часть 1. Мальчик, который вырос

20 декабря 2011

      — Эй, нуна, так не честно! — щёки мальчика краснеют гуще, чем от мороза, — Я первый в тебя попал!       Джиу смеётся, какой милый. Надулся, щёки красные, зубки торчат как у кролика, а шапка так смешно натянута на лбу, что глаз почти не видно.       — Ладно, пупс. В этот раз ты выиграл, но в следующий раз — пощады не жди.       — В следующий раз у меня будет супер крепость! И ты её не пробьёшь.       — Даже если у меня будет вот такой снежок? — девушка широко разводит руками в стороны, показывая воображаемый размер снежка       Мальчик слегка открывает рот.       — Такого не бывает.       — А у меня бывает.       — Даже таким не сломаешь! — скрещивает руки на груди мальчик. — Я самый лучший снежный строитель, так папа сказал.       Джиу подходит к мальчику и садится на корточки.       — Ну раз папа сказал, то это серьезно. Тогда я буду ждать, пока ты построишь самую большую крепость на свете.       — А ты похвалишь меня, если построю?       — Конечно, пупс. — чмокает мальчика в холодную щёчку и завязывает шнурки развязавшейся шапки под подбородком.       — Чонгук, быстро домой! — раздаётся голос сестры с крыльца дома. — Мама ждёт тебя на ужин.       Мальчик, всё ещё ярко улыбаясь, кивает.       — Беги, но помни про крепость.       — Хорошо, нуна. Я сделаю её для тебя.       Мальчик убегает, по пути обнимая ещё и сестру, а та лишь широко улыбается обнимая в ответ и запирает входную дверь.       — Ну наконец-то ты вышла, Чонгук меня уже всю обстрелял снегом, пока ты собиралась.       — Извини. Пошли уже, все ждут.

Спустя четырнадцать лет.

20 декабря 2025

      «До Нового года я должен признаться нуне в любви».

      Мысль эта, как назойливая муха, вертелась в голове уже который день. Чонгук лениво раскачивал ногой, свисавшей с высокого подоконника в университетском коридоре. За ухом привычно лежала сигарета. Вокруг гомонили студенты, спешащие на пары или домой, шумели рюкзаками, вокруг слышался смех, но до него всё это не доходило. Всё его внимание было захвачено одной единственной, безумной мыслью, которая давно уже превратилась и в мечту, и в главный страх всей его жизни.       Признаться.       Потому что больше терпеть он не мог.       Казалось бы, что тут такого? Парень он видный, спортивный, взгляд уже не детский — многим девчонкам нравится. Но она-то… Для Джиу он навсегда остался тем самым малышом с развязавшейся шапкой, младшим братиком её лучшей подруги Ханыль. Вот это клеймо, этот ярлык «маленького Чонгука» преследовал его всё взросление, намертво прилип к его имени. Это клеймо сковывало язык в разговоре с ней, заставляло по-дурацки краснеть, когда она называла его «пупсом», а главное — не давало почувствовать себя рядом с ней взрослым, полноценным мужчиной. Ровней.       Он перевёл взгляд в окно. На улице уже давно стемнело — зима. Казалось, за окном глубокая ночь, хотя на телефоне едва ли стукнуло шесть вечера. В этом году в Пусане снег выдался особенно сильным. Прямо сейчас, в свете жёлтого уличного фонаря, крупные, пушистые хлопья медленно опускались на тротуар, застилая улицу толстым покрывалом. Красиво.       «Понравилось бы Джиу-нуне свидание в парке, в такую вот снежную, почти сказочную погоду?» — подумалось ему. Прогуляться по заснеженным аллеям, держа её за руку… Стоп. Нельзя забегать вперёд.       — Эй, друг! Пойдём на перекур, а? — Хлопок по спине, крепкий и дружеский, резко вернул его из облаков в реальность. — Я умираю без никотина, просто скисаю.       Это был Чимин — лучший друг, вечный двигатель, который имел привычку материализоваться из воздуха и так же внезапно исчезать, оставляя после себя лишь дым от сигареты и смех. Чонгук, не говоря ни слова, спрыгнул с подоконника. Движением, уже отточенным до автоматизма, вынул сигарету из-за уха и зажал её между губами. До курилки было рукой подать, но он, как всегда, плевал на все правила и закуривал, как только переступал порог главного входа.       — Ты сдал, в конце концов, курсовую Киму? — заныл Чимин, придерживая для друга тяжёлую дверь. — Он меня просто затрахал до припадков с этим оформлением. Шрифты, поля, ссылки… Убить готов!       — Сдал, — буркнул Чонгук, делая первую глубокую затяжку. — Ханыль помогала делать. Она в этом как рыба в воде. Ким даже похвалил, засчитал сразу.       — Вот везёт же иметь старшую сестрёнку, — вздохнул Чимин с завистью. — Мой оболтус брат максимум, с чем поможет, так это с выбором, в какой игре зависнуть на выходных. И то проиграет все мои сохранения.       — А разве это плохо? — Чонгук усмехнулся уголком губ.       — Возможно, и не плохо, — флегматично согласился Чимин.       Они добрели до застеклённой курилки, где уже клубился едкий сигаретный туман. К тому моменту, как Чимин только достал зажигалку, Чонгук уже почти докуривал свою сигарету.       — Ладно, слушай, уже думал, как Новый год собираешься встречать? Намджун тусу собирает, будет жарко. Заглянешь?       — Неа, — Чонгук потушил окурок. Вдохнул полной грудью холодного воздуха, смешанного с дымом. — Я… Я собираюсь признаться Джиу. Ну, типа, канун Нового года, романтика, бла-бла-бла. Всё такое.       Чимин замер с сигаретой на полпути ко рту, глаза его стали круглыми, как монеты.       — Ничего себе! — выдохнул он. — А у тебя, дружище, смелости-то хоть отбавляй! Решился!       — Да не в смелости дело, — Чонгук провёл рукой по волосам, сминая аккуратную причёску. — Я от страха просто умираю. Всё прокручиваю в голове. А что, если она посмотрит на меня с жалостью? Или просто засмеёт? Или, что хуже всего, скажет: «Ой, пупс, да ты что!»… Я буду стоять там, как полный идиот, и просто сгорю на месте от стыда. Умру. Настоящим образом.       — Брось ты, Гук, — Чимин хлопнул его по плечу, на этот раз уже ободряюще. — От одного честного признания ещё никто не умирал. А вот от вечных «а что если» и «а вдруг» — с ума сойти можно. Не попробуешь — так и не узнаешь, что у тебя на кону. Вдруг всё именно так, как ты хочешь?       — Может, ты и прав, — пробормотал Чонгук, глядя под ноги.       — А если что… ну, если вдруг не пойдёт по плану, — продолжил Чимин, затягиваясь и выпуская клуб дыма, — то ты сразу ко мне и Намджуну. Мы тебя напоим до беспамятства, и к утру ты будешь вспоминать этот разговор с улыбкой. Или вообще не вспомнишь. Обещаю, горе забудем.       Чонгук хмыкнул, и на его лице наконец-то появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Страх никуда не делся, но стало чуть легче дышать. Хотя бы потому, что он знал: даже если рухнет весь мир, сзади будет эта дверь, за которой ждут двое идиотов с бутылкой чего-нибудь покрепче.       Когда же в его сердце зародилось это странное, двойственное чувство — сладкое и одновременно горькое?       Он и сам не мог точно сказать. Кажется, корни уходили в то далёкое время, когда снежные крепости казались главным делом жизни. Но острая, режущая боль пришла позже.       Он запомнил тот день в мельчайших деталях, как будто кто-то выжег картинку в его памяти. Это было вечером, он возвращался с тренировки и наткнулся на компанию сестры. Там он увидел Джиу. Она была не одна, рядом с ней стоял какой-то парень — высокий, со смазливым, самодовольным лицом, с модной стрижкой, которую Чонгук тут же мысленно обозвал «петушиной». Они держались за руки, пальцы того парня переплелись с её пальцами так естественно, так по-хозяйски, что у Чонгука перехватило дыхание. Потом этот тип наклонился, что-то игриво прошептал ей прямо в ухо. И она рассмеялась — не обычным своим смехом, а каким-то особенным, смущённым или радостным, закрыв на секунду глаза.       В тот миг внутри у Чонгука что-то оборвалось, а затем нахлынуло волной ревности. Она охватила его с головой, залила уши гулом, сжала горло. В животе всё болезненно свело, будто кто-то с силой сжал кулаком желудок. Ему дико захотелось ударить кого-нибудь. Лучше всего этого улыбающегося урода, чтобы стереть с его лица эту наглую усмешку. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он отвернулся, не в силах больше смотреть и ушёл.       С тех пор началась его тихая, отчаянная кампания.       Он всячески, с упрямством щенка, пытался привлечь её внимание. Не как «маленький братик», а как… как кто-то другой. Кто-то значимый. Он мастерил ей подарки своими руками — хлипкие браслетики из бисера, открытки с кривыми рисунками. Иногда, по дороге к ней в гости, срывал самые яркие цветы с клумбы у соседей — тюльпаны, астры, что подвернутся. И никогда не забывал и для сестры Ханыль захватить пару штук, чтобы не было так очевидно, чтобы его цветы выглядели просто вежливым жестом ко всем девушкам в доме.       И Джиу принимала его «подарки» с улыбкой, той самой, доброй и тёплой, гладила его по голове (о, как он ненавидел эти поглаживания!) и говорила: «Спасибо, пупс, очень мило». И всё. Глухая стена. Его подношения расценивались не больше, чем милая детская любезность. Цветы ставились в вазу с цветами от других, «настоящих» ухажёров, а браслетики, он подозревал, терялись в глубинах её шкатулки.       А он видел всё. Видел слишком много.       Чонгук наблюдал за чередой парней в её жизни. Всех этих «петухов» и не только — самоуверенных красавцев, занудных умников, ветреных сердцеедов. Он видел, как она влюблялась в них с головой, светясь изнутри. А потом видел, как она рыдала, уткнувшись лицом в рубашку Ханыль. Он слышал за закрытой дверью их комнаты приглушённые голоса и звон бокалов — они с сестрой «запивали» очередное горе. Видел, как она, ещё не просохнув от слёз, снова и снова отчаянно хваталась за новую попытку построить отношения, как будто искала в них какое-то потерянное спокойствие, которое всё не могла найти.       И сквозь всё это он, влюблённый по уши подросток, а потом и юноша, стоял в стороне. Невидимка. Готовый мир к её ногам положить, вытащить для неё луну с неба, растоптать любого, кто причинит ей боль. Но она его не замечала. Вернее, замечала, но совсем не так. Не тем взглядом.       И он снова и снова задавал себе один и тот же, изматывающий вопрос, который звенел в голове:       Ну почему всё так?       Почему для всех он уже почти взрослый, а для неё — вечный ребёнок?       Почему эти дурацкие, прилипшие ярлыки не стираются, когда так нужно?        Почему он не может, хотя бы на секунду, стать в её глазах просто мужчиной?       Не братиком, не «пупсом», не соседским мальчишкой — а мужчиной, чьё признание может быть воспринято всерьёз?       До Нового года оставалось всего ничего, и Чонгук понимал, что пора решать, как именно это делать. В голове крутились два варианта, и оба казались одинаково страшными.       Первый вариант был красивый, как из кино. Джиу, как всегда, придёт к ним в гости под самый Новый год, потому что давно не проводит его с родителями. Они, мистер и миссис Кан, сейчас жили совсем другой жизнью. Раньше у них была своя маленькая швейная мастерская, они пахали не покладая рук. А когда Джиу выросла и встала на ноги, а бизнес удалось выгодно продать, они взяли и укатили путешествовать. Теперь они постоянно в разъездах: месяц у моря в Испании, два — в домике в Альпах, потом на горячих источниках в Японии. Здоровье поправляют и наслаждаются жизнью. Джиу их только поддерживала, помогала с билетами и отелями, иногда и денег подкидывала. Для неё они всё отдали, теперь её очередь.       Сама Джиу в свои тридцать была серьёзной тёткой с крутой карьерой. Она работала дизайнером, а недавно её вообще повысили до директора отдела в модной конторе, которая делала сумки и аксессуары. Её зона ответственности это целые коллекции. Она могла сидеть в офисе до ночи, рисуя эскизы и выбирая образцы кожи, спорить с поставщиками и технологами. У неё был свой кабинет с видом на город и полки, заваленные всякими железками для будущих клатчей или сумочек.       А жила она всё в том же старом родительском доме, через два дома от Чонгука. После отъезда родителей продавать его не стала. Район тихий, привычный, да и подруга Ханыль — вот она, рядом. Их семьи всегда дружили, поэтому на каждый Новый год Джиу приходила к Чонам. Это было как традиция. Сначала общий ужин с родителями, а потом она и Ханыль сбегали гулять до утра на какие-нибудь девичьи тусовки.       И вот он представлял эту самую новогоднюю ночь. Все наелись, выпили, уже ближе к полуночи вываливаются на улицу запускать салюты. Шум, гам, небо сверкает и горит. И она там стоит. В красивом свитере, волосы распущены по плечам, а пару прядок ловит её любимая заколка — крабик с жемчужиной, который он видел у неё на затылке почти каждый день. Она смотрит на салюты, улыбается. И в этот момент он должен подойти. Достать из кармана эту маленькую бархатную коробочку, которую он купил на свои отложенные деньги. Взять её за руку и сказать…       Мысль на этом всегда обрывалась, потому что жар от одной этой картины поднимался к его щекам, заливая их румянцем.       «Соберись, тряпка», — мысленно выругал он себя, отгоняя панику.       Второй путь казался трезвее, а значит, и менее пугающим. Никакой магии полуночи. Просто обычный зимний вечер. Он подходит к её дому, в руках букет не алых роз (слишком пафосно), а, может быть, белых фрезий или зимних камелий. И подарок. Постучать. Увидеть её удивлённое лицо, возможно, в домашней одежде, с карандашом за ухом. И выложить всё. Без прикрас, без фейерверков. Но холодный внутренний голос тут же шептал: а итог-то может быть один и тот же, что под романтичный салют, что под свет прихожей. И от этой мысли в груди сжималось что-то тяжёлое и ледяное.       С этими невесёлыми мыслями он пришёл домой, стянул свои кроссовки, которые носил и зимой, и летом, швырнул куртку на крючок. Куртка зацепила провод наушников и выдрала их из ушей. Чонгук раздражённо цыкнул, поднял их, снова сунул в уши и побрёл в свою комнату. Рюкзак моментально полетел на кровать, Чонгук сел на край и начал рыться в нём в поисках кошелька. Сегодня с утра он подрабатывал — таскал коробки в магазине. Получил наличкой. Пересчитал купюры, разгладил их. Потом наклонился к тумбочке, открыл её маленьким ключом. Там, под грудой старых бумаг, лежала коробка из-под кроссовок. В ней — его тайные накопления. Деньги на кольцо.       Он не думал о нём как об обручальном. Это было бы слишком глупо. Нет, это было просто… кольцо. Знак. Чтобы она помнила. Чтобы у неё было что-то от него. Даже если всё пойдёт по худшему сценарию, и она откажет, пусть выбросит его потом или засунет в дальний ящик. Он его назад не возьмёт. Это кольцо должно было стать концом одной истории. Или самым началом другой. Третьего, как он понимал, не дано.

21 декабря 2025

      Вибрирующий телефон на тумбочке вгрызся в сон, как ножовка по металлу. Чёрт побери всех, кто звонит в выходной так рано. Чонгук, даже не открывая глаз, протянул руку, два раза промахнулся и наконец нащупал ненавистное устройство. Подсмотрел одним залипшим глазом на экран и принял вызов.       — Вставай, козлина. Ты время вообще видел? — звонко пронеслось из динамика.       — Ты что, с ума сошла? Девяти даже нет, — прохрипел Чонгук, мысленно посылая сестре все свои проклятия за испорченное утро.       — Самое время поднять свою задницу, умыться и отнести Джиу ключи. И сделать это надо до десяти.       Сон как рукой сняло.       — Джиу? Какие ключи?       — Ух ты, смотри-ка, сразу встрепенулся, — возмутилась Ханыль. — Она вчера в моей машине выронила ключи от офиса. Отнеси ей, пока она не уехала. Я их на тумбе в коридоре оставила.       — Ладно. Но я всё равно тебя ненавижу.       — А я тебя люблю, братик. Отзвонись потом.       Сброс. Чонгук моментально вскочил с кровати. В ванной пятки неприятно заледенели от холодной плитки, и он сразу же переступил на коврик у раковины. Чистил зубы тщательно, скребком прошёлся по языку, прополоскал. Прямо тут же, наклонившись под раковину, намылил голову. Он должен выглядеть идеально.       Высушил волосы феном быстро, запуская пальцы между прядей, слегка ворошил их, чтобы просушить всё до корней.       И вот, перед ним в зеркале стоял красавец-брюнет. Чонгук и правда был красавцем, хоть сам этого никогда не признавал. Мягкие, послушные волосы лежали идеально. Черты лица — чёткие и аккуратные, с острыми скулами и большим, выразительным носом, который придавал лицу характер, особую изюминку. Перед выходом из ванной пшикнулся любимым парфюмом и рванул в комнату. Схватил чистую футболку — она была ему слегка тесна, но он её обожал, сверху натянул худи, джинсы, белоснежные носки. Ну, просто с иголочки.       Уже в коридоре наспех накинул широкую куртку, схватил ключи и, влетев в кроссовки, выскочил из дома. Идти было всего ничего, но путь показался вечностью. Сердце трепыхало, как птица в клетке. Сейчас увидит её. Возможно сонную, а может, уже собранную к работе. Он осторожно ступил на расчищенную дорожку к её дому, постучал слегка, отряхивая кроссовки от снега. Возле двери стояла тишина, слышен был только шум собственного сердца в ушах. Он постучал ещё пару раз.       Тишина.       Повторил, но ему не открывали. Рука сама опустила ручку — дверь поддалась. Он шагнул в прихожую, прислушался.       — Джиу-нуна?       В ответ — какое-то шуршание и слабый стук, будто какие-то железки друг о друга стучат. Он скинул кроссовки на пороге и двинулся на звук. Резкий, сдавленный вскрик заставил его на ходу сбросить куртку и буквально броситься бежать.       — Джиу! — он влетел в кухню, и картина предстала перед ним во всей красе.       Она сидела на корточках, пытаясь двумя руками перекрыть поток воды, который бил из-под раковины. Отворачивалась от брызгов, но было уже поздно.       — Чонгук? У меня тут… Ой… Тут… — её голос дрогнул.       Он тут же подскочил и опустился рядом на колени, хотел сам взяться за трубу и нащупать вентиль, но она упрямо не пускала его локтем.       — Я сама! Подожди, пупс! — не давала ему протиснуться в и без того узкое пространство.       Снова это «пупс»… Словно ножом по нервам.       — Отойди, нуна, я сделаю.       — Ты же промокнешь, я уже почти закрутила!       — Боже, просто отпусти! Ты даже крутишь не в ту сторону! — в нём что-то вскипело, какая-то резкая злость от её упрямства.       — Как не в ту? Всё в ту!       — Не в ту! — они толкались локтями в тесноте под раковиной, оба уже давно промокли.       — Чон… — она не успела договорить.       Разозлившись, он отпустил трубу и в одно движение поднялся, схватив её за талию. Легко, слишком легко поднял и усадил на кухонную столешницу. Сердце на мгновение замерло, пропустив удар, когда его руки так плотно обхватили её. Но сейчас было не до этого.       — Я сказал — не в ту! Так сложно было отойти?       Джиу замерла, глаза округлились. Таким властным, решительным, с тенью раздражения на лице она его ещё не видела. И как он так… запросто её поднял? Даже сообразить не успела.       — Посиди хотя бы минуту. Я сделаю сам, — его голос стал твёрже.       Чонгук снова спустился под раковину и парой точных, сильных движений закрутил всё как надо, перекрыв воду на всякий случай. Проверил винты повыше, дёрнул — держат.       Ну вот. Можно было и не мыться дома. Теперь он промок насквозь, хоть выжимай. Только шампуня не хватало.       — Зачем ты вообще полезла сюда? — поднялся, снимая с себя промокшую насквозь худи. — Здесь же, вроде, всё исправно было.       Она смотрела на него снизу вверх, немного виновато, покачивая ногами, свисавшими со столешницы. Только сейчас он заметил, что она всё ещё в пижаме.       В мокрой. Блять. Пижаме.       — Да там немножко капало… Хотела подкрутить, но видимо, не в ту сторону начала, и вот… Мини-потоп, — она неуверенно улыбнулась, чувствуя себя полной дурой. — Прости, что не послушала. Теперь ты весь мокрый.       Джиу спрыгнула на пол.       — Пойдём, я дам тебе папину футболку, добежишь в сухом до дома. Штаны тоже промокли?       — Да, коленки мокрые, — шагнул за ней в коридор, стараясь не рассматривать её слишком долго.       — Тогда и штаны дам, — в комнате родителей она сразу направилась к шкафу, начала рыться в вещах, которые они оставили на случай приезда. — Вот, смотри, чёрная, как ты любишь. А штаны… Сейчас, погоди.       Открыла другую полку, а он не мог отвести взгляд. Она была такая… другая. Не собранная и деловая, а спокойная, домашняя, задумчивая. Красивая.       — О! Вот! — вытащила какие-то серые спортивные штаны. — Папа у меня, конечно, с пузиком, но если шнурки затянешь покрепче — должны держаться.       — Спасибо, думаю, подойдут, — пробормотал Чонгук и уверенно стянул с себя прилипшую мокрую футболку.       Воздух в комнате коснулся кожи, и он видел, как взгляд Джиу упал на него, а потом её рот слегка приоткрылся. Она, наверное, ожидала чего угодно, но не того, что он начнет переодеваться прямо при ней. Но что поразило её ещё больше — так это его тело. Не детская худоба, а крепкое, подтянутое телосложение с рельефом мышц, проступающим под гладкой кожей, с явной линией пресса.       «Это… точно Чонгук?» — пронеслось в голове. Время и правда летит незаметно. Он вырос. Окреп. А она-то стареет. Джиу резко отвела взгляд, уставившись в пол, щеки слегка порозовели.       — Мог бы подождать, пока я выйду! — возмущённо фыркнула она и, не глядя на него, зашагала к двери.       — Прости, просто холодно в мокром, — сказал он, и на его лице промелькнула улыбка, в то время как внутри всё колотилось.       Было реально прохладно, но сейчас это было не важно. Она заметила? Увидела эти кубики, над которыми он так пахал в зале? Смутилась… Может, ей… понравилось? По её сбежавшему взгляду и покрасневшим ушам ничего понять было невозможно.       Она вышла, прикрыв за собой дверь, и он быстро переоделся, собрав в охапку свои промокшие вещи. Одежда мистера Кана и правда была великовата, свисала мешковато, а спортивные штаны оказались чуть коротковаты, но ладно. Главное — сухо, и добежать через пару домов по улице в них можно.       — Нуна, я всё, — объявил он, выходя из комнаты, и услышал щелчок двери из соседней спальни.       — Угу, — её голос донёсся оттуда.       Через мгновение она появилась в дверном проёме, уже переодетая в строгие тёмные брюки, светлый свитер с милыми бантиками на рукавах.       — Ключи принёс?       — Да, в куртке лежат, — он направился туда, где бросил свою куртку, поднял её и вытащил из кармана связку. — Вот.       Она протянула руку, и он вложил ключи ей в ладонь. Мимолётное касание её пальцев пронзило его, как разряд тока.       — Спасибо. Я такая растяпа. Не попала бы сегодня в офис, если бы Ханыль не заметила их на коврике в машине.       — Да не за что, всякое бывает. Ты уже собралась… Давай я вытру воду на кухне?       — Да что ты, я сама вытру. Ты и так пострадал, ещё и заставлять лужи вытирать…       — Да мне не тяжело. Я помогу.       В этот раз она почему-то не стала спорить. Видимо, чтобы ускорить процесс и не опоздать на работу. Молча протянула ему тряпку, взяла ведро себе, и они вместе принялись устранять последствия потопа.       — Хорошо, что не так много натекло… — бросила она взгляд на часы. — Полдесятого. Вот чёрт, пора бежать.       Чонгук кивнул, стал одеваться, не забывая мокрую охапку, и они вместе вышли на улицу. Джиу тут же стала вызывать такси, нервно поглядывая на экран телефона.       — Ты ведь придёшь к нам в Новый год? — нарушил затянувшееся молчание Чонгук.       — М-м… ну, вообще собиралась. Но пока не уверена.       — Не уверена? — что-то холодное и тяжёлое сдавило ему грудь. — Планы какие-то?       — Нет, просто Ханыль хотела устроить что-то вроде вечеринки, где будут наши старые одногруппники… Но честно говоря, я не очень хочу их видеть.       — Не очень хорошо с ними общаетесь?       — Да, прошло много лет. И Новый год это не тот праздник, который я хотела бы провести в их компании. Хочется спокойствия что ли…              — Понимаю. Я бы тоже не хотел видеть рожи своих одногруппников в такой хороший праздник.       — Брось, пупс. — она качнула головой. — Ты ещё молодой. Вечеринки, алкоголь, девушки, танцы. Тебе надо туда, а не с родителями торчать.       — Я не пупс. И ты тоже ещё молода для вечеринок.       Она лишь тихо хихикнула в ответ.       — У меня уже вот тут хрустит, — Джиу показала на спину. — Прям как у бабуси.       — Ну тогда ты самая красивая бабуся, которую я встречал.       Она будто не услышала этот с трудом выдавленный из себя комплимент. Её взгляд мгновенно оторвался от него и устремился к подъезжающему такси.       — О, я полетела, пупс. Спасибо ещё раз за ключи! Увидимся!       Она широко, по-доброму улыбнулась ему, уже стоя у открытой двери машины, и скрылась в салоне.       Такси тронулось, оставив его одного на тротуаре.       — Я не пупс, блять, — пробормотал он себе под нос, с силой пнув носком кроссовка ком снега у обочины. С тяжёлым вздохом он развернулся и поплёлся домой, чувствуя, как смесь надежды и досады собирается у него внутри.

22 декабря 2025

      Слишком простое…       Слишком вычурное…       А тут камень совсем уродливый…       Господи, это же перстень какого-то пузатого мафиози…       Чонгук сидел, оперевшись спиной о бетонную стену, нервно листал сайт ювелирного магазина, залипнув в разделе с кольцами. Он уже пятый раз за вечер пересматривал одни и те же карточки. Были красивые, изящные модели, от которых сердце замирало, но цена внизу заставляла его тут же пролистывать дальше. Были и доступные варианты, но они казались ему безликими, грубоватыми, не её. Для Джиу хотелось найти что-то особенное… Нежное, тонкое, женственное, с красивым, но не кричащим камешком.       Палец уже устал скользить по экрану, а в груди росло раздражение. Он уже почти махнул рукой, как вдруг взгляд упал на предпоследнее в ленте изображение. И он замер.       Вот оно. Аккуратное, из серебра, с тончайшим ободком. А в центре, вместо привычного круглого камня, сияла маленькая огранённая вставка в форме сердца. Просто, элегантно и с душой. Идеально.       — Чего уставился? — раздался прямо над ухом голос, и Чонгук дёрнулся так резко, что едва не выронил телефон.       — Придурок! Зачем так пугать?! — выпалил он, обернувшись на широко ухмыляющегося Чимина.       — Прости, не удержался. Ты сидел с таким… трагически-сосредоточенным лицом, я даже испугался немного. Ну, показывай, что там такого интересного? — друг плюхнулся рядом с ним на деревянный поддон, который служил им импровизированной скамейкой у задней стены склада, где они только что закончили разгрузку.       — Вот, смотри, — Чонгук протянул телефон, указывая на экран. — Мне вот это понравилось.       Чимин, с трудом стягивая потрёпанные рабочие перчатки с натруженных пальцев, прищурился и вгляделся в картинку.       — Красивое, — кивнул он одобрительно, а затем его палец потянулся вниз, к строке с ценой. Его брови поползли вверх. — Матерь божья… Шестьсот семьдесят тысяч вон. У тебя есть столько?       — Есть. Ста тысяч не хватает. Но за сегодняшнюю смену уже часть отложу. Может, ещё одну придётся взять перед самым праздником, если будет.       Чимин лишь понимающе кивнул. Он знал, что предлагать в долг бесполезно — уже пробовал, натыкался на стену упрямства и гордости. Вместо этого он достал из кармана помятую пачку сигарет, вытащил одну, закурил, сделав глубокую затяжку, и молча передал её Чонгуку.       — Уже придумал, как будешь вручать? — спросил он, следя за тем, как тот принимает сигарету.       — Пока нет. Но что-то мне подсказывает, что придётся делать это заранее, до Нового года, — Чонгук затянулся, и дым вырвался из его губ вместе с тяжёлым вздохом.       — Я бы на твоём месте тоже сделал заранее. Больше времени будет… ну, отойти, если что. Прости.       — Да ничего. Я реалист. Понимаю, что шансы… не ахти. Кто я для неё? Соседский мальчик, которого она пеленала. Но я хотя бы покажу ей. Покажу свои намерения по-взрослому. Докажу, что мои чувства — не детская влюблённость, что я не сбегу при первом же сложном разговоре, как те уроды… — Его кулаки сами собой сжались.       Тяжёлая, успокаивающая ладонь Чимина легла ему на плечо, сдавив его сквозь толстую ткань толстовки.       — Покажешь. Ещё будет жалеть, что столько лет ходила с закрытыми глазами и такого парня рядом не замечала.       Покажет, ещё как.       Сразу после смены, не задерживаясь даже на привычный перекур с Чимином, Чонгук помчался домой. Сердце отчаянно колотилось не столько от усталости, сколько от предвкушения. В своей комнате, запершись, он вытащил из тайника все свои накопления — аккуратную стопочку, перевязанную резинками, и сегодняшнюю зарплату. Усевшись на пол, он начал пересчитывать. Раз, второй, третий… И с каждым разом в груди вырастал холодный, тяжелый ком. Не хватает. Даже с сегодняшними деньгами не хватает.       Твою мать.       Искать другое? Дешевле?       Внутри всё протестовало. Он уже представлял, как это кольцо будет смотреться на её руке. Почти уже без надежды, он открыл на телефоне сохраненную вкладку магазина. Пальцем лихорадочно пролистывал страницу, и вдруг… замер. Старая цена на том самом кольце была перечеркнута ярко-красной линией. Рядом сияла надпись: «Скидка! Новогодняя акция!».       Хвала всем небесам.       Он, не помня себя от внезапно нахлынувшей эйфории, сгреб все деньги в одну стопку, сунул их в карман джинсов и буквально вылетел из дома, проскочив мимо удивленных родителей со словами «всё ок, скоро буду!». Счастье и предвкушение накрыли с головой, заставляя почти бежать до остановки.       И только стоя в сияющем, пахнущем дорогим парфюмом салоне ювелирного магазина, он вдруг с ужасом осознал что не знает одного: а какой у неё размер пальца?       Он застыл как вкопанный, растерянно оглядывая витрины, полные сверкающих безделушек.       — Молодой человек, вам помочь? — вежливый голос консультанта вернул его к реальности.       Чонгук вздрогнул и обернулся к улыбающемуся мужчине в строгом костюме.       — Д…да. Мне нужно вот это, — он протянул телефон, показывая сохранённый скриншот кольца.       Консультант кивнул, взял телефон, нашел артикул и уверенно направился к витрине позади Чонгука. Не копаясь долго, он открыл застекленную полку тонким ключиком и извлек оттуда то самое кольцо. Оно в его руках заиграло под светом ламп еще ярче, чем на экране.       — Прошу, ваш вариант, — мужчина протянул украшение. — Подбираете для предложения руки и сердца?       Чонгук остолбенел, разглядывая эту красоту вблизи. Сердечко переливалось розовым и серебристым светом. Оно было идеальным.       — …Нет. Я… просто как подарок. Только вот… совсем не знаю размера, — смущенно признался он.       Консультант улыбнулся теплее, видимо, поняв ситуацию.       — Не беда. Возьмите средний, самый ходовой. Если будет маловато — мы аккуратно растянем. Если великовато — заменим на нужный. Главное — сохраните чек об оплате.       Облегчение волной накатило на Чонгука. Значит, не всё потеряно.       — Спасибо. Я беру такое.       Консультант еще на мгновение окинул юношу оценивающим, но не осуждающим взглядом, забрал кольцо обратно и на глазах у Чонгука бережно уложил его не в стандартную красную, а в небольшую, изящную коробочку матово-белого цвета, обтянутую бархатом.       — Белый, на мой взгляд, более универсальный и нежный цвет, — пояснил он, закрывая крышку. — Идет к серебру. Проходите к кассе, пожалуйста.       Чонгук взял в руки маленькую, но невероятно тяжелую по значимости коробочку. В груди что-то ёкнуло от страха, от надежды, от понимания, что назад пути нет. Он сделал первый, самый материальный шаг. Осталось сделать самый главный.

The Neighbourhood — Nervous

             Он вышел из магазина, попутно доставая любимые проводные наушники. Внутри всё ликовало: он сделал это! Крупные, пушистые хлопья снега сыпались с неба, местами неприятно попадали на лицо. Он натянул капюшон на голову, и мир вокруг слегка притих, остались только шелест куртки и любимая песня в ушах.       И вот он уже поворачивал на свою улицу. Взгляд автоматически скользнул к дому Джиу, и ноги сами собой замедлили шаг. У её крыльца стояла чужая, дорогая, темная иномарка. Из водительской двери вышел мужчина. Не мальчик, а именно мужчина, лет под сорок, в элегантном длинном пальто. Он обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. И оттуда вышла она. Джиу. Она улыбалась, что-то говорила, и её лицо в свете уличного фонаря сияло тем самым знакомым, тёплым светом, от которого у него всегда сжималось сердце.       Мужчина что-то сказал в ответ, и его рука легко, привычно легла ей на талию. Он наклонился. Джиу не отстранилась. Наоборот, она слегка приподняла голову.       И он поцеловал её. Не в щёку. Не в лоб. Быстрый, но однозначный поцелуй в губы. На прощание.       Время для Чонгука остановилось. Звуки улицы, музыки, гул далёкой машины, лай собаки, исчезли, растворились в оглушающем гуле в собственных ушах. Он стоял в тени, замерший, не дыша. Машина мягко тронулась, и Джиу, поправив сумку на плече, повернулась к дому. Он не мог пошевелиться до момента, пока она не скрылась за дверью.       Свет на её крыльце погас.       И вот тогда всё внутри Чонгука рухнуло, смявшись в один тугой, раскалённый шар ярости и боли. Глухой стон вырвался из его горла. Он резко развернулся, чуть не поскользнувшись на снегу, и зашагал прочь, к своему дому, широкими, сбивчивыми шагами.       Рука в кармане сжала бархатную коробку с такой силой, что оказалось сейчас треснет от такого напора. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только жгучее, унизительное предательство. Со стороны судьбы, жизни, её. Все эти годы, вся эта надежда, все эти мечты и отложенные деньги — всё это было одной огромной, дурацкой, жалкой шуткой.       Она снова с другим.       Она снова не с ним.       Чонгук влетел в дом, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены, проигнорировав встревоженный голос матери из кухни. В своей комнате он швырнул куртку в угол, но коробку из рук не выпустил. Стоя посреди темноты, дрожа всем телом, он открыл её. Белый, нежный бархат теперь не казался особенным. Он бы швырнул эту коробку об стену, выбросил бы это чёртово кольцо. Но не смог.       Кольцо было куплено. Но, кажется, момент, ради которого оно предназначалось, только что рассыпался в прах у него на глазах. И теперь эта маленькая коробка стала не надеждой, а мыслями о собственной глупости и невыносимой, пронзающей сердце боли.