Глава 20. Воспоминания.

Сильфиетта стояла неподвижно ещё несколько ударов сердца, глядя вслед удаляющейся спине главаря и прислушиваясь к тишине подворотни. Не вернётся ли, не притаился ли за углом? Но нет, когда последний отзвук его шагов за углом бесследно растворился в утреннем шуме просыпающейся Шарии, она протяжно и глубоко выдохнула. Пальцы подрагивали, но не от усталости и не от холода, а потому, что мана, клокотавшая внутри, всё ещё гудела в мышцах тугим, горячим потоком, и тело не желало отпускать это хищное и готовое к следующему рывку состояние. Она несколько раз резко сжала и разжала кулаки, сознательно загоняя ману обратно, вглубь каналов. Тело сопротивлялось и не хотело возвращаться к обычному состоянию, каждая клеточка её тела протестовала против того, чтобы становиться слабее, медленнее. Ингвар предупреждал об этом, говорил, что напитать тело маной — легко. Гораздо сложнее потом сказать телу: «хватит». Потому что телу нравится быть сильным. И оно запоминает это состояние и начинает хотеть этого снова и снова. Тогда она не понимала этого, но теперь осознавала слишком отчётливо. С каждым разом, когда она прогоняла ману через мышцы, нервные окончания и сухожилия, выходить из этого состояния становилось сложнее. И неприятнее. Ощущение такое, будто снимаешь тёплую шубу на морозе и стоишь голой на сильном леденящем ветру. Пальцы наконец перестали дрожать. Сильфиетта медленно выдохнула через нос, и повернулась к мальчишке. Тот так и сидел и, вжавшись спиной в стену, подтянув колени к груди и обхватив голову руками, мелко, часто дрожал. То ли от холода, то ли от боли, то ли от страха, а скорее всего от всего разом. Из-под скрещённых на затылке пальцев виднелась макушка в крови. Он не поднимал головы и не издавал ни звука, словно надеялся стать невидимым, если будет достаточно тихим. Сильфиетта тихонько и плавненько присела перед ним на корточки, стараясь не делать резких движений и не нависать. Как когда-то садился братик, когда она, ещё совсем маленькая, пряталась за поленницей после того, когда впервые осмелилась выйти за границы их домика в Буэне совсем одна. Вся в синяках, с грязью в волосах, с разбитыми коленками. Он никогда не хватал её и не тащил. Просто был рядом и ждал, когда она выплачется. И разговаривал шёпотом, словно с испуганным зверьком, пока она сама не высовывалась из своего укрытия. — Эй, — тихо позвала она, стараясь, чтобы голос её звучал мягко, хотя горло ещё саднило от не до конца схлынувшей злости. Мальчишка вздрогнул и скрючился ещё сильнее, не убирая рук от лица. — Не бейте… пожалуйста… я всё отдам… — хрипло прошептал он. — Тише… — проговорила Сильфиетта негромко, понизив голос настолько, насколько могла. — Всё кончилось. Они больше тебя не тронут. Мальчишка не шевелился, но потом, с опаской поднял на неё взгляд. И Сильфиетта стиснула зубы и сжала губы от вида изуродованного побоями лица. — П-п-правда?.. — с затаённой надеждой, тихо и надломлено просипел он. Сильфиетта уверенно ему кивнула. — Я выплатил твой долг, до единой монетки. Твоя семья больше никому не должна. Если кто-нибудь скажет обратное — придёшь к воротам Академии и спросишь меня. Мальчишка вздрогнул, затаив дыхание. Его единственный видящий глаз распахнулся в удивлении так широко, что, казалось, сейчас вылезет из орбит, а нижняя губа, рассечённая и вспухшая, сильно задрожала от сдерживаемых слёз. Он посмотрел на Сильфиетту так, словно та заговорила на чужом, несуществующем языке, а детский, измученный разум просто отказывался переваривать услышанное. В трущобах Нижнего Города так не бывает. Здесь за медяк могли перерезать глотку и даже не почесаться, а мысль о том, что кто-то просто так отдал целое состояние за чужую жизнь, ломала его картину мира. Разбитые губы шевельнулись, пытаясь сказать хоть что-то, но из горла раздался влажный хрип. Ребёнок закашлялся и из его рта вместе с тяжёлым кашлем пошла кровь, что свидетельствует о серьёзном повреждении грудной клетки и лёгких. — Ничего не говори, — попросила Сильфиетта, стягивая кожаные перчатки. — И дай мне осмотреть тебя. Я залечу твои раны, будет тепло, и немного покалывать. Договорились? Мальчишка покосился на её мозолистую ладонь. Дёрнулся. Но потом, нерешительно закивал и медленно опустил руки с головы. Вздохнул и тут же согнулся, зашипев сквозь стиснутые зубы, прижав ладонь к рёбрам. Сильфиетта осторожно, почти что невесомо ощупала и осмотрела его тело. Увиденное вызвало в ней гнев. Всё тело ребёнка было в свежих чёрно-красных и лиловых кровоподтёках, которые наслаивались на старые, на нём живого места не осталось. — Б-больно… — выдохнул он, когда эльфийка слегка коснулась его левого бока. — Тш-ш, знаю… — тихо сказала она. — Сейчас станет полегче, только потерпи. «Нужно было вас всех убить», — тихо процедила сквозь зубы Сильфиетта, посмотрев колким взглядом на валяющиеся тела бандитов. А затем прикрыла веки и аккуратно положила свои руки мальчику на макушку. Грязные, слипшиеся от засохшей крови волосы были жёсткими на ощупь. Мана послушно потекла из её ладоней мягким зелёным потоком. Просачивалась сквозь нервы и кожу, как тёплая вода, впитываясь в иссохшую землю. Мальчишка вздрогнул и втянул воздух сквозь зубы, инстинктивно дёрнувшись от прикосновения, но тут же обмяк, почувствовав тепло вместо ожидаемой боли. Его пальцы, вцепившиеся в собственные колени до белизны в костяшках, чуть разжались. — Дыши ровно, — тихо попросила Сильфиетта. То была магия исцеления, которую она довела до уровня Ингвара, ещё там, в Буэне, в последние месяцы перед той кошмарной катастрофой… Когда ей исполнилось девять, тётушка Зенит сказала, что у неё талант к магии исцеления. И целительством она занялась совсем неслучайно, пойдя по стопам брата, устроившись в лекарскую по своему желанию, без чьего-либо приглашения и уговоров, просто потому что Ингвар уже работал там каждый день, а она не хотела быть бесполезной обузой. Когда Аргус увидел маленькую эльфийку с решительным взглядом на пороге, он крякнул, почесал затылок и вопросительно посмотрел на Ингвара. Тот пожал плечами и сказал, что она упрямая, и если прогнать, то всё равно придёт завтра. Старший лекарь на этот раз крякнул одобрительно, и молча впустил её внутрь. Аргус был кряжистым мужчиной с натуральными медвежьими лапами и удивительно мягким голосом. Он не был магом, зато руки у него были золотые: ставил кости в правильное положение, зашивал рваные раны, вправлял вывихи, варил отвары и мази из местных трав, знал, какой корешок от жара, а какой — от гноя. Он был авантюристом и помогал своим компаньонам, а потом поселился в Буэне, когда ноги стали подводить, и устроился в открытую тётей Зенит лекарскую. И поначалу Сильфиетте было очень страшненько. До тошноты, до дрожи в пальцах, и первое время она просто стояла у стены, вздрагивая от каждого стона или крика. Потом несмело начала помогать Ингвару и старшему лекарю Аргусу, когда те принимали односельчан, подносила инструменты, лекарства, воду и повязки, а братик делился с сестрой всем, что узнавал во врачевательском деле. Но потом мирная и по-своему тихая жизнь в Буэна подошла к концу. Тогда участились нападения магзверей со всей округи, словно что-то выгоняло их с привычных насиженных мест, и мужчины и юноши деревни под руководством отца Руди, вооружённые чем попало, сражались с ними и возвращались изломанными и изодранными, а некоторые не возвращались вовсе. Она помнила тот день, когда дверь в лазарет с грохотом распахнулась, и вовнутрь внесли сразу троих мужчин, которым не повезло напороться на стаю магзверей. Первого несли дети на самодельных носилках, и он хрипло и надсадно кричал в агонии. Его левая нога ниже колена была раскурочена, из лохмотий рваной плоти торчала надломленная белая кость и по помещению разносился отчётливый тошнотворный медный запах крови. И в тот момент желудок маленькой эльфийки мгновенно вывернуло наизнанку. Мир перед глазами качнулся, она отшатнулась, согнулась пополам, и её неудержимо вырвало в пустое деревянное ведро, сиротливо стоявшее в углу. Второму мужчине по лицу наискось прошлась когтистая лапа магзверя, от виска до подбородка, и кусок кожи, содранный широким лоскутом, свисал окровавленной тряпкой, обнажая плоть, но тот сидел неподвижно и упрямо, только мычал сквозь зажатую челюстями палочку, пока Зенит, побелев от напряжения, склонялась над ним и проговаривала нараспев заклинания исцеления, чтобы срастить ткани. А господин Аргус стоял напротив, промокая кровь тряпицей и удерживал тот самый лоскут кожи на месте, прижимая пальцами, чтобы Зенит смогла его прирастить. Третьим был немолодой, широкоплечий мужчина с добрым обветренным лицом, которого звали Эрик. Сильфиетта хорошо его знала. Он был одним из немногих в Буэне, кто никогда не смотрел на неё с братом с пренебрежением или брезгливостью. Он здоровался первым, широко улыбаясь, иногда угощал их мочёными яблоками из своего дома, весело подмигивая, а однажды оттаскал за уши деревенских пацанов, которые швыряли в неё грязью. Но теперь он лежал на мокрых, пропитанных насквозь носилках, а из его горла вырывались лишь страшные, булькающие хрипы. Магзверь распорол его от самого живота до ключицы. Из длинной, чудовищной раны, ритмичными толчками, в такт слабеющему сердцебиению, хлестала густая алая кровь. Несколько перемазанных с ног до головы подростков отчаянно пытались зажать рану свёрнутыми в комок рубахами, уже насквозь промокшими. И тут Эрик вдруг открыл глаза. Его мутнеющий взгляд заскользил по потолку и вдруг остановился на Сильфиетте. В этих глазах не было паники. Только странное, пугающее спокойствие. Его посеревшие губы дрогнули, попытавшись сложиться в ободряющую улыбку. И эта кривая, измученная улыбка на полумёртвом лице показалась Сильфиетте страшнее любого крика. Тогда её разум отчаянно отказывался это принимать. Почему хорошие, добрые люди должны погибать так… мучительно? Ведь так не должно быть! — Отойдите все! — раздался резкий голос Ингвара. В нём не осталось ни капли привычной насмешливой лёгкости. Дети, державшие Эрика, отпрянули. Ингвар рухнул на колени прямо в лужу крови у носилок. Сильфиетта увидела, как лицо брата мгновенно окаменело, скулы заострились, а во взгляде появился тот самый жуткий, пугающий прищур. В такие моменты весь остальной мир для него просто переставал существовать. Его руки засияли тусклым, но плотным голубоватым светом маны. Он погрузил их прямо в зияющую рану, пытаясь пережать её и заставить плоть срастаться, вливая свою энергию широким, грубым потоком. Лоб Ингвара мгновенно покрылся крупными каплями пота, дыхание стало частым и рваным. Рана была слишком обширной. — Сестрёнка, — позвал Инг, не поворачиваясь. — Помоги. Она не осмелилась подойти. Ноги не слушались. Поджилки тряслись, а взгляд был прикован к пульсирующей жуткой ране, и к рукам Ингвара, которые были по локоть в чужой крови, светясь тусклым, неровным голубоватым потоком маны и вливаясь в тело мужчины. Сильфиетта увидела, как мана полилась из его ладоней густым потоком — куда мощнее, чем обычно. Он вкладывал всё. Его лицо побелело, а дыхание стало частым и рваным. — Сильфи! — хрипло рявкнул он, от чего Сильфи нервно дёрнулась. — Мне не хватает маны. Зенит занята, Аргус тоже. Помоги мне. Она сделала шаг на негнущихся ногах, потом второй. Они двигались будто сами, а разум кричал, чтобы она остановилась, развернулась и убежала, подальше от этого запаха, от этих криков и стонов. — Положи руки вот тут… и тут, — хрипло скомандовал Ингвар, указывая перепачканной кровью рукой на края раны. — И направляй ману внутрь. Медленно и ровно. Хорошо? Сильфиетта судорожно сглотнула вязкую слюну и кивнула. Её дрожащие пальцы потянулись к ране. Но стоило коже коснуться горячей, скользкой крови, как девочку передёрнуло. Она зажмурилась, отчаянно желая одёрнуть руки. Запах смерти забивался в нос, оседая на языке тошнотворной горечью. Она не могла сосредоточиться из-за страха. — Сильфи, не смотри на рану, — раздался над самым её ухом голос брата. Внезапно он зазвучал до странности мягко и спокойно. Ингвар не кричал, не паниковал, хотя его руки были по локоть в чужой плоти, а на его белой рубашке и тканевой маске расползались бурые пятна. — Закрой глаза и сосредоточься на моём голосе, кнопочка, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Глубоко вдохни через нос. И медленно выдохни через рот. Давай. Вместе со мной. Сильфиетта послушно закрыла глаза и втянула носом воздух, пахнущий смертью и потом. — Умничка. Ещё раз. А теперь потянись к тому теплу внутри себя. Помнишь, как мы тренировались у реки? Направляй ману в ладони. Сюда, вглубь. Чувствуешь?.. Молодец. Заткни самые большие разрывы. Я займусь остальным. Она держала ладони на жутком увечье, пытаясь удержать хлюпающую кровь, глотая слёзы и борясь с тошнотой. Запах железа забивался в нос. А потом, когда руки окончательно онемели от напряжения, а Эрик начал затихать, тая на глазах, внутри неё что-то оборвалось и щёлкнуло. Отчаянное желание спасти этого доброго человека, который защищал её от хулиганов и угощал, вырвалось наружу. Сильфиетта потянулась к тому тёплому источнику внутри себя, как учил брат на тренировках, и направила его в ладони. Мягкий, изумрудно-зелёный свет пробился сквозь её перепачканные кровью детские пальчики. Её мана была тёплой, словно летнее солнце, и невероятно послушной. Под её руками рваные, пульсирующие края плоти вдруг дрогнули и начали медленно, словно нехотя, стягиваться друг к другу. — У тебя получается! Умничка, Сильфи! — сквозь плотно сжатые зубы одобрительно процедил Ингвар. — Поднажмём! Ещё немного… Их мана сплелась воедино. Энергия братика была гуще, мощнее и… увереннее. Она синим свечением обволакивала тело Эрика, как тяжёлое шерстяное одеяло, совершая настоящее чудо, подхватывая магическую энергию сестры и помогая той, затягивать разрывы, прижимая края, восстанавливая то, что ещё можно было восстановить. Ингвар брал на себя всю самую тяжёлую работу, выжигая свой резерв. Его лицо приобрело землистый оттенок, и от напряжения на висках набухли вены. Сильфиетта потеряла счёт времени. Существовала только темнота перед закрытыми глазами, голос брата и тяжёлое дыхание. И затем дыхание Эрика изменилось. Оно перестало быть булькающим и прерывистым. Мужчина перестал слабо метаться в бреду, грудная клетка начала вздыматься ровно и глубоко. Серое, мертвенное лицо постепенно налилось слабым румянцем, а пальцы, судорожно вцепившиеся в края носилок, расслабленно разжались. Казалось, что борьба за его жизнь длилась целую вечность. — Всё… — выдохнул Ингвар так тихо, что Сильфиетта едва расслышала. — Можешь отпускать. Сильфиетта распахнула глаза. Свечение погасло. Эрик уснул крепким сном, а чудовищная рана затянулась, оставив после себя лишь свежий, багровый рубец на всю длину туловища. Ингвар попытался подняться. Его сильно шатнуло. Он опёрся ладонями о край ближайшего тумбочки, тяжело дыша. Под его глазами залегли чёрнющие синяки, губы побелели, а пальцы мелко подрагивали, как у старика. Облизнув пересохшие губы, он на мгновение прикрыл глаза. Его качнуло сильнее, колени предательски подогнулись, но он удержался, вцепившись в столешницу, на которой стоял кувшин с водой. Когда он открыл глаза, в них плескалась такая донная усталость, что Сильфиетте стало по-настоящему страшно за брата. Вырвав из себя столько маны, он на ноги-то встал лишь на одном лишь голом упрямстве. Повернув голову и посмотрев на сестру, уголки его губ дрогнули в измотанной и бледной улыбке. — Ты… молодец, сестрёнка, — хрипло проскрипел Инг. — Без тебя бы… я бы не вытянул… Сильфиетта посмотрела на свои руки. Они были в крови от пальцев до локтей, что начала сохнуть и темнеть, а ладони горели огнём и одновременно немели, словно она держала их в ледяной воде. Желудок снова скрутился в тугой узел, и к горлу подступил тошнотворный ком, но Сильфиетта стиснула зубы и удержала мерзкий позыв. Измученно встав с пола, она потопала на негнущихся ногах к тазу с водой, что стоял на табурете у стены, и погрузила в него руки. Вода вмиг окрасилась в мутно-бурый цвет. Сильфиетта яростно поласкала ладони друг о друга, но засохшая корка забилась под ногти и не желала смываться. Она тёрла и тёрла, а руки всё равно оставались грязными, и ей казалось, что кровь никогда с них не сойдёт. Позади молча подошёл братик, осторожно вынул её руки из таза и стал бережно вытирать их сухой тряпицей, палец за пальцем, а потом опустился перед ней на одно колено, так странно, так по-взрослому, что Сильфиетта даже перестала всхлипывать, заглянул снизу вверх в её зарёванное лицо и тихо произнёс: — Первый раз всегда самый тяжёлый, сестрёнка. Но ты не убежала и не отвернулась, хотя могла… Ты гораздо смелее и сильнее, чем сама думаешь. И я горжусь тем, что ты — моя сестра, Сильфи. И его улыбку Сильфиетта запомнила навсегда. В ней не было ни хвастовства, ни дразнилки, ни смущения. Просто мягкая и тёплая улыбка и эта гордость в его глазах, что плескалась через край и иногда казалась Сильфиетте слишком взрослой для братишкиного лица. Она не понимала, почему так. Но от этого взгляда что-то дрожало у неё в груди и хотелось разрыдаться. Ингвар обнял её одной рукой, положив ладонь на её затылок и начав размеренно гладить. Она ещё долго стояла так, дрожа всем телом и сдерживая всхлипы, и слушала его ровное дыхание, пока собственная дрожь не утихнет… ***