только, видать, пока к нам, в Россию, ехали, все знания по дороге обронили. – и он засмеялся. Вслед за Мишелем засмеялись и прочие, и лишь Дарья оставалась с той же странной косой улыбкой. Но, должно отметить, барышня очень старалась. • Пожалуйте, граф, пожалуйте за стол. У нас сегодня такие дивные блины напекли!.. Варенье вот, сметанка домашняя (сама сегодня у крестьян брала), вот и сахар с маслом… Чего изволите отведать? – захлопотала Анастасия и жестом призвала к столу. Все сели. В столовой сразу же зазвенели стаканы, заскрежетали, то и дело ударяясь о дно тарелок, вилки, повис какой-то приятный слуху гул, появилась умиляющая суета. • Вы, сударь, -- обратился Федор к Мишелю, -- чего ж молчите? • Блины у вас, господа, и вправду великолепны! Боюсь язык прикусить, пока истории сказывать буду. • Ну расскажите, расскажите хоть что-нибудь! – с детским блеском в глазах сказала Анастасия Никифоровна и, откусив блин, очаровательно улыбнулась. • Ах, ежели вы так просите… -- с усмешкою начал Мишель и отложил кушанье. Все стихли. Лишь изредка раздавался скрежет и звон столовых приборов, ничуть не мешающий рассказам юноши.  Знали бы вы, как много я пережил за столь длительный промежуток времени!  Что же, сударь, страшно представить!.. – шепотом сказала юная барыня.  Дарья Федоровна, сегодня вы явно не в духе… -- подметил Львов и широко улыбнулся. – Однако ж изволю продолжить... Приезжал не так давно к Милоновым. Право, знаете, испортились неимоверно, такие алчные, глупые и подобострастные! Фу-фу-фу! – Мишель поморщился. – То ли дело вы, Молчанины!.. О, будто бальзам на душу… • Ах, Мишель, не льстите! – Анастасия Никифоровна значительно покраснела и расплылась в улыбке. • Никакой лести, поверьте моему слову! – после сих слов Мишель ненадолго смолк, придавшись вкусовому наслаждению от поедаемой им еды. • А с какой целью вы их посещали? Ужели что-то случилось? – поинтересовалась Анастасия и до конца надеялась на свою неправоту. • Нет, ничего подобного, а за Марью Алексевну можете не беспокоиться, эта дама все так же цветёт и благоухает! Они, должно отметить, в тот день изволили пригласить меня на бал, на котором, как не странно, было с полсотни человек, а то, поди, и больше!.. • Бал? – возмутился Федор и едва не подавился куском хлеба. • Да-с, представьте себе! Я уж было думал, что после предыдущего раза меня боле не будут звать на подобные мероприятия, однако, слава тебе, Господи, мне удалось доказать свою не причастность к падению Екатерины Памфиловны, а потому, видимо, и был прощен. • Ну и славно! К чему же эти размолвки, верно? – проговорила Анастасия и продолжила трапезу, внимая каждому слову юного графа. • У них я, стоит сказать, встретился с господином Селезневым да так разговорился!.. Не поверите, но после сам князь, -- юноша с такой гордостью произнёс сию фразу, что Федору даже стало чуть-чуть не по себе от «превосходства» Мишеля, -- позвал меня к себе в квартиру. Вот, собственно, я прямо от Милоновых мчался на всех парах в Москву с его сиятельством. • Ужели к самому Григорию Всеволодовичу? – спросила Анастасия Никифоровна, выпучив глаза. • Именно он. – будто выстрелил Мишель и на некоторое время погрузился в океан воспоминаний, плавая в его водах тихо и размеренно. -- О, Москва – прекрасный город! Много известных личностей, везде ходят чиновники, дамы, платья которых, подобно кроне деревьев в ветреный день, выплясывают свой особый танец. А архитектура!.. Кривые улочки выводят тебя на просторные площади, окруженные многочисленными домами, церкви блистают своими куполами, всюду деревья, люди, извозчики… • А в чем же прелесть? – с серьезностью и ноткой издевки перебила его Дарья. • Что-с? – от неожиданности граф даже начал икать, то и дело издавая какие-то странные вздохи и ахания, за что был удостоен стаканом прохладной воды прямо из рук Анастасии Никифоровны. • Вы с таким восторгом сказываете о Москве, что у меня иссохли уши! • Дарья Федоровна, а чем же по-вашему плоха Москва? – допив воду, сказал Мишель с ухмылкой и обратил свой взор на девушку. • Москва – такой же Петербург. Люди прогнившие, сплошь и рядом они бродят вокруг и заглядывают вам в душу, а ежели, не дай Боже, узнают о вас нечто интересное, то, будьте уверены, сплетни поползут такие, что вам и не снилось!.. А вся эта роскошь? Маска, сударь, обыкновенная маска, прячущая за собой всю грязь! • Что за дурость, барышня, Москва – хороший город, а люди там такие, как у нас. • Полагаете, что я лгу? – дама чуть наклонила голову и, нахмурив брови, посмотрела на Львова. -- Нет, сударь, я не лгунья, сама в в сем городе гостила и не раз. Помнится, в то время Панины квартиру в Москве снимали и по несколько раз за месяц балы устраивали. Оттого так часто и приезжали… И, знаете, ни одного светлого человека я не увидала. Анастасия как-то загадочно поглядела на дочь, отчего та сразу же прекратила свои речи. • Вы лучше раскажите-ка нам об Марье Алексеевне. Как она? Замуж ещё не вышла? Как Алексей Константинович? Здоровье не хромает? А братец Марьи? Как он поживает? Слышала, недавно матерь их, Лидия Сергеевна, скончалась. Страшно представить, каково дитяткам приходиться!.. – женщина даже неожиданно для себя закидала Мишеля великим количеством вопросов. – Мы у них давно не бывали… любопытно послушать о жизни их. • Сейчас они, ежели память мне не врёт, в усадьбу свою уехали. В ту, что неподалёку от имений ваших. Марья Алексеевна так выросла, так похорошела!.. Уверен, Николай Фёдорович бы с ума сошёл от красоты этой дамы. Да он, верно, и так в ней души не чает… Замуж она, насколько мне известно, не вышла, однако отец её, Алексей Константинович, как-то странно поглядывал на Григория Ильича. Он, представьте себе, тоже каким-то образом там очутился. Я так был этим удивлён!.. Однако узнавать о сем не стал – дело не моё, хоть и раздирало от любопытства. – Львов выдержал небольшую паузу. -- Гавриил Алексеевич так изменился!.. После смерти матери он сильно повзрослел, сестру свою защищает (ей-Богу, как дворецкий ходит за нею, помогает. О, как же он любит Марью Алексеевну!..) Так вот… о чем же я?.. Ах, да!.. Заметил я, что Григорий Ильич частенько с Марьей Алексеевной видится. Причём, ранее это выглядело как случайная встреча, однако позже… казалось, он её преследует… Такая странность! Понаблюдал за ними, уловил несколько фраз и обомлел: судя по всему, мужчина этот (Боже, Боже!..) изволил просить руки Марьи у Алексея Константиновича. Представьте себе: Григорий, взрослый человек сорока пяти лет от роду, и Марья Алексеевна, которой нет и восемнадцати. Ба-ба! • Ах, Боже! – воскликнула внезапно Дарья и значительно побледнела. – Маменька, Николя же с ума сойдёт, как узнает! • Уверены ли вы? – с испугом в лице обратилась Анастасия к Мишелю. • Вот вам крест! – юноша демонстративно перекрестился. И девушка зарыдала. • А Машенька? Что с нею? – поинтересовалась Анастасия и обеспокоенно посмотрела на дочь, которую к тому моменту Василиса уже успела взять под руку и начать выводить из столовой, дабы помочь успокоиться. • О, Марья Алексеевна была невероятно спокойна, что, безусловно, удивило меня. Казалось, она настолько доверяла отцу, что и не смела подумать о чем-то плохом. Ей, верно, и ни единой мысли дурной о своём будущем муже в голову не пришло. Но было что-то в лице… Гм… -- Мишель старательно пытался вспомнить его. – Точно уж и не припомню всего, однако деталь одна мне прямо-таки засела в голову: безразличие. Абсолютное. Ни тревожности, ни злости, ни улыбки, которая обыкновенно присутствует на её лице беспрерывно. Серьёзное женское лицо. Вовсе не девичье. Она смирилась… будто бы распрощалась с детством, которому и без того длиться оставалось совсем недолго. Я, помнится, даже подходил к ней в тот день, пытался выведать хоть какие-то подробности, да только так ничего и не вышло – молчит, словно рыба. В столовой вновь воцарила тишина. Мертвая. Каждый думал о чем-то своем и не издавал ни единого звука, не скрипел пол, не звенели столовые приборы, не ударялись о стол стаканы. Все словно замерло. Лишь изредка откуда-то из-за двери доносились тихие-тихие всхлипы Дарьи, уловить которые тоже нужно было постараться. • А женитьба когда состоится? – внезапно сказал Федор и обратил взор на Мишеля. • Увы о том меня не известили. Поверьте, сам узнать желаю… и, знаете, господа, мы-таки сами у них спросим. Слышал, Панины бал устраивают… послезавтра… • Правда-с? • Да-с. • Отчего же они нас не предупредили? Эка невидаль!.. – с удивлением в глазах и усмешкой сказала Анастасия. Вдруг дверь распахнулась, да так резко, что в комнате вмиг появился сквозняк. • Ба-ры-ня! – вскричала внезапно вбежавшая в столовую Василиса и, спотыкаясь, подошла к помещице. • Ах, Боже! Что случилось? • О, Анастасия Никифоровна, такое… такое случилось!.. Ей-Богу, я ничуть не ожидала. • Да что же, Васенька? • Только я Дарью Федоровну отвела в комнату её, слышу – колокольчик будто бы звенит. Кинулась к окну, а там!.. Анастасия затрепетала. • А там Борис Евгеньевич! • К чему бы? – прошептал Федор и с приподнятыми бровями переглянулся с женой. • Подле двери стоит, конверт в руках переминает. – продолжала служанка. -- Спустилась, говорю ему: “Ах, Борис Евгеньевич, как славно, что вы пожаловали!” – молчит, лишь улыбается и моргает так часто-часто. Я спрашиваю: “С каким известием?” – конвертик протягивает. Беру, а он мне ручкой помахал и в повозке скрылся. И вот, бегу к вам, попутно письмецо открывая. Вы только поглядите, поглядите, что пишут! Девушка протянула бумажку и широко улыбнулась. Женщина жестом попросила подать ей очки и, надев их, приступила к чтению. Глаза её бегали от конца к концу и делались все больше и радостнее с каждой строчкой. Наконец Анастасия отложила чтиво и со счастливым выражением лица обернулась к Мишелю и Федору. • Бал! И нас, господа, и нас пригласили! • А я о том и сказывал, сударыня, как видите, не лгал. Женщина сделалась ещё улыбчивее, отчего лицо её так и сияло, так и излучало добро. Анастасия настолько устала от всей этой работы в полях, что так и мечтала хоть на день спрятаться от помещичьих обязанностей и от души поплясать. И надо же, какая возможность! Барыня уже представляла всех этих наряженных красивых людей, просторную изрядно украшенную залу, светские беседы и приятный вкус шампанского, которым нередко угощали Панины на своих балах. Она так и жаждала пообщаться с хорошими друзьями (они, должно отметить, не виделись уж как несколько недель, а то и целый месяц). О, каково же было её счастье!..