Глава 3. Часть 2. И выдо-о-ох.

Сознание Андрея тонуло в чём-то густом, вязком, как расплавленный воск, заполняющем всё обозримое пространство. Он не чувствовал тела. Только мысли, рваные обрывки прошлой жизни, вспыхивающие перед взором хаотичными короткими всполохами, лишёнными смысла и логики. А потом пришёл сон. Не тот, от которого он привык просыпаться в холодном поту, вжимаясь спиной в кровать и судорожно шаря под подушкой в поисках пистолета. Не бесконечная война, не твари, от которых стынет кровь в жилах, не холод бетонных бункеров. Нет. Ему снилась уютная квартира в родном городе… Где он провёл всё детство и юность. Вкусно пахло блинами и раскалённым подсолнечным маслом. Сковородка шипела и постреливала. Сквозь окно било зимнее солнце, отражаясь от сугроба на подоконнике и расчерчивая линолеум косыми полосами. Радио на холодильнике бубнило что-то про погоду и ещё что-то про празднование на площади в центре города, а голос диктора был таким привычным, что становился белым шумом. Маришка сидела за столом, нетерпеливо болтая ногами. Ей было пять лет. Её волосы были убраны в два забавных неровных хвостика, один был выше другого, ибо их завязывал Андрей самостоятельно, а мама ранним утром уехала на дежурство. Папа был в командировке. Одета сестрёнка была в пижамку с мишками, великоватую, с подвёрнутыми в три слоя рукавами, и всё равно она то и дело поправляла их, а они норовили сползти обратно. — Андлюша, — сказала она, и буква р ей пока никак не давалась, — а мы сходим на паздник? — Конечно, кнопочка, — не оборачиваясь, ответил Андрей заливая порцию теста на сковородку. Ему было пятнадцать лет. Он стоял у плиты в мамином фартуке, который волочился по полу, а завязки на спине были перекручены и затянуты кое-как. Лопатка оказалась слишком сложна для его рук, тесто порвалось, и половина первого блина осталась на сковородке бесформенным комком. Всегда так. — Тц, — досадливо цокнул он языком, соскребая неудачный блин со сковороды и кладя его в рот. — Горячо! — выдохнул он, перекатывая кусок во рту, чтобы не обжечь нёбо. Было вкусно, тесто получилось хорошим, как бабушка учила, но внутри не пропеклось, что смазало впечатление конечно. — Я тозе хачу! — тут же заявила Маришка, требовательно постучав кулачком по столу. — Нельзя, живот заболит, — пробубнил он с набитым ртом. — Подожди, сейчас ещё напеку и дам. Перекатывая горячее тесто в рту и жуя, Андрей зачерпнул половником новую порцию и плеснул на сковороду, и на этот раз куда осторожнее, наклоняя, чтобы растеклось равномерно. Мать так делала. Вроде бы. Или крутила сковородку? Он не помнил точно, но второй блин лёг, как влитой. Края зашипели, пузырьки побежали к центру, и сладковатый и масляный запах поднялся от плиты, заполняя собой кухню. — Ты как длакон! — с важностью, восторженно сообщила Маришка. — Сичас агнём пыхнешь! — Угу, — промычал он, проглатывая. — Огнедышащий дракон в мамином фартуке. Очень страшный и злой дракон. А-р-р-р! Маришка по-простецки хихикнула. — А длаконы едят блины? — Этот ест, так что давай, не отвлекай меня, а то ещё и второй запорю. — А ми будим чучело жеч? — Маришка привстала на стуле, чтобы заглянуть через его плечо. — Сядь нормально, а то свалишься. — Не свалюсь! А можна мне будит тозе паджечь? — Нет. — Ню пажалуста-а-а! — Маришка, я же сказал, что нет. Ты ещё маленькая и тебе нельзя играться с огнём, мне потом мама башку оторвёт, если узнает. Так что нет и всё тут! — А палочку голящую? — Может быть, если перестанешь ныть. — Я ни лазу в жизни не нила! — возмутилась она с таким искренним негодованием, что Андрей прикусил щёку, чтобы не рассмеяться. Он подцепил блин лопаткой и перевернул. Нижняя сторона получилась золотистая, с коричневыми кружевами. — Нормально, годится, — произнёс Андрей и переложил его на тарелку. — Тебе со сметаной с сахаром или конфетами? — обратился он к сестре. — Со смитаной! — тут же и живо откликнулась Маришка. Андрей хмыкнул и щедро плюхнул ложку сметаны на блин, размазал и посыпал сверху сахарным песком, и поставил тарелку на стол перед сестрой. Маришка свернула блин трубочкой, криво, косо, взяла его в обе руки и откусила столько, сколько влезло в рот. Щёки раздулись как хомяка. А сметана мгновенно оказалась на носу, на подбородке, и каким-то образом на ухе. Как можно было так извазюкаться и до такой степени, было необъяснимо, но Маришка умела играючи вытворять такое. — М-м-м! — промычала она с набитым ртом. — Фкуфно! — Прожуй для начала, а-то подавишься ещё, — вздохнул Андрей и вытер её лицо фартуком. — Ффё фафно фкуфно! — Маришка, блин! Сестра остервенело заработала челюстями и затем шумно проглотила, с зажмуренными глазами косясь на брата с таким видом, будто только что совершила подвиг. — Воть! Плажевала! Довольна?! — Доволен, — Андрей закатил глаза и пошёл обратно к плите, где сковородка тихо шкворчала, требуя новую порцию теста. — Андлюш, а дай ищо блинчиков! — Подожди немного, я только тесто разлил. — А быстлее можно? — Нет, Маришка, быстрее нельзя. — А почиму? — Потому что тесто должно хорошо пропечься. — А если синее нагеть? — Тогда всё сгорит, будешь угли кушать? — полуобернулся Андрей с улыбкой. — Не-а, — она помотала головой. — Андлюш, а ты миня на пличах пакатаешь? Када чучело будут жеч? А-то я ничёшеньки ни увижу за взлослыми, они все башие и толстенькие! — Покатаю… — Абищаешь? — Обещаю. — Не вёшь? — Кнопочка, — он уже полностью обернулся и посмотрел на неё. — Я тебе врал когда-то? Маришка по-настоящему задумалась. Сморщила лобик, нахмурила бровки, сунула язык в щербинку между зубами и уставилась в потолок. Перебирала пальцы, загибая их по очереди. Первый. Второй. — Не-е-е, — признала она с явным неудовольствием. — Ну вот, значит и сейчас я не вру. Он снял румяный и ровный блин со сковородки и положил ей на тарелку. Маришка тут же потянулась к упаковке со сметаной, но Андрей перехватил её. — Э-э, нет. Давай лучше я, а-то ты опять по уши вымажешься. — Я аккулатно! — Ага, знаю я твоё аккулатно. У тебя сметана на потолке оказалась. На потолке, Маришка! — Это ни йа! Эта ложка пульнула так! — Ложка, ага, конечно, — Андрей фыркнул и намазал блин сметаной, свернул его ровной трубочкой и протянул ей. — На, кушай, но не торопясь. Она взяла его двумя руками и откусила, но этот раз куда меньше. Жевала старательно, надув щёки, словно мышь на крупу. И сметана каким-то необычайным образом всё равно оказалась на её ухе. Андрей тяжело вздохнул и вытер ей мочку фартуком и отошёл к плите. — Фы фуфший фатик на фете! — радостно заявила Маришка с набитым ртом. И добавила, прожевав: — И блинчики у тебя вкуснее, чем у мамы. Только ты ей не говоли, ладна? А-то она обидится. — Не скажу, — фыркнув, и не в силах сдержать улыбку, пообещал Андрей. Глядя, как тесто растекается, Андрей прищурился, потому что солнце било прямо в глаз. Но на душе было так хорошо и спокойно, что хотелось, чтобы это утро застыло и длилось вечно. Андрей не хотел просыпаться. — А маме оставим? — спросила Маришка, собирая остатки сметаны с тарелки пальцем и облизывая его. — Оставим, если ты не слопаешь всё раньше. — Не слопаю! Ну… может… савсе-е-ем чуть-чуть… — косясь на миску с тестом, задумчиво произнесла Маришка, а затем звонко расхохоталась. Андрей покачал головой и усмехнулся, не поворачиваясь. Он залил ещё одну порцию теста на сковороду. Сковородка размеренно зашипела в такт какой-то песни на радио. Маришке мелодия понравилась, отчего она снова нетерпеливо заболтала ножками под столом. Андрей без спешки и суеты напёк целую стопку. Десять блинов: ровных, золотистых, промазанных маслом. Выключил конфорку и стянул фартук через голову, скомкал и бросил на табуретку. — Ну чё, кнопка… — он с блаженством потянулся, хрустнув плечами. — Давай одеваться, а то всё пропустим. — Ула! Маришка соскочила со стула и понеслась в коридор, шлёпая босыми пятками. Из комнаты раздался грохот, что-то упало, затем тихое ойканье. — Андлюша! Я не могу застегнуть! Памаги! Андрей выдохнул и пошёл выручать сестру. Центральная площадь встретила их целыми толпами народу, что не пропихнуться. Маришка сидела у него на плечах, положив руки ему на голову, и верещала от восторга. А в воздухе носился страшный дух праздника. И где-то вдалеке гармонь наяривала что-то разудалое и весёлое. Пахло блинами со сковородок под навесом и вином со специями, которое черпали из разогретой алюминиевой кастрюли в пластиковые стаканчики. — Андлюша! — Маришка повернула его голову направо. — Вон чучело, видишь?! — Вижу-вижу. Чучело стояло в центре. Кособокое, из тряпья и соломы, с дырявым ведром на голове и бусами. Под ним навалили хвороста и мятых газет, а двое мужиков там с чем-то возились, ни разглядеть. Огонь рванул вверх. Даже с такого расстояния, Андрей почувствовал жар. Толпа ахнула и подалась назад. Пламя взвилось столбом, солома затрещала, тряпьё почернело. А сизый дым рвался в серое небо. Маришка на его плечах замерла. Перестала вертеться и притихла. Он чувствовал, как её маленькие руки сжали его голову с обеих сторон, и её подбородок лёг ему на макушку. А затем раздались радостные выкрики, хлопанье в ладоши и одобрительный свист. — Ой, ты, Масленица, обманщица! Обманула-провела, нагуляться не дала! — Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Чтобы все метели разом улетели! Чтобы птички пели, травки зеленели. Небеса синели и колосья зрели! — Ура-а-а! А сестра смотря на горящее чучело во все глаза, выдохнула: — Класиво… Тихо и с такой забавной серьёзностью, от чего Андрей невольно улыбнулся. Маришка наклонилась, перегнувшись через его голову. Заглянула ему в глаза сверху вниз. — Класиво, Андлюша, плавда? — Правда, кнопочка, — тихо сказал он, чувствуя, как жар от костра приятно грел лицо, несмотря на мороз. — Ну что, теперь ваша душенька довольна? — Угу, — широко улыбнувшись щербатым ртом, она завозилась, поудобнее устраиваясь у него на шее. — Андлюша? — М? — А пачиму у тебя уши такие станные? Андрей замер. Шум толпы, треск огня, и музыка отступили на второй план, превращаясь в невнятный гул. — Не понял, — проскрипел он, всё ещё глядя на догорающее чучело. Маришка не больно потянула его за мочку. — Вот эти. Динные такие и остленькие, как у того эльфа из фильма! По спине пробежал мерзкий холод, совершенно не связанный с февральским ветром. Внутри что-то звонко оборвалось, и сердце ухнуло куда-то в пятки. Андрей забыл как дышать, а руки, державшие сестру за коленки, окаменели. Он заторможенно стянул за головы вязаную шапку и коснулся собственного уха. Провёл пальцами по краю раковины, от основания до кончика, и кончик был острым, нечеловеческим. Эльфийское ухо… — Класные какие! Как у Лиголаса!.. Только волосы зелёненькие, хе! Андрей поднял взгляд. Маришка всё так же сидела у него на плечах. В том же синем пуховике и со смешной шапочкой с помпоном, сбившимся набекрень. Но из-под её шапки выбивались не русые пряди, а ярко-зелёные локоны. Её ушки, торчащие из-под вязаной шерсти, тоже были длинными и острыми. А взгляд серых глаз сменился глубоким алым цветом. Она улыбнулась ему. И в этой улыбке смешались две жизни. Одно наслаивалось на другое. — Батик, — сказала она, а её голос теперь двоился отчётливо. — А огонь… он не стласный? Один голос поверх другого. Две девочки, говорящие одновременно, в такт, в два голоса, в двух мирах. Андрей нещадно работал над собой и тушил ненависть со злобой, кипящие внутри него раскалённой смолой. Каждый день. Методично. И уши Ролза больше не вызывали вспышек, а спящая Сильфи не запускала панику. Только собственное отражение было на грани. Он это помнил. Но здесь не было стен. Некуда было спрятаться от правды, от самого себя. Он эльф. Был человеком и стал эльфом. А его сестра сидит у него на плечах и дёргает за уши, которых у него не было никогда. — Нет, — хрипло выдавил он, глядя в её алые глаза. Андрей сглотнул нервный ком, чувствуя, как в горле пересохло. Мир вокруг них поплыл, став зыбким, нереальным, словно нарисованным акварелью. — А ты миня защитишь? — спросила она снова голосом Маришки. — Защищу, — ответил он, не раздумывая ни секунды. — Чего бы мне это не стоило. — Я знаю, — мягко и уверенно шепнуло двойное эхо ему прямо в ухо. — Ты же батик мой. Самый лучсый на свете! А затем раздался слитный, звонкий и беззаботный смех на два голоса. Как умеют смеяться только дети, для которых проблемы взрослых — пустяки. Открыто и так задорно, что что-то внутри Андрея наконец дрогнуло и тронулось, как отколотая большая льдина на реке. И в этот момент он понял, что ему больше не страшно. Ни эльфийские уши, ни этот странный сон, где прошлое сплавилось с настоящим в единый абсурдный и хаотичный ком. Потому что его сестра была жива и она верила в него. Он перехватил маленькие коленки сестрёнки покрепче — чьи, уже не разобрать толком, и сказал: — Ну почапали домой, мама уже вернулась с дежурства. — Веди, о мой агнидыщащий дакон! — радостно согласился хор из двух голосов его сестёр. Андрей зашагал сквозь толпу, а сестра что-то напевала невпопад. Мимо проплывали лица людей: размытые, неразличимые. А вес на плечах становился всё легче и легче. Пока и вовсе не исчез бесследно. Пустота вернула его, оставив после себя вязкую и тёплую тьму. Но мысли… они как будто собрались в кучку, осмысленную и отчётливую. И первая была до обидного приземлённой. «Как же хочется пить»… Андрей поморщился от противного солнечного света, пробивающегося сквозь прикрытые веки. Во рту пересохло, горло саднило, а язык стал шершавый и чужой. Губы потрескались, нижняя лопнула посередине. Он машинально провёл языком и почувствовал медный привкус. Какое-то время он просто лежал, не шевелясь и не открывая глаз. И держался за ускользающий и такой хороший тёплый сон. Пытался удержать, как пригоршню воды, но чувствовал, как воспоминания о сне неотвратимо утекали сквозь пальцы, оставляя после себя странное, щемящее чувство покоя. Он мысленно вздохнул, чувствуя свинцовую тяжесть. «Не, ну ты реально дебил. Дозировка, слышал такое слово? Нет? Оно и видно…» — флегматично выписал себе характеристику Андрей. — «Да ещё и бабахнул от души, как будто демоническую порчу попытался выжечь. И вся конспирация коту под хвост. Собирай информацию, готовься… Дорвался до сладенького, называется. Заставь дурака Богу молиться, так он себе голову расшибёт…» Тело лежало пластом. Не слушалось и не отзывалось, вызывая неприятные воспоминания о том времени, когда он был младенцем. Мышцы снова стали ватными и бесполезными, в суставах ломило. Он бы зябко передёрнул плечами, да не шмогла. «Хотя я не жалею о содеянном». Но это состояние чем-то неуловимо отличалось от опыта бытия тугосерей и навевало ностальгию. Ощущение было знакомо не этому телу, а разуму прошлого. После длительных боевых операций на службе в Протекторате бойцы выжимали себя досуха, до последних крапалей магических сил, и потом лежали в медблоке серые, что краше в гроб кладут, и даже вздохнуть полной грудью не могли. На родине это называлось откатом от истощения. Здесь этот механизм, похоже, работал по схожему принципу. «Сколько я так провалялся?..» Мысль повисла без ответа. Андрей попытался открыть глаза, слипшиеся от слёз. Веки не слушались. Он напрягся, и те ответили с задержкой, нехотя, со скрипом. Нестерпимый свет тут же ударил, и мир превратился в размытое пятно. Он зажмурился, пережидая. Повторил. Часто-часто заморгал, смахивая накатывающие от рези слёзы. Взгляд устремился на знакомый закопчённый потолок. «Я… дома», — подумал он. И эта простая мысль отозвалась странным теплом внутри. Там, под балкой висела паутинка, которую он давно заприметил, но паучка не было. «Съехал, походу. И за этот месяц не заплатил, эх». Затем иная мысль зацепила сознание. Манарезерв нового тела. Андрей потянулся внутрь себя привычным движением, которому учили на первом курсе Протектората. Глубже, туда, где тёплым течением протекала мана. Закрыть веки, сосредоточиться на эдакой точке за грудиной, представить резервуар. И тому ощущению, которое гулко отозвалось на зов Андрея, не было аналога ни в одном из шести языков, которые он знал. Единственное, что пожалуй, хоть и с натяжкой подходило — гудение, будто каждая клеточка его маленького тела мелко-мелко вибрировала от проходящей по организму маны. «Охренеть…», — он открыл глаза и по-новому взглянул на потолок. — «Вот уж действительно, мечта сбылась…». В прошлой жизни без слёз не взглянешь, большую часть магических конструктов, о которых он узнал на занятиях, зубрил наизусть и практиковал, ну ладно, пытался повторить, просто не получались из-за того, что его магический резерв был ноль целых, хрен десятых. А преподаватели по магическому искусству лишь многозначительно качали головами, да сокрушенно повторяли: «не всем это дано, Андрей Васильевич. Ваши таланты, увы, лежат совсем в иной плоскости». Утешили, спасибо… Да, он знал теорию, да, знал как должно выглядеть плетение и как распределяется манапоток, в какой точке дожать, а в какой нужно ослабить, но не мог ни черта. Как слепой лётчик, ей Основателю. Как и куда тыкать – понятно, как управлять истребителем знаешь, а глаз-то нет. Какой смысл от такого, правда? А тут, Андрей ощущал огромное… Нет, не так. ОГРОМЕННОЕ море магической энергии. Высохшее сейчас, опустошённое до последней капли одним-единственным заклинанием, но масштаб читался по стенкам. По тому, как далеко они уходили вверх. По тому, сколько пустоты зияло между ними. По гулкому эху, которое отзывалось, когда он мысленно стучал по дну. Иллюзорные стенки которого уходили так высоко, что внутренним взором он не мог нащупать края и чувствовал как волоски вставали дыбом. Пытался — и терялся, словно стоял в каньоне и задирал голову, пытаясь разглядеть кромку. И одно-единственное заклинание базового ранга исцеляющей магии, предназначенное для лечения увечий средней и малой тяжести, — вычерпало это море до дна. А всё потому, что он прогнал через конструкт столько маны, сколько хватило бы на возвращение жизни бойцу, которому половину головы откусили. Сейчас дно наполнялось тёплой, едва ощутимой маной, набежавшей за время отключки. Хватит ли на боевое заклинание — хрен его знает. Но резервуар был. Настоящий. Его собственный. Ощущение последовавшее за этим умозаключением, было настолько непривычным, настолько абсурдно-радостным, что Андрей не сразу понял, что именно чувствует. А когда понял, криво хмыкнул про себя. Азарт. Чистый, незамутнённый азарт, какого не было с тех пор, как он впервые попал в центр грудной мишени с шестидесяти метров короткой очередью в движении. Первый в группе. Мастер не поверил и заставил повторить. Он повторил. Три раза. «Ну-ну, тормози, не лезь впереди паровоза, — одёрнул себя Андрей, — всё потом. Сначала очухаться. Потом — попить воды, а затем хорошо, плотно покушать. А потом уже будешь мечтать о магических подвигах, воен диванный…». Рядом раздалось тихое и ровное сопение. Андрей медленно, с усилием скосил взгляд на источник знакомого звука. Сильфи лежала рядом с ним и, свернувшись калачиком, доверительно прижалась к его левому боку. Её маленькая ручка лежала на его груди, а тоненькие пальчики сжимали шерстяное одеяло до побелевших костяшек. Она спала, вцепившись в него с таким упрямством, что даже крепкий сон — ерунда. А вторую она подложила под щёку. Её зелёные волосы разметались по подушке, перепутались с его собственными — не разобрать, где чьи. Её лицо было спокойным, губы чуть приоткрыты и пускали натуральные пузыри. Андрей попробовал пошевелить руками, и аккуратно подвигал кистями, и пальцы затряслись в лёгком треморе. Затем он снова скосил взгляд на Сильфи, и что-то внутри него медленно и со скрипом, продолжало сдвигаться. Куда? Андрей понятия не имел и не стал додумывать. Он очень осторожно поднял трясущуюся руку и положил ладонь на макушку сестры. Её пряди были мягкими, а Андрей чуть шевельнул пальцами, и Сильфи во сне выдохнула, пробормотала что-то неразборчивое и прижалась к нему плотнее, а её хватка на одеяле чуть ослабла. Горло сжалось и он сглотнул, но комок не ушёл, а только засел плотнее, как пробка в бутылке шампанского. Глаза предательски защипало, но он зло сморгнул одинокую слезу, которая прокатилась по его скуле вниз, на подушку. Но Сильфи не проснулась, только чуть дёрнула своими длинными ушами, вздохнула и устроилась поудобнее. Андрей прикрыл свои веки и прислушался к себе, внутренне сжимаясь, как пружина, в ожидании удара и отдачи, как при выстреле из крупнокалиберной винтовки. Привычно сделал глубокий вдох, задержал дыхание, стиснул челюсти и напряг мышцы. Первый стук сердца. Второй. Третий. Четвёртый… И — ничего. Удар, который скручивал и выворачивал его наизнанку, не пришёл. Андрей распахнул веки и неверяще снова посмотрел на уши сестры. И ничего не почувствовал. Никакого удара, никакого спазма, никакой тошноты, никакой спецоперации по эвакуации поселений друидов-отшельников у Амазонки, никаких джунглей с его ужасами… Андрей видел обыкновенные уши его новоприобретённой сестры Сильфиетты. Он тяжело и медленно выдохнул, и, казалось, что этот выдох длился целую вечность. «Может, это и есть то начало… О котором говорила бабушка?..», — задумался он. Не прощение или забвение. Отпущение… — Я здесь, кнопочка, — беззвучно прошептал Андрей одними губами. — И никуда не денусь. За стеной, справа слышались быстрые и мягкие шаги, почти беззвучные и скрип мебели. Это была Риса, и она о чём-то тихо разговаривала с Ролзом на кухне, никак не разобрать из-за позвякивания посуды и журчания воды. Сильфи поёрзала и с удобством положила голову ему на грудь. Андрей, не убирая ладони с её макушки, снова вдохнул, глубоко, полной грудью, несмотря на боль и ломоту. И выдохнул. Спокойно и протяжно. Как не выдыхал давно. И какое-то время Андрей просто лежал. Массируя макушку сестры, и разминая отлёжанную руку, прислушиваясь к звукам за стеной и к тихому сопению Сильфи. Мысли текли лениво. Не хотелось ни шевелиться, ни думать о серьёзном. Хотелось тупо лежать и ничего не делать вообще. Но тупая жажда не давала провалиться обратно в сон. «Надо встать», — подумал он. Андрей осторожно убрал ладонь с макушки Сильфи и попытался приподняться на локте. Мышцы отозвались тупой, ноющей болью, будто он сутки разгружал вагоны с углём. Локоть задрожал, и первая попытка закончилась тем, что он просто упал головой обратно на подушку, стиснув зубы. Сильфи шевельнулась и нахмурилась во сне. Её пальчики снова сжали одеяло, и она что-то пробормотала, с сонным недовольством, будто кто-то посмел побеспокоить Её Величество. Андрей замер, пережидая и прислушиваясь к её дыханию. Сестра наконец успокоилась и засопела ровнее. «Ладно. И раз!». Он собрал то немногое, что осталось от его сил, и медленно сел. Голова поплыла, в глазах потемнело, и он вцепился в край кровати, пережидая волну. Мир вокруг стал покачиваться, как палуба корабля. Тумбочка, табурет, всё это двоилось и расплывалось в глазах. «Спокойно, — приказал себе Андрей, прикрыв веки. — Дыши, ровно и глубоко, без резких движений». Через некоторое время мир устаканился. Не до конца, но хотя бы потолок вернулся на своё законное место, а бревенчатые стены перестали раскачиваться из стороны в сторону. Андрей опустил босые ноги на деревянный пол. Половицы были холодными, и этот холод неожиданно взбодрил. Он посидел так некоторое время, размеренно дыша и свесив ноги и уперев ладони в колени, ссутулившись. Глиняный кувшин стоял недалеко, на тумбочке. На расстоянии протянутой руки, но сейчас это расстояние было огромным. Андрей упёрся руками в кровать и встал. Ноги мгновенно подкосились, предательски и без предупреждения. Он качнулся вперёд, но удержал равновесие. Затряслись поджилки, и болезненно свело икры. Он сделал шаг. Потом второй, на третьем, снова покачнулся, как пьяный, но устоял. Дотянулся до тумбочки, навалился на неё бедром и обхватил кувшин обеими руками. «Вода-а-а…» — жалобно простонало нутро. Он поднёс его горлышко ко рту и начал жадно хлебать, чуть ли не захлёбываясь. Холодная и свежая вода стекала по подбородку, по шее, на голую грудь, даря бодрость и приятную прохладу. И в этот момент она казалась вкуснее любого напитка, которые он когда-либо пробовал за обе жизни. Горло саднило, и первые глотки прошли, как наждачка по мясу, но потом стало гораздо легче. Он оторвался от кувшина, только тогда, когда он полностью опустел. Тяжело дыша и сдержав вздох блаженства, он вытер рот тыльной стороной ладони и осторожно поставил кувшин обратно на место. Руки всё ещё тряслись, но уже меньше. Он медленно оглядел комнату, будто видел её впервые. Та же маленькая комната. Те же бревенчатые, потемневшие от времени стены. Тот же табурет с кривой ножкой, которую Ролз чинил дважды и оба раза она перекашивалась обратно. То же маленькое окошко обтянутое бычьим пузырем, мутноватым, желтоватым, сквозь который свет сочился, как сквозь промасленную бумагу. И широкая кровать. Всё то же самое… Он смотрел и видел комнату дома. Чужого, ставшего своим. Андрей постоял, придерживаясь за тумбочку, потому что ноги ещё подрагивали, и рядом с кувшином он заприметил деревянную миску, накрытую тряпицей. Он приподнял край и увидел остывшую кашу, с сочными кусками мяса и с застывшей коркой масла сверху. «Ждали, похоже, пока очнусь. Или Риса оставила для Сильфи…» Живот требовательно буркнул, есть хотелось просто жуть. Андрей взял ложку, лежавшую рядом, зачерпнул каши и отправил в рот. Каша была солоноватая, сочная, с каким-то незнакомым привкусом, то ли крупа другая, то ли специя, которую он ещё не научился определять. Но сейчас это было неважно. Он подцепил кусочек мяса и закинул в прикуску, заставляя себя жевать, хотя хотелось сгрести всё разом и проглотить не жуя, как троглодит. После пятой ложки он остановился. Выждал и прислушался к желудку, а тот принял подношение благосклонно и не бунтовал. И Андрей осторожно продолжил есть, сев на табурет. На кухне голоса стали чуть отчётливее. Он разобрал низкий, ровный бас Ролза и быстрый, неразборачивый, мягкий голос Рисы перемежающийся тихим фырканьем. Слов по-прежнему не разобрать, но интонации были не тревожные. Также было слышно бульканье чего-то на огне, стук глиняной посуды, скрип половицы. — … напишу я ей, но как только Ингвар проснётся, — это был Ролз. — Она просила не тянуть, — это был Рисин голос. — Ролз, ты обещал. А на улице, лениво перекликались птицы, и мычала чья-то корова, протяжно и бессмысленно, как она делала это вчера, и позавчера, и месяц назад. Мир спокойно и размеренно жил, и ему было наплевать на то, что происходило в избушке на самом отшибе какой-то маленькой деревни. И от этой мысли, Андрей чувствовал облегчение. Доев кашу и поставив миску на тумбочку, он сел на табуретку и прикрыл веки. «Итого, что мы имеем…» Андрей загнул большой палец. «Первое. Магический резерв — он у меня есть. Огромный, хоть и пустой пока что. Это меняет всё. Вообще всё». Андрей загнул указательный палец. «Второе. Я публично использовал заклинание, на глазах у Сильфи и Рисы. Какие последствия это за собой несёт? Я не знаю ни здешней магии, и не уверен есть ли она здесь. И я понятия не имею, как здесь относятся к магии. Норма она, диковинка ли, или же поганая ересь? Но если меня ещё не ёбнули, и я живой и относительно здоров, то значит магия здесь есть, и к ней отношение адекватное, но это не исключает важного нюанса - я не владею ей. Не должен владеть. Кто ещё видел? И сколько народу знает об этом? И что они теперь думают о четырёхлетнем эльфёнке, который швырнул заклинание, от которого и у магистров-целителей глаза на лоб полезут?.. И отсюда вытекает третье». Андрей загнул средний палец и придержал его большим. «Мы в полном очке. Конспирация, которую я так тщательно выстраивал, пошла прахом. Если информация просочится, а в маленьком поселении она просочится обязательно, к нам начнут приходить люди с вопросами. Вопросы потянут за собой внимание. А оно потянет за собой тех, чьего внимания лучше не привлекать. Тех же апостолов, и на данный момент противопоставить им я ничего не смогу ввиду слабого и маленького тела, а они раздавят меня как чайник, который так и не успел стать бронепоездом… Проблемы, одни сплошные проблемы, ну вы огромный молодец Андрей Васильевич, ну удружили, я бурно аплодирую вам». Тяжело вздохнув, он помассировал переносицу. Голова гудела и думать было тяжело. Мысли вязли и продирались в голове, словно сквозь болотную трясину. «Четвёртое. Я не знаю, сколько здесь пролежал. За это время контроль обстановки — ноль. Кто приходил, кто видел, кто спрашивал — без малейшего понятия». Он разжал пальцы и посмотрел на свою маленькую ладонь. С тонкими пальцами, без шрамов, мозолей, и без следов пороховой гари, въевшихся в кожу намертво. С усилием поднявшись с табурета, ноги ещё подрагивали, но держались на полу уже увереннее, забрался на край кровати, глядя на Сильфиетту. Она глубоко вздохнула и перевернулась на спину, раскинув руки, как морская звезда. Андрей обратил внимание на её правую щеку, которую когда-то уродовал жуткий ожог, с вздувшимися волдырями. Теперь она была гладкой и чистой, без единого следа. «Похоже, что здесь, в этом мире магия из моего работает. И работает, сука, идеально. Потому что конструкт лёг чисто. Без распада, искажений и других побочек. Сама среда этого мира приняла чужеродное, основанное на иных принципах магическое плетение, как родное. Это или совместимость фундаментальных первооснов или же… я даже хрен его знает, что ещё. Но факт остаётся фактом. Ожог третьей степени — и полная регенерация за секунды. Без вербальной активации, без жестовой компоненты, чисто на мысленном образе и манаподаче. В Протекторате такое могли ни много, ни мало, а сотни на всю организацию, а я сделал это голыми руками, в четыре года, с нулевым опытом и в новом теле. Это… потрясающе и если иные конструкты, лежащие в моей башке мёртвым грузом, хотя бы на сорок процентов лягут также чисто, как и Малое Исцеление...» Андрей не закончил мысль, потому что от неё по загривку побежали мурашки. И он поймал себя на том, что улыбается. Криво, одними уголками рта, как не улыбался, казалось, целую вечность. В прошлой жизни он был магистром, что не мог зажечь даже спичку. Но даже так, вся его ценность для Протектората заключалась в голове, в знаниях, в умении командовать, в боевом опыте, в навыках разведчика и штурмовика, и в ресурсах которые в него были вложены. И от этого на долю секунды, на мгновение, Андрей почувствовал второе ощущение, которого не чувствовал очень давно. Ощущение которое было забыто, похороненно под слоями цинизма, усталости, ненависти и тяжести прошлого. Надежду. И тут же испугался её. Потому что надежда — самая опасная вещь на свете. Опаснее пули. Опаснее ножа в спину. Опаснее демонов, эльфов, и всего прочего дерьма. Надежда заставляет верить, что может быть лучше. А когда лучше не становится — убивает наверняк. «Успокойся, — осадил он себя. — Ты сплёл одно-единственное плетение и вырубился. Ладно, что не сдох, иначе вся задача насмарку. Тебе до оптимальной боевой готовности — десятилетия. Может больше. Не надо прыгать впереди паровоза». На кровати завозилась Сильфи и издала протяжное сонное мычание, не найдя пропажу, она схватила подушку обеими руками и прижала к себе. Затем она заелозила на кровати, потёрла веки кулачком и, не открывая глаз, сонно пробормотала: — Батик… ты тут?.. — Тут я, — слабо улыбнулся ей Андрей, сидя рядом и смотря на неё. — Куда я денусь-то. Сильфи удовлетворённо промурлыкала, дёрнув ушами, и крепче стиснула подушку. Но потом её веки мгновенно распахнулись, а ошалелый взгляд алых глаз метнулся в поисках брата, и нашёл пропажу, сидевшую рядышком, на самом краю. Секунду заспанный взгляд смотрел на улыбающегося брата. А затем вспыхнул осознанием и неприкрытой радостью. — БА-ТИК! — она подскочила с места, как торпеда, чуть не заехав локтем Андрею в подбородок и если бы он не был готов, перевернула бы его вместе с кроватью… — Ты поснулся! Ты поснулся, ты поснулся!! Мама!! МАМА!! Батик поснулся!! Последнее она проорала в сторону перегородки с такой громкостью, что Андрей болезненно поморщился. На кухне тут же раздался грохот, что-то упало, и затем послышался быстрый топот босых ног. Сильфи крепко стиснула Андрея в объятиях, заставив того глухо ухнуть, вжавшись лицом ему в живот. Её плечи тряслись от плача. — Тише-тише, — прохрипел он, обняв её в ответ и прижал крепче. — Я… просто устал. — Ты спал тли целых дня! — обвинила она, и в её голосе было столько праведного возмущения, что впору было вытянуться по стойке смирно и доложиться по форме. — Три… дня?.. — удивлённо переспросил Андрей, и его брови поползли вверх. — Тли! Я ситала! На пальцах! Она продемонстрировала три оттопыренных пальца — указательный, средний и мизинец. Безымянный не поддался и остался загнутым. — Прости… — примирительно и спокойно произнёс Андрей, запустил пятерню в её мягкие, зелёные волосы и, прикрыв веки, рассеянно поглаживал её по голове. Сильфи уставилась на него снизу вверх зарёванными алыми глазищами, а её зелёные пряди прилипли ко лбу. — Так нильзя! Мамочка пакала! Долго-долго! Я звала, а ты не плосыпался! И папа хадиль тёмный-тёмный! И йа… я тоже… немножко… — она обиженно шмыгнула носом. — Савсем чуть-чуть… Самую капелоську. Вжимаясь ему в бок, она цеплялась за него так, будто боялась, что если отпустит, то он снова уснёт. А Андрей молчал, c нежностью продолжая гладить макушку сестры, Сильфи тонко захихикала сквозь всхлипы и боднула его ладонь лбом. Кошачий жест, перенятый у их матери. Она потёрлась, подставляясь под его пальцы, а её шмыганье перешло в хихиканье, и всё это смешалось в нечто, от чего у Андрея защемило в груди. Холстина, занавешивающая дверной проём, дёрнулась и отлетела в сторону. Риса влетела в комнату и встала в проёме, словно напоролась носом на невидимую стену. А её взгляд был долгим, нечитаемым. Секунда. Две. Три. Андрей уже приготовился к чему угодно — к расспросам, к упрёкам, к испугу, но этого он не ожидал. Её губы задрожали, побелели и сжались в линию, а уголки рта поехали вниз. По её щекам потекли слёзы, было видно, как она борется, как стискивает зубы и не позволяет себе разрыдаться. Её ушки плотно прижались к голове, а хвост замер за спиной, вытянутый в струнку, только кончик мелко-мелко подрагивал. — Матушка… — сипло прохрипел Андрей, смотря на неё. Риса в два шага оказалась подле кровати, опустилась перед ними на колени и обхватила обоих разом. Сгребла в своих объятиях, прижала к себе и стиснула так, что Сильфи пискнула, придавленная между ними. — Сыночек мой… — сдавленно прошептала она, а её лицо уткнулось ему в макушку. — Очнулся, мой хороший… я уж грешным делом подумала… Андрей закрыл глаза и терпел эти удушающие объятия, хотя тело протестовало от каждого прикосновения к ноющим мышцам. Он чувствовал, как содрогается мать, а потому терпел. Сильфи заворочалась между ними, высвободила голову и требовательно заявила снизу: — Мам, ты миня лаздавишь! — Ой, прости-прости, солнышко, — Риса чуть ослабила хватку, но не отпустила. Она чмокнула её в лобик и, зажмурившись, забурилась носом в её макушку и облегчённо вздохнула. Потом подняла голову и взяла лицо Андрея в ладони, бегло то осматривая. Её медовые глаза, полные тревоги, покрасневшие, припухшие, с полопавшимися капиллярами смотрели в его. Андрей не отвёл взгляда. Он смотрел на лицо матери, мокрое от слёз, на глубокие и тёмные синяки, залежавшиеся под её глазами. На выбившиеся пряди из причёски, которые от пота прилипли к вискам и шее. Она побледнела и осунулась, как будто за все те дни, которые Андрей прозябал в беспамятстве, из неё с мясом выдрали что-то ценное и очень важное… И от этого он чувствовал себя не в своей тарелке, даже его сердце словно зажимало в тисках. Она плакала из-за него. — Ма…ма, пожалуйста, не плачь… — тихо и сипло попросил Андрей. Риса громко всхлипнула и крепче стиснула его в своих объятиях. И затем пришло мурлыканье, сначала прерывистое, как гул мотора на холоде. А потом набрало обороты и выровнялось, заполнив маленькую комнату, Андрей чувствовал его своим нутром и ему было очень хорошо. И от осознания этого простого факта, стало чуть легче дышать. — Дурак маленький, — рвано прошептала она в его макушку и вздохнула. — Напугал маму. Больше так не делай. Слышишь? Больше. Никогда. — Не буду, — произнёс Андрей. И обнял её в ответ, обхватив маленькими руками, насколько хватало, вцепившись пальцами в мятую ткань рубашки. Он бесстыдно соврал, но сейчас это было не важно. Сейчас было важно только то, она живая, и рядом, и что она — его мать. Его мама. В этой жизни, в этом мире, в этом домике в деревне. — Госпожа Зенит приходила, — сказала она быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась остановиться. — И она говорила, что такое бывает… мол, когда дети с магическим даром сильно пугаются… что это нормально, что нужно просто ждать, и я просто ждала. Но, Ингвар, ты три дня не просы… Она не договорила, а её голос надломился. Она зажмурилась, а её кошачьи ушки дрогнули, и прижались к макушке ещё сильнее, и она прижалась лбом к его лбу, беззвучно заплакав. Андрей, уткнулся матери в плечо. Глаза предательски защипало от слёз, но он крепче стиснул зубы, потому что если сейчас отпустит, то уже не соберёт себя обратно. — Пости матушка, Сифи было очень больно, и йа хотел помочь… — виновато проскрипел он, чувствуя болезненный укол стыда. «Зенит, — мысленно произнёс разведчик за маской четырёхлетнего ребёнка, с холодными нотками. — Кто это? Маг? Приходила дважды и обьясняла необъяснимое со своей колокольни испуганным родителям, мол это магический выброс от испуга. Это диковинка или в порядке вещей? Непонятно и хорошо. Очень хорошо. Это хорошее алиби, от которого можно будет сыграть, замаскировав заклинание, если не приглядываться слишком внимательно». — Я знаю, мальчик мой, — Риса шумно шмыгнула носом и приложила губы к его лбу. — Наконец-то жар спал, как же хорошо… Успокоившись, она выдохнула, а её хвост наконец расслабился и опустился, и Андрей понял, что это хороший знак. Отстранившись, она утёрла лицо рукавом и осмотрела Андрея цепким, материнским взглядом, пройдясь по всему разу. — Ты бледный весь, — произнесла она, и голос, ещё секунду назад дрожащий, обрёл твёрдость. — Ничего не болит? — Нет… маменька. — Тебе надо покушать. — Я кашу съел, — признался Андрей. Риса покосилась на пустую миску на тумбочке, и её уши дрогнули. — Хорошо, скоро поспеет бульон. Горячий, наваристый, с мясом. Живот Андрея вновь требовательно и громко пробурчал на рекомендацию, отчего Сильфи, лежавшая на его коленях, хихикнула, вцепившись в его руку. Риса фыркнула и мягко улыбнулась, её ямочки проступили глубже, а хвост плавно качнулся. За холстиной послышались тяжёлые и неторопливые шаги. Ролз отодвинул занавеску и встал в проёме, посмотрел на жену, дочь, а затем нашёл взглядом своего сына. Здорового… И живого… Он моргнул, резко протерев глаза костяшками. И отрывисто шмыгнув носом, шумно выдохнул, сквозь зубы. Он тяжело провёл ладонью по лицу, а его кадык судорожно дёрнулся. — Папа!! — Сильфи оторвалась от Андрея и повернулась к отцу. — Батик пласнулся!! — Вижу… Словно решаясь на что-то, он медленно шагнул в комнату и, Андрей заметил, что его громандые ручища чуть-чуть потряхивало, плавно присел перед ним на корточки, и мягко положил свою тяжёлую ладонь ему на макушку и неторопливо взъерошил зелёные волосы. — Ох и напугал же ты нас… — произнёс он тихо. — Крепко… — Пости, папенька… — ответил Андрей. — Что ты, тебе не за что извиняться, сын… — он замялся, подбирая слова. — То, что ты сделал для сестры. Это… мы с мамой очень… — Ролз, — мягко улыбнулась Риса. — Короче, — он махнул рукой и посмотрел на Андрея прямо, без уловок, — я горжусь тобой, ведь ты наш храбрый… маленький герой… Вот. Он резко замолчал, явно смущённый собственной прямотой, и Андрей смотрел на этого большого, неуклюжего в проявлении нежности мужика, и подавил улыбку, которая лезла на лицо. Потому что Ролз напоминал Андрею его самого, в прошлой жизни, и эта мысль вызывала тёплую ностальгию о тех редких, но счастливых деньках со своей бусинкой и детьми. И что-то внутри него, тот ком ненависти и тот рефлекс отторжения— чуть ослабли. Не ушли и не растворились. Нет. — Сильфиетта, — обратился он к дочери, сурово припечатав и используя тяжёлую артиллерию, в виде её полного имени. — Дай брату вздохнуть, а-то ты его задушишь раньше, чем он поесть успеет. — Не задушу! — возмущённо ответили с колен Андрея, но хватку всё-таки ослабили. — Вот же ж… — выдохнул он и притянул к себе жену и обоих детей разом, обхватив всех своими огромными ручищами. Риса уткнулась ему в плечо. Хвост обвился вокруг его пояса. Сильфи, зажатая между родителями, тихо и довольно мурлыкала, подражая маме. Ингвар сидел в центре и смотрел в потолок, на паутинку в углу, и слушал их мерное сердцебиение. — Ой! — неожиданно ёкнула Риса, поднимаясь с кровати. — Бульон же! Ой-её-ой. Ролз, присмотри за ними. Я принесу покушать, — и она вышла, и через секунду на кухне застучала посуда. Ролз нехотя отстранился и сел на табурет, и тот жалобно скрипнул под его весом. Помолчал, глядя на сына. Потом на дочь, которая по-прежнему висела на Андрее, как клещ, вцепившись в его шею. — Сильфиетта, — повторил он, но уже мягче. — Отпусти брата ну, он никуда не денется уже, а-то прицепилась к Ингу, как репей, — добро фыркнул он под конец. — Я ни липей! — отбила лживые инсинуации она, гордо задрав носик. — Се… сестрёнка, — Андрей серьёзно посмотрел в её алые глазки. — Можешь отпустить. — Ни-а, — она помотала головой с непреклонностью, достойной командира, получившего приказ держать позицию до последнего. — Ни магу. — Почему? — Патаму ста ти апять уснёшь, — заявила она тоном, не допускающим возражений. — А йа ни дам. Андрей посмотрел в её серьёзные алые глаза. И не нашёл что возразить. Потому что аргументация была, в общем-то, железобетонная. — Ладно, — сдался он. Сильфи удовлетворённо кивнула и завозилась, поудобнее устраиваясь на его коленях, по-прежнему не выпуская его руку. Её свободная рука нашла его ладонь и переплела пальцы. Жест был настолько привычным и естественным, что Андрей даже не подумал сопротивляться. Ролз посмотрел на Андрея. Их взгляды встретились, и в глазах отца плескались усталость и облегчение. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Ху… кха-кха-кха, — Андрей завёлся в ненастоящем кашле. — Больна, и кушать хочется. Сильно. — Это хороший знак, — Ролз коротко хохотнул, а в его голосе прорезалась тёплая и простецкая уверенность, что если есть аппетит, значит всё в порядке и пациент пошёл на поправку. — Мать сейчас принесёт. Он помолчал. Потёр колено и посмотрел в окно, потом перевёл взгляд на Андрея, который массировал макушку Сильфиетты пальцами. — Сын. — Да, папенька, — перевёл тот взгляд на отца. — Приходила целительница, пока ты спал… — он нервно почесал висок. — Ты её не знаешь, её зовут Зенит, она присматривала за тобой, когда ты… упал без сознания. Андрей только молчал и хлопал глазами, слушая отца во всё внимание. — Она сказала, что у тебя дар к магии, и сильный. Очень сильный, Инг. Ролз смолчал, пожевав губы. — И она сказала, что тебе нужен учитель. Не она — кто-то… поопытнее. Чтобы научить тебя… управлять этим… даром. «Учитель?», — мысленно отметил Андрей. — «Значит, здесь есть система обучения магии. Институциональная или наставническая? Есть какие-то гильдии? Академии? Частные уроки? Я тут реально, как слепой котёнок, тыкаюсь во все места от нехватки информации, но я не понимаю к чему ты клонишь, Ролз». А вслух он спросил совершенно другое: — Зенит, а кто эта? — Жена Пауло Грейрата, моего хорошего знакомого, — ответил он. — Они живут на другом конце деревни. Она бывшая авантюристка и теперь изредка заведует лекарской в нашей деревне. — А… — протянул Андрей, покивав с видом ребёнка, которому объяснили, почему вода мокрая. И кивнув, изображая детское любопытство, он спросил: — А она хорошая? Ролз моргнул и потом мягко улыбнулся. — Хорошая? Ну… да. Она бывает строгой, но справедливой… — он замялся. — А ещё, она из тех людей, кому я могу доверять… «Доверять», — мысленно усмехнулся Андрей. — «Поживём - увидим. Выживем - учтём. Доверие ещё заработать надо, а не принимать на голую веру. Но если отец ей доверяет — это уже что-то. Ролз далеко не дебил. Простой, прямой, как жердь, но ни разу не дурак». — Она ещё пидёт? — спросил Андрей. — Завтра должна прийти. Она хотела осмотреть тебя. — Хорошо, папенька. Ролз улыбнулся и, протянув руку, мягко взъерошил ему волосы. — И не пугай больше маму. У неё так хвост поседеет скоро, — сказал он, вставая. — Не буду, — подрубив всю свою актёрскую игру и спародировав детскую серьёзность, буркнул Андрей. — Хорошо, — Ролз хмыкнул и поднялся, — лежи и отдыхай, сынок, а я пойду Рисе помогу, — и, откинув холстину, он потопал на кухню. Через некоторое время пришла Риса с большой и глубокой глиняной миской в руках, от которой валил пар. Душистый и наваристый бульон, тёмный, густой, с плавающими кусочками мяса и какими-то кореньями. От этого аромата рот наполнился слюной, а живот отозвался утробным и одобрительным урчанием, настолько громким, что Сильфи хихикнула и зажала рот ладошкой. — Осторожно, горячий, — Риса присела на край кровати, придерживая миску обеими руками, и поднесла к его губам. Андрей не стал ерепениться и, послушно открыв рот и сделав первый глоток, он вздохнул от блаженства. Бульон слегко обжёг нёбо, но ему плевать. Горячая жидкость прокатилась по пищеводу, даря телу приятное тепло. После третьего глотка он перехватил миску обеими руками. — Мам, — сказал он. — Я сам могу. Риса отпустила и Андрей поднёс миску ко рту и стал пить прямо с края, обхватив ту обеими ладонями, чувствуя, как тепло от миски проходит в ладони и разгоняет дрожь. Бульон был сочный, солёный, с глубоким мясным вкусом и незнакомой горчинкой каких-то трав. Cамое то! Между глотками он вылавливал куски мяса со сладкими коренья и жевал, заставляя себя не торопиться, хотя тело кричало: — Жрать! Жрать! Жра-а-а-ать! Сильфи, не шевелясь, лежала на его коленях и наблюдала за его трапезой с выражением строгого надзирателя. Андрей не обращал внимания на это и полностью отдавался сему процессу. Риса сидела напротив и не уходила. Иногда поправляла одеялко на его коленях. Иногда убирала прядь с его лба, чтобы волосы не мешали. А её хвост мерно покачивался. Андрей допил бульон, запрокинув миску вверх и выскребая остатки со дна. Риса улыбнулась и, забрав вычищенную до блеска миску, спросила: — Ещё? — Спасибо, матушка, очень вкусно! И йа наелся. Она хмыкнула и поднялась. На мгновение задержалась и, наклонившись, поцеловала его в макушку и потискала ту, нежно поскребя пальцами. — Ложись отдыхать, — сказала она мягко. — Тебе надо набираться сил. — Хорошо, матушка, — послушно произнёс Андрей. — Доча, пойдём, дадим братику отдохнуть и заодно поможешь маме, — обратилась Риса к мелкой на коленях сына. — Я с ним! — мгновенно заявила Сильфи. — Нет, — Риса качнула головой. — Нам нужно постирать бельё и принести воды. — Ну ма-а-ам! — Сильфиетта, — сурово зыркнула на неё Риса, нахмурив брови. Сильфи скуксилась и бросила на Андрея жалобный взгляд, полный немого отчаяния, как будто её отправляли на каторгу. Андрей кивнул ей. Она засопела, покосилась на мать, потом снова на него, потом опять на мать — и, видимо, решив, что расклад сил не в её пользу, со вздохом слезла со кровати. — Лана… — с обречённым вздохом буркнула она, как человек, принимающий несправедливый, но неизбежный приговор, и потопала к выходу, громко и демонстративно шлёпая босыми пятками, чтобы все поняли масштаб её жертвы. Когда за занавеской стихло и Андрей остался совсем один, он позволил себе надуть щёки и протяжно, тяжело выдохнуть. Маска послушного, перепуганного четырёхлетнего ребёнка, которую он намертво приклеил к лицу с момента пробуждения, сползла. Улыбка стекла с лица, мышцы лица расслабились, оставив после себя лишь свинцовую, тянущую усталость. Он откинулся на грубую, набитую соломой подушку и прикрыл веки. Тело ныло, казалось, что его словно через мясорубку пропустили, но пик кризиса миновал. А молодой, растущий организм, получив порцию наваристого бульона, уже начал переваривать топливо, восстанавливаясь. «Итак, что мы имеем-с, — мысленно начал он, привычно пытаясь разложить полученные вводные по полочкам, чтобы успокоиться. — Эта Зенит придёт завтра. Она знает, что я натворил. Видела собственными глазами, как страшное увечье исцелилось в ноль. И она сказала Ролзу, что у меня "сильный дар". Завтра перед ней я должен выглядеть максимально перепуганным, непутёвым и ничего не понимающим дитём. Стоп, а если тут есть ментальные заклинания или она почует, что я пизжу?.. Ладно, сыграем ва-банк, тут либо пан, либо пропал». Полежав так немного, вслушиваясь в монотонное жужжание мухи под потолком, Андрей решил проверить главное. Он сделал ровный вдох и отработанным усилием воли потянулся внутрь себя. Утром, когда он только-только пришёл в себя, там было сухое, выскобленное до скрежета дно. Он ожидал, что за эти пару часов там скопилась жалкая лужица. В Протекторате полное восстановление после магического истощения занимало от трёх суток до недели у самых одарённых магов. Андрей скользнул внутренним взором в резервуар. И похолодел так, будто его голым вытолкнули в сорокаградусный мороз и окатили ушатом ледяной водой. На дне взаместо лужицы стояло озеро. Густая, тяжёлая, почти осязаемая энергия заполняла внутренний объём этого озера с такой пугающей, аномальной скоростью, что Андрей физически ощутил распирающее давление в грудной клетке. Это не было похоже на естественное восстановление. Мана прибывала мощным и пугающим речным потоком. Он буквально слышал её вибрирующий басовитый гул, от которого ныли зубы, а волоски на руках встали дыбом. Андрей сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине, прямо вдоль позвоночника, пробегают стада холодных мурашек. Он попытался нащупать края этого озера, прикинуть объём того, что уже восстановилось. И когда он сравнил этот объём с тем, что помнил из прошлой жизни… его накрыл чистый, удушающий, первобытный ужас. «Этого не может быть», — мысль забилась в голове ошалелой птицей. — «Этого просто, сука, не может быть! Потому не бывает никогда. Я пролежал в отключке три дня, и прошло недостаточное количество времени. А резерв уже заполнен на уровень… да по брови обвешанного магическими плетениями боевого магистра перед штурмом логова архилича! И он не полный! Он даже до середины не дошёл!». Он лежал на кровати, запертый в слабом теле четырёхлетнего ребёнка, а внутри него разгоревался самый настоящий термоядерный реактор. Всю прошлую жизнь он мечтал об этом. По-настоящему. И вот — мечта сбылась. Но какова цена? Он отдал всё, что у него было. Всю свою прошлую жизнь, любовь и будущее. И оказалось, что мечта исполнилась совсем не так, какой он её представлял. Это было неправильно. Восхитительно. И до одури пугающе. В прошлой жизни магия была ценна и адепты вроде него привыкали жить с заданным объёмом, экономя каждую каплю, высчитывая узлы простых плетений. В Протекторате знали чётко: мана не берётся из ниоткуда и не растёт просто так. Ему вдруг стало невыносимо душно в этой маленькой комнате. Ведь то, что ворочалось внутри него сейчас, ломало все мыслимые законы. Детское тело казалось слишком хрупким сосудом для этой пульсирующей, тяжёлой массы. Мана давила изнутри. Ей было тесно. Андрей физически чувствовал, как невидимые манаканалы натягиваются, расширяясь, адаптируясь под этот чудовищный приток, и от этого ощущения фантомной болью ломило кости. Его пугала эта противоестественность. «Что я такое?!», — с содроганием и ужасом подумал он, вцепившись пальцами в края одеяла. — «Для такого объёма, да такой скорости восстановления нужна фундаментальное вмешательство. Я же просто аномалия и грёбаный мутант, в которого впихнули невпихуемое». И хуже того — если этот резерв будет расти такими темпами, он начнёт фонить на всю округу, потому что подобная масса энергии станет настолько плотной, что её начнёт чувствовать любой мало-мальски обученный маг в радиусе километра, двух. А несёт за собой лишь одно. Смерть... «Надо заглушить её. Сжать. Утрамбовать», — мелькнула паническая мысль, и он уже потянулся волей к источнику, чтобы начать давить, попытаться заставить ману вжаться в стенки каналов. Но тут же остановил себя. Риса с Сильфиеттой возились во дворе, буквально в нескольких шагах от дома. «Нельзя. Если я сейчас начну давить на этот объём голыми руками, и что-то пойдёт не так… Если детские каналы не выдержат обратного давления? То мана рванёт, как авиационная бомба, меня просто вывернет наизнанку, и я сдую этот дом вместе с семьёй». Андрей зажмурился и начал дышать. Паника неохотно отступила. Если нельзя уплотнить фон внутренним усилием, значит, нужен внешний блокиратор. В памяти всплыли схемы из аудитории. Когда шли Артефакторика и Рунознание. Сдерживающие кольца, экранирующие браслеты. Чтобы скрыть фон такого масштаба, понадобилось бы лунное серебро или орихалк. «Где я тебе рожу лунное серебро и тем более орихалк?» — мрачно усмехнулся он. — «Попустись, родной, у меня из ресурсов только железо и дерево». Он посмотрел на свою маленькую ладошку и его осенило. «Идиот, бля, моя кровь с таким насыщением маной сама по себе идеальный проводник для рун». Базовый экранирующий контур, начертанный собственной кровью на чём угодно, будет работать. Держать будет паршиво, правда, придётся подновлять, но основную часть фона срежет. «Главное — вырезать плашку и нанести вязь, пока та мадам не сунула сюда свой нос, нужно дождаться ночи». И с этой мыслью, Андрей уставился в потолок, пока истощённое тело наконец не взяло своё, утянув его в глубокий сон без кошмаров и сновидений. Когда наступила ночь, Андрей проснулся мгновенно, без этого вязкого зазора между сном и бодрствованием. Воздух, тянущийся от приоткрытых ставней, был холодным и невозможно чистым. Каждый вдох ощущался глотком освежающей ледяной родниковой воды. Совсем не так, как на Земле, где явственно чувствовался горький привкус удушающего дыма и выхлопных газов. Он осторожно, чтобы не разбудить, отвёл от себя ручку спящей Сильфи. Сестрёнка шевельнулась, тихонько засопела, но не проснулась, лишь сильнее зарываясь носом в подушку. Она сонно что-то пробурчала и привычно придвинулась ближе, уткнувшись лбом ему в плечо. Видимо, пока он дрых, его приодели. Выловив момент, Андрей тихонько выполз из-под одеяла. «Давай-ка на цырлах, без шуму и пыли», — половицы под босыми пятами приятно холодили кожу и не издали ни звука. В темноте, ориентируясь только на слабый свет луны из окна, он наощупь добрался до отцовского угла, где стояла корзина с дровами и лежали инструменты для работы с глиной. Ему нужна какой-то материал на первое время. Идеально подошла бы кость или выделанная кожа, но выбирать не приходилось. Пальцы нащупали небольшую, ошкуренную деревянную плашку, видимо, обрезок от какой-то поделки Ролза. Размером с половину детской ладони. Сойдёт. Теперь нужно что-то колюще-режущее. Брать кухонный или охотничий нож нельзя. Слишком большие и тяжёлые для его маленьких ручек, можно не рассчитать силу в темноте, да и кровь на лезвии Риса или Ролз заметят сразу. Андрей пошарил в корзинке с отцовскими инструментами и нашёл костяное шило для вырезания на глине. «Вот то, что нужно», — пощупав и покрутив инструмент в руках, вынес он вердикт. Он сел на пятую точку у самой печи, где было темнее всего. «Придётся влить немного энергии, чтобы активировать вязь. Совсем капельку. Только чтобы руны заработали». Андрей зажал плашку в левой руке. Правой взял костяное шило. Прижал остриё к подушечке большого пальца левой руки и, задержав дыхание, с силой надавил, пуская кровь. Тело рефлекторно дёрнулось от острой боли, но Андрей даже не скривился. Только стиснул зубы, сцеживая набухающую алую капельку. Не теряя времени, он прижал окровавленный палец к деревянной плашке и начал выводить линии базовой матрицы Сокрытия. В темноте он не видел нихрена, полагаясь исключительно на тактильные ощущения. Точка в центре. Три расходящихся спирали. Замыкающий круг. Перекрытие. Когда рисунок был готов, Андрей закрыл глаза. «А теперь — самое сложное. Не взорваться к херам собачьим». Он потянулся к тому бушующему океану маны внутри себя. Ему нужна была всего одна капля. Одна искра, чтобы замкнуть контур. Он осторожно, словно пинцетом, отщипнул крошечную частицу энергии и направил её по каналам левой руки прямо в окровавленный палец. Кровь на дереве на секунду тускло блеснула синевой, вспыхнула, как тлеющий уголёк, и впиталась в древесину, оставляя лишь тёмно-бурый, несмываемый след. — Ха! — на мгновение забывшись, хохотнул Андрей и тут же закрыл себе рот руками. И шумно выдохнул, чувствуя, как по лбу градом катится пот. Сработало. Он поднёс плашку к груди. И в то же мгновение давящий, низкочастотный гул маны, который он чувствовал внутри себя, стал тонюсеньким. Словно надрывно орущему человеку в рот запихнули кляп, что слышно стало лишь мычание. Резерв никуда не делся, он всё так же распирал его изнутри, но вовне просачивался жалкий ручеёк. «Балдёж», — он улыбнулся. Найдя обрывок бечёвки, он шилом проделал отверстие в плашке, и продел бечёвку вовнутрь и повесил этот эрзац-амулет себе на шею, спрятав под рубаху. Плашка приятно холодила грудь и приносила невероятное облегчение. Высосав кровь из ранки на пальце, он старательно зачитстил место преступления и бесшумно тронулся к двери ведущей во двор. Андрей замер у входа и прислушался. За стеной послышалось ровное дыхание Ролза и тихое, еле слышное сопение Рисы во сне. Никто не проснулся. Андрей на ощупь отодвинул засов(спасибо бате, что не ленясь смазывал железки) и выскользнул во двор. Ночь была ясной и безветренной. А над головой огромное, усыпанное чужими, незнакомыми созвездиями, создающими эффект глубины и необъятности, чёрное небо, которые Андрей до сих пор не мог видеть без внутреннего экзистенциального восторга. «Совсем иной мир и другие правила». Эта мысль за четыре года успела потерять всю свою остроту и просто осела на глубину сознания, как тяжёлый камень на илистое дно, но иногда, вот как сейчас, когда он стоял босой, задрав голову к чужому небу, поднималась на поверхность. Воздух щипал кожу, и Андрей мгновенно покрылся мурашками. Но он не стал обхватывать себя руками, а полностью отдался этому морозному ощущению, прикрыв веки и вздохнув полной грудью. А вокруг слышался стрёкот ночных насекомых, лёгкий шелест травы и далёкий, тоскливый крик какой-то птицы со стороны леса. И тут, на самой грани восприятия, он уловил ещё кое-что. Где-то на самой периферии сознания. Как будто что-то немыслимо огромное, колоссальное и тяжёлое медленно, со скрипом ворочалось далеко за горизонтом. Под землёй, под небом — везде и нигде одновременно. От этого ощущения волосы на затылке встали дыбом, а во рту мгновенно пересохло. Андрей нахмурился и ментально потянулся к этому давлению, пытаясь его ухватить, разглядеть, понять природу неизвестного. Но оно ускользнуло из его ментальных рук и растворилось в ночи, как дым от задутой свечи. Осталось только лёгкое ощущение тревоги. «Что это, блядь, такое было?..», — потеряно спросил он, невольно сжав кулаки. Он простоял на крыльце дома ещё, унимая приятную дрожь от холода и пытаясь поймать это ощущение снова. «Может… показалось? Или нервы шалят после истощения? А может, что и нет и всё сразу… — Андрей потёр саднящую грудь. — Надо бы оставить зарубку в памяти и отслеживать любые изменения». Прозябнув окончательно, он бесшумно вернулся в дом и тщательно задвинул засов. Забравшись на постель, Андрей обнаружил, что Сильфи за время его короткого променада снова раскинулась морской звездой, оккупировав почти всю кровать. Он беззвучно вздохнул, осторожно пододвинул тельце сестры к стене, лёг на спину, укрылся одеялом и удивительно быстро заснул.

***