Третья часть

      — Только одна комната? — бессмысленно повторяет ведьма.       Когда она говорила Малфою, что не станет делить с ним комнату, она имела в виду именно это. Одно дело — жить в хижине втроем с Сабиной, которая служила буфером между ними. Совсем другое — спать наедине с ним в одной комнате.       — Предупреждение о шторме получили ещё вчера, — с извиняющимся видом объясняет служащая. — Гости, которые должны были уехать сегодня утром, остались, чтобы переждать бурю.       Гермиона краем глаза бросает взгляд на Драко. Тот умудряется смотреть куда угодно, только не на неё. Решение он, видимо, оставляет за ней, что, учитывая обстоятельства, не особо имеет значения.       Она беспомощно оборачивается к входной двери. Невероятно, но за те несколько минут, что они стоят здесь, буря словно усилилась. Снаружи сплошная белая стена.       Гермиона прочищает горло. Одна комната — это нормально. И только на одну ночь. Вынужденная близость ничего не значит, если лишить её интимного окраса и двоякого значения.       Раз Малфой, очевидно, собирается просто стоять на месте, застыв, как деревянная доска, и ничего не предпринимать, Грейнджер говорит:       — Мы возьмём её.       Служащая кивает.       — Я полагаю, вы оплачиваете всю ночь, а не по часам?       На щеках Гермионы вспыхивает румянец.       — О, мы не… — начинает она, но в этот момент Малфой огрызается:       — Конечно, на всю ночь. Куда, по-вашему, мы пойдём через несколько часов?       Администратор снова кивает, не обращая на него внимания, будто такие разговоры с гостями у неё происходят каждый день.       — Без проблем, сэр. Кухня ещё открыта, так что если захотите что-нибудь заказать, мы приготовим.       Гермиона перестаёт слушать, пока они разбираются с оформлением. В голове у неё кружится одна и та же мысль: с чем ей придётся столкнуться совсем скоро? Она следует за ним, когда Драко поднимается по скрипучей лестнице к их комнате, молча открывает дверь, избегая её взгляда, и пропускает вперёд.       Грейнджер заходит в номер первая и резко замирает. Она почти физически ощущает, как Малфой тоже останавливается в дверном проёме.       Как и ожидалось, кровать здесь только одна — и на удивление маленькая. Гермиона не может заставить себя на неё посмотреть во второй раз.       — Я буду спать на полу, — хрипло произносит Драко. Он не отходит от неё ни на шаг.       — Да, хорошо, — отвечает Гермиона. Её голос срывается на писк. На него она тоже не может поднять глаза.       Комната погружается во тьму.       Она резко вскидывается, задыхаясь. Малфой сквозь зубы ругается. Они застывают в слабом свете, пробивающемся через окно, и смотрят друг на друга, не понимая, что происходит.       — Свет погас, — выдыхает она, чувствуя себя идиоткой.       — Да, — шепчет он, выглядя не менее дезориентированным.       — Свечи.       — Что?       — У них, наверное, есть запасные свечи внизу.       Драко растерянно моргает.       — Точно. — Он выпрямляется. — Свечи. Я схожу за ними.       И уходит быстрее, чем она успевает произнести его имя, тихо закрывая за собой дверь.       Гермиона так и остаётся стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Лишь через несколько секунд она приходит в себя, снимает тяжёлую промокшую насквозь от снега мантию, и заходит в крошечную ванную, примыкающую к комнате. Ей приходится оставить дверь приоткрытой, чтобы впустить немного света. Она сбрасывает одежду, включает скрипучий душ и заходит под струи воды ещё до того, как Малфой успевает вернуться.       Ведьма протяжно вздыхает и поднимает лицо, чтобы насладиться тёплым потоком. Ей кажется, будто она постарела на тысячу лет: мышцы напряжены, ноги болят и подкашиваются. Война всегда требовала слишком многого, но сейчас всё стало немыслимо тяжелее. Она боится, что когда всё закончится, от них самих, тоже ничего не останется.       Она выходит в спальню, волосы ещё мокрые после прохладного душа, — и в тот же миг дверь со стуком распахивается. Заходит Малфой, неся поднос, и зажав под мышкой четыре свечи.       — Свет пропал во всём здании, — говорит он, ставя поднос на кровать. — Сказали, что вряд ли появится в ближайшее время.       — Ну и ладно, — отвечает Грейнджер, переминаясь с ноги на ногу. — Я в любом случае лягу спать. — Она кивает в сторону ванной. — Там душ, если хочешь. Вода не очень горячая, но хоть немного согреет.       Драко кивает, берёт одну свечу и закрывает за собой дверь в ванную.       Гермиона зажигает и остальные свечи: одну ставит на подоконник у изголовья кровати, две другие расставляет по углам комнаты. Они отбрасывают мерцающий золотистый свет и танцующие тени, наполняя пространство мягкой, убаюкивающей атмосферой. Она забирается на кровать, обхватывает колени руками и упирается в них подбородком.       За окном завораживающе падает снег. Из ванной доносится тихое журчание воды. Если её расчёты верны, через три дня наступит Рождество. Они должны были аппарировать в Ньюкасл сегодня, но из-за задержки прибудут туда завтра. А значит, у неё есть два варианта: либо заглянуть в дом на площади Гриммо прямо во время рождественского ужина, который Орден устраивает для детей, чтобы поддержать их дух, либо вовсе пропустить праздник с друзьями и провести его с Малфоем.       Сердце болезненно сжимается. Она не может понять, что чувствует при мысли о любом из этих исходов.       Драко возвращается в комнату, и Гермиона поворачивает голову в его сторону. Его волосы мокрые, и когда он проводит пальцами по ним, они на мгновение вздымаются, преодолевая собственный вес, но тут же снова падают на лоб. Ей хочется достать ножницы и обрезать эти непослушные пряди — просто чтобы облегчить волшебнику жизнь. Одновременно ей хочется провести по ним руками: сначала мягко, почти ласково, а потом — резко, требовательно.       Она сглатывает, потрясённая жаждой, закипевшей в её собственных мыслях. Хорошо, что он понятия не имеет, что сейчас творится у неё в голове.       — Ты не ела? — спрашивает Малфой.       — Я ждала тебя.       Он хмурится.       — Я не голоден.       — Не надо врать. — Грейнджер снимает крышки с блюд — под ними оказывается рагу неизвестного происхождения. — Иди и ешь.       Малфой колеблется, но потом садится рядом с ней на кровать. Он устраивается на самом краю, будто боится, что, чуть двинувшись в её сторону, рискует свалиться.       Они едят молча. Гермиона время от времени краем глаза бросает на него взгляд, внимательно наблюдая. Малфой делает вид, что не замечает, но губы у него сжаты, а взгляд упорно устремлён в пол.       Как только пауза затягивается дольше, чем её внутренняя тревога способна вынести — отсчитывая каждую секунду, — она тут же нарушает тишину:       — Что ты обычно делаешь на Рождество?       Драко хмурится.       — Не знаю. Давно ничего не делал.       Конечно. Она и забыла: его никогда не приглашали на рождественские ужины.       — Чем ты занимался раньше? — спрашивает она.       — Раньше?       — До войны.       Он пожимает плечами.       — Как обычно, наверное. Ужин, подарки.       Гермиона кивает.       — Мы занимались одним и тем же.       Малфой ничего не отвечает. Она обхватывает себя за плечи и, прикусив уголок нижней губы, ловит в себе жгучее желание — не дать этой ночи оборваться так быстро.       — Что ты будешь делать, когда война закончится?       — Уеду. — Судя по его тону, он думал об этом уже много раз.       — О, — тихо произносит она. — Ты не хочешь остаться, когда мы победим?       Он хмыкает, всем видом давая понять, что её вопрос, пожалуй, самая невероятная глупость из всех, что ему доводилось слышать.       — Если мы победим…       — Когда, — поправляет Гермиона.       — Если, — продолжает он, упорно избегая её взгляда, — мы победим, то я не представляю себе мира, в котором после этого сто́ило бы жить.       — Это будет мир, за который мы боремся.       Он долго смотрит на неё.       — Ты борешься за то, чтобы жить в нём, Грейнджер. А я — чтобы выбраться из него.       По какой-то причине его ответ её раздражает. Ей невыносима мысль, что в конце концов его здесь не будет — что он исчезнет, а она останется. Ей не нравится, что после всего у него не будет ни одной причины колебаться, оборачиваться или задумываться.       — И куда именно ты отправишься, чтобы сбежать от этого всего?       Малфой смотрит в окно — на снег, который по-прежнему падает без остановки.       — Куда-нибудь далеко. Туда, где бывает и холодно, и жарко, и тепло — всё вперемешку. Мне нравятся времена года. Я хочу видеть, как листва меняет цвет. Жить у воды и в горах. Уединиться среди деревьев. О хижине мечтаю.       Поражённая, Гермиона смотрит на него. Она совсем не ожидала такого ответа — этой тихой, почти безмятежной мечты, которая сама по себе казалась ей восхитительной. И уж тем более не ожидала в его словах такой искренности.       — Ты хочешь побыть один.       Его взгляд скользит по ней.       — А с кем ещё мне быть?       В его глазах — вызов. Вопрос, на который может ответить только она. Гермиона не отводит глаз, отказываясь так легко сдаваться.       — Выбирай, кого хочешь, — говорит она, ставя тарелку на поднос. — Тебе не придётся быть одному.       — Сомневаюсь, что кто-то захочет жить с Пожирателем Смерти, — язвительно бросает он.       — Ты больше не Пожиратель Смерти. Ты был Пожирателем Смерти, а теперь — бывший Пожиратель, который помогает члену Ордена вернуться в безопасное место.       — Семантика.       — Семантика важна, — огрызается она.       Малфой приподнимает бровь — и выглядит при этом почти забавно.       — Для кого? Для тех, кто меня хочет? За моей дверью, по-твоему, очередь из желающих трахнуть меня?       — Боже правый, — бормочет Грейнджер, чувствуя, как по шее разливается жар.       — Давай, — подначивает он, откидываясь на руки. — Назови хотя бы одно имя.       Гермиона стискивает зубы, раздражаясь без всякой причины.       — Ты можешь быть кому-то нужен, Малфой. Кому-то, кто обожает хорьков. Или кому-то, кто считает, что грубые мальчишки с острыми языками и невероятно высокомерными сердцами всё же заслуживают шанса.       Драко кивает.       — Значит, вымышленный человек, рождённый в огромной голове Гермионы Грейнджер.       — Моя голова не огромная, — фыркает она.       Он лениво машет рукой в сторону её волос.       — Твоя грива создаёт впечатление обратного.       Гермиона недовольно щурится.       — Вообще-то, меня совершенно не волнует, кому ты будешь нужен после войны. И уж точно всё равно, останешься ли ты здесь или уедешь жить отшельником в джунглях, окружённый обезьянами…       — Звучит как рай.       — Если захочешь поселиться в пещере посреди пустыни, меня это тоже не касается, Малфой, — продолжает она, резко отталкивая поднос — сильнее, чем собиралась. — Меня ничего не волнует. Ты мне вообще не интересен. И я устала от этого разговора.       Драко смотрит на неё, сверкая глазами.       — Я тоже устал.       — Отлично. Пора спать.       — Прекрасно, — бросает он.       — Прекрасно, — отвечает Гермиона.       Волшебник пристально смотрит на неё, странно раздражённый, и Грейнджер кивает в сторону пола, убеждая саму себя, что ей всё равно, поймёт он или нет.       — Твоя кровать готова, Малфой.       Он закатывает глаза, встаёт, берёт поднос и отставляет его в сторону.       — Только не задуши меня во сне, Грейнджер. У этого, видите ли, бывшего Пожирателя Смерти ещё куча дел: доставить тебя обратно, загладить вину… и, судя по всему, поиметь кого-нибудь.       Гермионе хочется, чтобы пол провалился и унёс его прочь. Она швыряет в него вторую подушку, и он ловит её, бросая на пол.       — Не подавай мне идей, Малфой. Я и так на грани, а ты сейчас — лёгкая мишень.       Драко ворочается, пытаясь найти на полу хоть какое-то удобное положение.       — Просто держи руки при себе, Грейнджер, и всё будет в порядке.       — Как будто я…       — Что?       — Неважно, — ворчит Гермиона и снова укладывается на матрас. Она натягивает тонкое покрывало на плечи и смотрит в чёрноту потолка.       Малфой больше не говорит ни слова. В комнате воцаряется тишина — та, что пугает. От каждого стука труб и резкого воя ветра снаружи она только растёт, становится гуще и плотнее. Гермионе кажется, что стоит ей вдохнуть чуть громче — и это прозвучит как крик.       Проходит несколько минут, и она начинает дрожать — одеяло почти не греет. Она смотрит на сгорбленную фигуру Малфоя на полу, и от чувства вины у неё во рту становится горько. Грейнджер тут же одёргивает себя за то, что ей вообще стало не всё равно, — но и это чувство тут же меркнет, когда она понимает: на самом деле она не желает ему страданий. Пусть он и отъявленный наглец, а боль в шее, возможно, осадила бы его спесь.       Гермиона проводит языком по зубам.       — Малфой? Ты не спишь?       — Нет.       Она резко вдыхает и, не переводя дыхания, выпаливает:       — Тебе не обязательно спать на полу.       Драко застывает.       Гермиона продолжает, надеясь, что её слова звучат непринуждённо и без намёка на что-то большее:       — Ты можешь переночевать на кровати.       Проходит целая вечность, прежде чем он отвечает. Тихо, почти осторожно спрашивает:       — Почему?       Чёрт бы его побрал — зачем он всё усложняет в сотню раз?       — Потому что здесь холодно, а на полу, уверена, ещё холоднее, Малфой. Я не настолько жестока, чтобы заставлять тебя спать на полу в такую погоду.       Кажется, он размышляет над её словами, перебирая их в уме.       Она нервно облизывает губы, глядя, как он всё ещё не встаёт с пола, и тихо добавляет:       — Мне тоже холодно.       Драко медленно поднимается, выпрямляется во весь рост и подходит к кровати с подушкой в руках.       Гермиона замирает, когда он неуклюже забирается под одеяло рядом с ней.       Кровать пружинит под его весом, и она чувствует, как он подаётся вперёд — стараясь не коснуться её и не сделать лишнего движения.       — Я…       — Да, — вздыхает она. — Всё в порядке.       Гермиона переворачивается на бок, пряча сложенные руки под голову. Даже не глядя на него, она знает: Драко напряжён как тетива — будто готов в любую секунду вскочить с кровати, если она осмелится к нему приблизиться.       Сознание болезненно цепляется за каждое место их соприкосновения, за то, как его тело ложится вдоль её, и от этого по коже пробегает дрожь — нервные окончания вспыхивают, будто их подожгли изнутри.       Кровать кажется одновременно невыносимо тесной и пустынно широкой — из-за всех тех промежутков между ними, где тела ещё не касаются друг друга.       Она твердит себе, что это правильно — делить кровать. Тепло, исходящее от него, просто блаженство. Ей кажется, он вот-вот уснёт. И она тоже — в любую секунду. Тогда уже не будет иметь значения, что они лежат вместе. Но он не спит. Его дыхание — по-прежнему сдержанное и напряжённое.       Зная, что в таком случае и сама не уснёт, Грейнджер задаёт единственный вопрос, который не давал ей покоя всё это время:       — Почему ты пришёл за мной?       Малфой отвечает не сразу. Время тянется так долго, что она почти решает: он и вправду уснул.       Но потом он всё же говорит:       — Они сказали, что ты умерла.       — Да, мы уже обсуждали это, — отвечает Гермиона, стараясь придать голосу лёгкости, хотя горло снова сжимает от боли. — Жаль разочаровывать.       Она чувствует, как он качает головой, ворочаясь на подушке.       — Я не поверил.       Это заставляет её задуматься. Она переворачивается на спину, и тонкая пропасть между ними будто вымерзает — пустая, холодная, как могила.       — Почему?       — Я не знаю, — искренне отвечает он. — Для меня не имело смысла, что ты можешь умереть так внезапно и так легко.       — Обычно смерть никогда не несёт смысла, Малфой.       — Может быть чья-то, — соглашается он. — Но только не твоя, Грейнджер.       От этих слов у неё начинает щипать глаза. Она уже собирается повернуться на бок — в противоположную от него сторону, чтобы не всхлипнуть так откровенно Малфою в лицо, — но лёгкое прикосновение к запястью её останавливает.       Гермиона едва не вздрагивает от этого. Малфой отпускает её так же быстро, как и сжал — настолько стремительно, что она почти решает: ей это почудилось. Но его рука остаётся рядом, и костяшки их пальцев едва заметно касаются.       От этой единственной точки соприкосновения мурашки разливаются по всей руке, поднимаются к груди и замирают где-то глубоко в животе.       Она не смеет пошевелиться.       — Меня не должно было быть там, Грейнджер, — тихо говорит он. — Когда они узнали, где палочка, с Кэрроу должен был идти Сивый. Я вообще не должен был оказаться на том задании.       — Тогда почему?       — Он что-то сказал о тебе.       — О, — шепчет Гермиона. У неё сводит живот.       — Я услышал, как он говорил… — Малфой замолкает. От него исходит какая-то дрожь, и Гермиона замирает, напрягая слух — будто стоит только вслушаться чуть внимательнее, и сами слова обретут правду.       — Что?       — Он назвал твоё имя.       Мгновенно в голове у неё вспыхивают тёмные воспоминания — резкие, как осколки. Она сжимает зубы, отгоняя их, лишь бы не рассыпаться под их тяжестью.       — О, — повторяет она, потому что не знает, что ещё сказать. — Почему ты тогда не сказал Гарри? Почему сначала пришёл за мной?       Малфой презрительно фыркает — будто одно упоминание этой мысли уже оскорбление.       — Я не верил, что они сразу что-нибудь предпримут. Теперь, когда я знаю про твоё дурацкое правило, сомневаюсь, что они вообще поверили бы мне. Поттер, скорее всего, стал бы требовать доказательств, что ты ещё жива. А к тому времени, как я убедил бы его — заодно признав, что он законченный идиот, — тебя бы уже снова схватили. По иронии, обратиться в твой драгоценный Орден первым делом было бы пустой тратой времени. Я не собирался этого делать.       — Значит, ты пришёл за мной исключительно из соображений эффективности.       — Я пришёл из‑за того, как Сивый произнёс твоё имя, — огрызается Малфой, а потом вздыхает, смягчая тон. — И я просто хочу, чтобы ты знала…       Она чувствует, как его большой палец осторожно касается нежной кожи её ладони.       — Он мёртв, Грейнджер. Я подумал, что ты должна это знать.       Гермиона замирает. Постепенно напряжение уходит, когда слова проникают в её в сознание.       Сивый мёртв. Его больше нет.       — Он больше никогда не произнесёт твоего имени.       Его рука отстраняется, и Гермиона остро ощущает это отсутствие. Она не может смириться с мыслью: он убил Сивого ради неё. И в то же время всё её тело молит — чтобы он снова её коснулся.       Драко пришёл за ней. Тогда, когда никто другой не пошёл — и, возможно, уже не пойдёт.       Она поворачивается к нему, сама не зная зачем. Только оказавшись лицом к лицу с волшебником, понимает: шаг уже сделан. Он лежит чуть выше, и чтобы встретиться с её взглядом, ему приходится смотреть вниз. В бледном свете, льющемся сквозь окно, его черты смягчаются.       Он прекрасен, думает она — уже во второй раз.       И эти ощущения: настойчивое откровение и неконтролируемое желание ударяют ей в голову.       Желание — да, она хочет его. Хочет Малфоя — и не одним способом. И что с того, думает она. И тут же готова расплакаться. Ей хочется рыдать, а потом проспать шесть лет.       — Драко, — произносит ведьма едва слышно. Его имя кажется чужим во рту: язык спотыкается, цепляясь за слоги, будто пробуя на вкус непривычные звуки. Но раз уж она его сказала, теперь ей нужно повторить.       — Драко, — шепчет она снова — и в темноте различает, как напрягается его горло.       — Что это ты делаешь? — хрипит он.       Его глаза расширяются, когда рука Гермионы осторожно тянется к его лицу. Но прежде чем её пальцы касаются его щеки, он резко садится — так быстро, что её рука отлетает в сторону.       Может, ей следовало бы оскорбиться из-за столь явного отказа. Но вместо этого Гермиона молчит и просто смотрит на него.       Его лицо будто теряет черты, пока он пытается осмыслить происходящее: сначала вспыхивает страх, за ним — пристальный, оценивающий взгляд, и наконец всё сгущается во тьму, в которой угадывается лишь почти хищный голод. Он изучает её — глаза скользят по скулам, спускаются по линии носа, задерживаются на губах, потом — на шее.       Медальон сверкает на её груди — но в его взгляде вспыхивает серебро, и он снова смотрит ей в глаза, на беспорядочные кудри, окружившие голову, как корона.       Он смотрит на неё с таким отчаянием, что она испытывает смятение. В его взгляде — пыл, слишком похожий на тоску. От этого кровь в её жилах пульсирует, а сердце — поёт.       Она позволяет ему смотреть. Сидит тихо, неподвижно — потому что от происходящего в животе разливается жар, сворачиваясь в тугой узел. Она чувствует себя одновременно беспечной — будто вырвалась из собственной кожи — и прикованной к постели, как пленница.       Он смотрит на неё — и Гермиона вдруг понимает: всё это время она была пустой. И только в отражении его взгляда начинает обретать очертания — не просто имя, а всё, что оно несёт: воспоминания, суть, плоть.       Нелогично, что именно с ним всё складывается так — их жизни годами шли врозь, требуя противоположного. И, может быть, именно поэтому то, что должно произойти, кажется неизбежным: две звезды, надолго запертые в орбитах друг друга, рано или поздно столкнутся — стоит только исчезнуть той силе, что держала их на расстоянии.       Но когда она наконец моргает, Малфой вздрагивает, словно испугавшись трепета её ресниц.       — Драко, — повторяет она, потому что его имя, кажется, его одновременно будоражит и успокаивает. Он выглядит усталым, когда снова встречает её взгляд.       Гермиона выбирает слова с особой тщательностью и произносит их медленно, чтобы он услышал не только прямое значение, но и весь подтекст.       — Я заблудилась и запуталась. — У Грейнджер сдавливает горло, и она дважды прокашливается. — Сейчас я чувствую себя… пустой. Мне кажется, внутри меня ничего нет. Но печаль, давно поселившаяся здесь, — она прикладывает ладонь к сердцу, — никогда не исчезнет. Она зародилась задолго до всего, что случилось три месяца назад, но с тех пор только ширится. Это длится уже столько, что, кажется, ей не суждено утихнуть. Возможно, я больше не понимаю, что такое реальность. Но ты сказал, что это она, и я тебе поверила. И если я скажу, что хочу этого, ты тоже должен мне поверить.       Должна ли она стыдиться такой смелости? Что эти слова вырвались из-за высоких стены, за которыми она так долго их прятала?       Нет, решает Грейнджер. Это всего лишь чувства — желание, печаль, томление, зов. Она может убедить себя, что это просто капризы тела, всего лишь отклик на время, место и обстоятельства, в которые её втянули. Им вовсе не обязательно означать что-то большее, чем она разрешит, и, вероятно, они рассеются или превратятся во что-то иное, как только всё закончится.       Но эмоции не просят — они требуют. И она поддаётся им. Не прячет и не лжёт себе. Возможно, потому что она теперь — всего лишь воспоминание, и в этом есть какая-то странная честность. Это просто способ удержать себя в рамках. Он бы это понял.       Его челюсть сжата так сильно, что выглядит болезненно.       — Я тебе не нужен, Грейнджер. Поверь мне, я тебе не нужен.       Гермиона слабо улыбается.       — Я не доверяю тебе, Малфой. Помнишь?       — Да, — отвечает он, лицо напряжено. — Не доверяешь.       Гермиона приподнимается. Одеяло запуталось между их ногами, колени соприкасаются, словно в молитве, но никто не отстраняется. Его руки сжаты в кулаки на коленях, костяшки побелели от напряжения.       — Ты когда-нибудь думал обо мне после того, как я исчезла? — спрашивает она.       И это куда смелее всего, что было до сих пор. Открыть дверь для потенциального недоверия и отвращения — позволить ему фыркнуть в ответ или закатить глаза над её отчаянной жаждой быть значимой, быть желанной… И всё же это необходимо. Настолько необходимо, что она даже не может начать понимать почему.       Ей нужно знать: помнил ли он её как мимолётную мысль — или как ту, что возвращалась снова и снова, упрямая, среди бесконечного потока остальных.       В этом есть разница. И он должен эту разницу понять.       Эта отчаянная жажда остаться в чьей-то памяти — когда всё остальное исчезает — навсегда останется с Гермионой. Возможно, теперь, после всего, что случилось, она стала для неё ещё сильнее.       Её голос становится мягче:       — Ты думал обо мне, Малфой?       — Я думал о том, как сильно тебя ненавижу, — без колебаний признаётся он.       — Ох.       — Я думал, как ты умираешь в глуши, истекая кровью из-под рёбер и задыхаясь, как из тебя будто выкачивают воздух, и ты делаешь последний вдох. А потом я видел тебя живой, будто ничего не случилось: ты стояла передо мной, будто никогда не умирала, никогда не истекала кровью — а значит, тебе никогда не было больно. Мне казалось, я видел тебя там — с поднятой палочкой, злой, яростной, сияющей золотом. Я думал, ты убьёшь меня прямо на месте, и ничего не делал. Просто ждал, когда это случится.       Глаза Малфоя — омуты расплавленной тьмы, окаймлённые полумесяцами серебра. Внезапно в комнате становится жарко. Несмотря на прохладу в помещении и дрожь, пробежавшую по спине, воздух делается непроницаемо густым.       — Я думал, ты просто ушла, — продолжает он, затаив дыхание, — потому что каким-то образом нашла способ сбежать от всего на свете. И я думал, что злюсь на тебя за то, что ты придумала, как сделать это раньше меня, за то, что справилась с этим без меня. Я так чертовски ненавидел тебя, когда думал о твоём исчезновении, Грейнджер. А потом я воображал, как ты появляешься — и снова без моего зова.       Пространство между ними будто сжимается, притягивая их, как магнит. Малфой выпускает дрожащий вздох — будто камень, давивший ему на плечи, наконец скатился на землю. Но сразу за ним бросает на неё хмурый взгляд: за то, что вытянула из него правду.       Гермиона, ошеломлённая признанием, может только наклониться вперёд и поцеловать его.       Он на секунду замирает от неожиданности, но тут же приходит в себя. Отвечает коротким, почти невесомым поцелуем — и от этого в животе у неё вспыхивает огненная дрожь.       Её мысли на миг обрываются. Она не ждала от него такого отклика. Она вообще от него ничего не ждала.       И, судя по тому, как сбивается его дыхание, Драко — тоже.       Они чуть отстраняются; губы цепляются друг за друга, прежде чем разойтись. Слишком нежно, слишком тихо — совсем не то, чего она хочет. Гермиона снова тянется к нему, настойчиво пытаясь раздвинуть его губы языком.       От первого прикосновения её языка к его губам он застывает, а когда она пытается углубить поцелуй, отстраняется, задыхаясь.       — Подожди, — говорит Малфой, находясь в нескольких сантиметрах от её лица. Грейнджер останавливается. — Прежде чем ты… ты должна знать: для меня это будет значить больше, чем для тебя.       Гермиона начинает качать головой.       — Это не…       — Я был один, Грейнджер, — перебивает он, глядя на неё с отчаянием. — Мне это знакомо не понаслышке. И это было то самое одиночество, что преследует тебя — такое, от которого не отделаешься. Оно сделало меня жадным. Изнурённым. Я возьму от тебя больше, чем ты когда-либо захочешь взять от меня.       Гермиона потрясённо приоткрывает губы.       — Даже если в итоге это окажется для тебя пустым звуком, — продолжает он, понижая голос, — в моих мыслях для меня это уже никогда не будет прежним. И так и останется — даже если мы в итоге ничего не сделаем. Даже если не прикоснёмся друг к другу… Само то, что ты сейчас стоишь передо мной вот так — уже меняет всё. Ты должна это знать. Ты должна понять, насколько мы сейчас не на равных.       Она смотрит на него, впитывая обнажённую честность, проступающую на его лице — ту, что он сам позволяет ей увидеть, и не может уловить, в чём именно он признаётся. Не верит, что когда-нибудь сумеет хотя бы притвориться, будто ей ведомы его побуждения, будто она понимает, что им движет. Его внутренний мир слишком запутан, чтобы поддаваться расшифровке.       Завтра она, возможно, пожалеет об этом. Он — тоже. А может, и нет.       Если то, что он только что сказал, правда, то, возможно, она не так уж и одинока в тех мыслях, что терзают её изнутри. Он утверждает, что они не на равных. Но не подозревает, что хочет от неё ровно того же, чего она — от него.       Вожделение и тоска, неприязнь и ярость — разве это не две стороны одного и того же? Почему бы не перейти от одного к другому, если этого требует сама плоть?       Малфой признался, что одинок — и Грейнджер чувствует эту же истину всем существом. Он сказал, что изголодался — и что, чем бы это ни обернулось, для него это будет иметь значение. Разве не этого она сама жаждет?       Возможно, он лжёт — просто потому что ложь для него так же естественна, как дыхание. Возможно, он причинит ей боль — ведь он не знает иного языка, кроме того, что выструган из гордости и страха.       Но неужели она не хочет, чтобы её поглотили целиком — настолько, что сама эта безвозвратность сделала бы её целой? Неужели ей не хочется, чтобы кто-то произнёс её имя — и чтобы, услышав его, она поняла: она ещё жива. Она всё ещё здесь.       Он ещё не до конца это осознаёт. И тогда, у самых его губ, Гермиона шепчет:       — Тогда позволь и мне взять от тебя столько же.       Эти слова становятся поворотным моментом.       Драко резко наклоняется вперёд и завладевает её ртом — жёстко, без колебаний. Его язык первым проникает внутрь, и она всхлипывает от этого дерзкого, почти грубого движения: лёгкого щелчка по её языку, мимолётного прикосновения. Он пробует на вкус изгиб её губ, нёбо, тёплую глубину рта.       Не успевая задуматься об этом, она оказывается у него на коленях, устроившись поверх его бёдер. Обвивает руками его шею, притягивая ближе, и плотно прижимается грудью.       Ладно, — думает она. — Ладно. Ладно.       Напротив самой верхней точки её бёдер нарастает напряжение — и на миг её оглушает эта немая, неоспоримая данность его ответного желания. Пальцами она впивается в короткие, гладкие волосы на его затылке, ногтями оставляя лёгкие царапины на коже. Малфой глухо стонет — она делает это снова. От звука, который он издаёт, по телу пробегает дрожь, а его руки сжимают её бёдра так сильно, что наутро наверняка останутся отпечатки.       Им ещё ни разу даже не потребовалось разомкнуть губ, просто чтобы вдохнуть, а Гермиона уже чувствует, как её уносит вверх, будто лишив кислорода. Она невольно начинает раскачиваться на его бёдрах и Драко резко отрывается от её рта, его губы тут же прижимаются к её горлу, целуя шею, а она жадно хватает воздух, будто черпая его ладонями.       Его резкий выдох опаляет ее челюсть. Грейнджер различает, как волна жгучих ощущений поднимается от трения его тела о ткань её штанов, разливаясь глубоко в естестве. Она повторяет движение — раз, потом ещё — и зажмуривается от нахлынувшего удовольствия. Он отвечает тем же, и Гермиона, задыхаясь, прижимается щекой к его виску.       Всё это… слишком ярко. На миг она думает: так хорошо быть не должно. Они почти ничего не сделали, а её плоть уже начинает рассыпаться — каждая нить, что держала её целой, разматывается под его прикосновениями.       «Ты этого не заслуживаешь, — шипит тёмный голос в её сознании. — Не заслуживаешь наслаждения — ни от его рук, ни от чьих-либо ещё».       Она не успевает додумать эту мысль, как Малфой отстраняется. Их руки двигаются быстро, почти хаотично: она стаскивает с себя рубашку, он повторяет за ней — и оба бросают одежду куда-то в сторону, не глядя. Через мгновение они стоят голые, и об этом нельзя думать дважды: проходят считанные секунды, и они снова целуются, пока он мягко укладывает её на матрас и нависает над ней.       В комнате холодно, и она дрожит — несмотря на то, что каждое его прикосновение разжигает в ней пламя.       Кожу на руках щиплет, и ей нужно, чтобы искры в животе вспыхнули бушующим пожаром. Поэтому она берёт его ладонь и прижимает к тому месту, где сильнее всего ноет желание.       Малфой стонет и зажмуривается, сражённый жаром. Гермиона целует его, мягко подталкивая бёдрами, и он, к её облегчению, поддаётся. Его мозолистая ладонь скользит по ней, пальцы находят пульсирующий клитор — и в следующее мгновение он вводит их внутрь.       Грейнджер тут же сжимается вокруг него, руками вцепляясь в простыни.       Слишком много. И одновременно — ужасающе мало.       Она чувствует, как внутри неё нарастает волна наслаждения с каждым толчком и проникающим движением его пальцев. Эта мысль тоже прорезает туман в её сознании: быть таким уверенным в своих действиях — означает, много тренировок. Повторений снова и снова.       А значит, она отстаёт.       Гермиона занималась сексом всего дважды — и только с Роном.       Каждый раз это было вполсилы и явно неумело. Всегда — в спешке: война не оставляла места для нежности, а ласки происходили в темноте, пока все спали. Комфорт тогда не сочетался ни с координацией, ни даже с химией.       «Хватит думать», — умоляет она себя. — «Замолчи и перестань думать…»       Но ни за что на свете думать она не перестаёт.       Ей кажется, что её усилий недостаточно, поэтому притягивает его за шею, целуя в угол челюсти и одновременно обхватывая ладонью член. Малфой вздрагивает в её руке, мышцы спины напрягаются от прикосновения. Она гладит его всего раз — чувствует, как он дрожит, — и Драко тут же отталкивает её руку.       Её сердце колотится с изматывающей скоростью. Она недоуменно смотрит на него, пытается снова потянуться — но он убирает пальцы и хватает её за оба запястья.       — Малфой…       Он заводит её сцепленные руки за голову.       Гермиона не сводит с него глаз, чувствуя себя совершенно беззащитной. Малфой ухмыляется.       А затем, не отрывая взгляда, целует её вздымающуюся грудь. Грейнджер вздрагивает, из неё вырывается дрожащий вздох. Его зубы находят сосок, слегка впиваются — и кожа под его губами начинает саднить. Она задыхается от этого ощущения, а когда он проводит языком по укусу, чтобы смягчить боль, теряет способность соображать.       Медленно одна из его рук обхватывает медальон, лежащий между её грудей, и Гермиона замирает.       — Что… — начинает она протестовать.       — Подожди, — бормочет он.       Он не сводит с неё глаз, ожидая, что она остановит его, — но она молчит. Тогда он снимает украшение и небрежно бросает его на приставной столик.       Его взгляд пристально изучает её, будто ища что-то. Гермиона делает глубокий полноценный вдох — впервые за долгое время, как ей кажется. В груди вдруг разливается лёгкость, которой раньше не было. Его пальцы касаются её ключиц, убирая локоны, прилипшие к шее. Он опускает голову и нежно целует её губы — и в это же мгновение входит в неё.       Грейнджер резко вдыхает, выгибая спину. Её голова сминает подушку, взгляд устремляется к потолку — она чувствует, как полностью наполняется им. Ей нужно мгновение, чтобы привыкнуть, но он уже успевает слегка отстраниться и вернуться, и Гермиона понимает: Драко чувствует то же самое. Он стонет — низко, хрипло — и постепенно наращивает темп. Их бёдра находят общий ритм, заставляя обоих затаить дыхание и распахнуть глаза.       И тогда — происходит раскол во вселенной.       Осознание того, что это и есть забвение: гонка за чем-то настоящим и истинным, когда всё вокруг — неизмеримо и тщетно.       Горечь борьбы за нечто, что важнее тебя самого, — ведь по сравнению с ним ты почти ничто.       Боль и гнев. Потребность и выживание. Тревожный, неутомимый поиск чего-то большего — без понимания, что это может быть, но с упрямой надеждой.       Их тела — испещрены шрамами: старыми и новыми, скрытыми и видимыми. И в каждом движении бёдер, в каждом прикосновении губ — гнев, но и нечто большее. Хорошие стороны складываются в удовольствие, разрывающее их изнутри, а плохие — в уязвимость, в дверь, оставленную незапертой, когда ложишься спать.       Нужно ли для этого доверие? Да, конечно. Она не скажет ему этого вслух — но да. Всегда.       Брать у другого — значит отдавать с той же силой и щедростью. И, быть может, именно это — самый честный и щедрый поступок, возможный посреди войны. И потому ты остаёшься благодарным за эту награду.       А затем — пространство вокруг неё взрывается буйством красок…       Его лицо — прямо над ней, и она различает такие мелкие детали, что это слегка ошеломляет: быть так близко. Вишнёвый румянец на его щеках, бледный, неровный шрам у левого виска. Мерцающий серый оттенок, тонкой нитью проходящий сквозь чёрную глубину его глаз, когда он смотрит на неё почти с ужасом. Розовые синяки на губах — следы её поцелуев.       Она очарована. Ей кажется, что он недосягаем в своей красоте, и она прикасается большим пальцем к его тёплым губам, будто проверяя: сможет ли дотянуться, не портрет ли это.       Тут же его рот обхватывает кончик её пальца и начинает медленно сосать. А в следующее мгновение её большой палец целиком оказывается между его зубами.       Если лицо Гермионы до этого момента ещё не пылало румянцем, то теперь оно точно вспыхивает — ей это всё нравится слишком сильно. В глазах Драко появляется дьявольский блеск, будто ему известны её мысли.       Их ритм ускоряется, становится жёстче. И если она совершенно ошеломлена тем, насколько естественно их тела сочетаются, насколько напряжение между ними выросло до такой высоты, что падение в него кажется почти желанным, — она, несомненно, не одна такая. А когда они замедляются, всё становится иным — не похожим ни на что, что было раньше. Это уже не страсть, а спокойное знание. Рискованное начало.       Когда Гермиона кончает, разрываясь на части в калейдоскопе чужих прикосновений, его рука ложится ей на шею, а губы впиваются в её, будто наказывают.       Когда Драко кончает, судорожно сжимая её в объятиях, её ногти впиваются в его спину, она кусает его за нижнюю губу — так жёстко, что едва не разрывает кожу.       Он жаждет её. Она отдаётся ему, позволяя себя поглотить — и её тело, эта опустевшая оболочка, невероятным образом наполняется вновь, лишь чтобы быть окончательно им поглощённой.       Вот и расплата. Вот — переплёт. Здесь они соединяются.       Они обмякают друг на друге, тела всё ещё горят неистовым огнём, мышцы дрожат в отголосках оргазма. Гермиона прижимается к Драко, её руки сползают с его спины и ложатся на бок.       Признают ли они то, что произошло? Нужно ли им произносить вслух, что это должно было случиться гораздо раньше? Что с другими так не бывает — и не будет уже никогда, раз с ними случилось именно так?       Грейнджер не знает. Она чувствует, как эйфория уступает место усталости. Она ничего не говорит.       Малфой, каким-то чудом сохранив самообладание, устраивает их так, что она оказывается прижатой к его груди, уткнувшись лицом в его шею.       И вот тогда холод наконец отступает. Тепло их переплетённых тел сначала льётся медленно, почти неуловимо — а потом накатывает разом, растапливая лёд в её жилах.       Она вздыхает и прижимается к нему ещё теснее, забирая всё тепло, какое он может дать, и отдавая взамен своё.       И впервые за долгое время спит без сновидений.

День 22, 06:52

      Гермиона просыпается, задыхаясь.       Яркий, навязчивый солнечный свет льётся в окна. Похоже, снег наконец перестал идти. Но её гораздо больше тревожит пустота в кровати рядом.       Она резко садится, натягивая на себя одеяло.       — Малфой?       В ответ — тишина.       — Малфой! — зовёт она, вслушиваясь в звуки из ванной. Пульс учащается, когда она никого не обнаруживает.       Тревога охватывает её. Мысль закрадывается в сознание, как неотступная змея. Гермиона сползает с кровати и встаёт. В комнате так тихо, что это трудно вынести.       Она хватает с пола и натягивает свою одежду — каждая секунда на счету и, словно петля, всё сильнее сжимает горло. В голове роятся возможные причины исчезновения Драко. Она заглядывает в ванную, чтобы убедиться — и находит её пустой. Его одежды нет. Мантии тоже. Всё, что он оставил после себя, — палочка Кэрроу на подоконнике. Будто его здесь никогда и не было.       Гермиона не хочет смотреть. Боится увидеть то, о чём беспокоилась всё это время. Но всё равно заставляет себя взглянуть.       Медленно, с невыносимой неохотой и замиранием сердца, она поворачивает голову к приставному столику.       Его там нет.       Малфой исчез. И медальон — тоже.       Не теряя ни секунды, она бросается на поиски. Под столом, за кроватью, в смятых простынях — везде, где только можно. Её гонит бешеная, почти безумная энергия.       Она смахивает всё с кровати и роется в постели — ищет, ищет, ищет, хотя глубоко внутри знает: ответ не в вещах. Он — в его отсутствии.       Плачет, закрыв лицо ладонями. Всё тело дрожит. Может быть, она ошибается? Может быть, всё не так, совсем не так… и он просто…       Обида и предательство ощущаются — как нож в сердце.       Он предупреждал её. Говорил, кто он такой.       Она должна была догадаться. Она знала — и всё равно позволила этому случиться. Позволила себе открыться ему, как последняя дура.       Схватив палочку с подоконника, она распахивает дверь и мчится по коридору, не думая ни о чём, кроме одной цели: найти его и убить.       Грейнджер летит со всех ног ничего не замечая и только сбегая по лестнице замирает — у входной двери лужа тёмно-красной крови. Рядом лежит вчерашняя служащая, мёртвые глаза которой уставились в пустоту, горло перерезано. Ещё три тела — неподалёку. Лёд мгновенно сковывает её изнутри.       — Вот ты где!       Гермиона резко поворачивается налево.       Рабастан ухмыляется. Он вытирает лицо рукой, оставляя кровавый след на губах.       — Рад снова видеть тебя, грязнокровка.       — Авада Кедавра!       Щит вспыхивает перед ней в последнее мгновение. Гермиона разворачивается и бросается обратно вверх по лестнице. Заклинание с рёвом проносится в нескольких дюймах от её головы и врезается в стену, осыпая всё осколками штукатурки.       Тяжёлые шаги Рабастана гремят за спиной, набирая скорость.       — Бомбарда!       Позади неё взрываются стены.       Гермиона не оглядывается — не знает и не хочет знать, попал ли он под обвал. Она мчится вперёд, врывается в свою комнату и захлопывает дверь. Но рука Пожирателя тут же распахивает её обратно.       Она выкрикивает проклятие — он мгновенно парирует его.       За его ухмылкой блестят зубы. Он приближается.       — Ты скучала по мне? — голос маслянист, почти ласков. — Я скучал по тебе, грязнокровка. Очень. Соскучился по твоей коже… по тем тихим звукам, которые ты издаёшь, когда…       — Экспеллиармус! — выдыхает она.       Он тут же отвечает заклинанием — и волшебницу с такой силой отбрасывает назад, что она не может даже упасть плавно: тело швыряет об пол, вышибая дух.       Гермиона врезается в доски. Воздух вылетает из лёгких со стоном, и она переворачивается на бок, чувствуя, как хрустит позвоночник. Остатки сил уходят на то, чтобы подняться на дрожащих ногах.       — Ты думала, я тебя не найду? — Рабастан наклоняет голову, губы его растянуты в усмешке. — Думала, можно спрятаться где-то, куда я не доберусь?       — Круцио!       Он смеётся и наколдовывает щит.       — Мне всегда нравилось, когда ты играла грязно, грязнокровка.       — Ступефай!       — Экспеллиармус! — одновременно выкрикивает он.       Палочка вылетает из её пальцев, словно живая, и падает на пол в нескольких шагах от него.       Гермиона хватает первое, что попадается под руку — лампу — и швыряет в мужчину. Рабастан отпрыгивает, но стекло всё же врезается в его плечо, и лампа падает на пол, рассыпаясь на тысячи осколков.       На мгновение между ней и дверью образуется просвет — и Гермиона бросается к выходу.       У самой двери его рука впивается ей в волосы. Она вскрикивает, когда он резко оттаскивает её назад. От боли глаза наполняются слезами, но она упирается ему в грудь, выгибая спину.       — Где медальон? — шипит Лестрейндж ей в ухо. Его руки обхватывают её талию.       Гермиона не колеблется. Собрав всю оставшуюся силу, она резко откидывает голову назад — и врезается затылком ему прямо в нос.       Рабастан вскрикивает — в его крике слышно, как булькает кровь — и швыряет Гермиону в сторону. Её челюсть ударяется об пол. На языке тут же появляется привкус металла и рот наполняется тёплой жидкостью. Что-то течёт из уголка её губ и стекает по подбородку.       Голова кружится. Она пытается подняться на колени — и сразу чья-то нога врезается ей в рёбра.       Гермиона кричит и падает на бок, боль накатывает с новой силой, пронзая всё тело.       — Сука поганая! — рычит Лестрейндж. Кровь из его носа капает на пол рядом с её головой. — Отдай мне медальон, Гермиона.       — У меня его нет, — хрипит она, пытаясь вдохнуть. Разум умоляет сдаться. Но где-то глубоко внутри ещё теплится искра надежды — и она цепляется за неё.       Прежде чем Рабастан успевает впечатать колено ей в спину, Гермиона бьёт пяткой по его коленной чашечке. Он ловит её ногу за мгновение до удара — хватает за лодыжку. Она рывком пытается вырваться. И это её ошибка.       Одним резким движением мужчина перекручивает ей стопу. Из её груди вырывается пронзительный вопль.       Сначала слышится хруст. Потом она чувствует ослепительную боль. В глазах вспыхивают красные пятна. Грейнджер понимает, что всё ещё кричит, потому что он не отпускает лодыжку — сжимает сильнее, дробя уже сломанные кости.       Крик срывается во всхлип. Тело сотрясает дрожь. Ей конец.       Нога будто исчезла — ни ощущений, ни давления, только пустота там, где должна быть часть тела. Она не может вдохнуть. Воздуха нет. Кислород уходит, и вместе с ним — все мысли. Остаётся только боль, давящая, всепоглощающая.       Колено Рабастана впивается ей в спину. Он дергает её голову за волосы к себе.       Гермиона тут же выныривает из ощущения прострации, напрягая шею — эта поза до боли знакомая. Как будто она обречена проходить через одно и то же снова и снова… и так ничему и не научиться.       — Медальон, Гермиона. Отдай его мне.       Она была так близка. Дом — совсем рядом. Гарри, Рон, её друзья. Через несколько дней наступит Рождество. Она должна была увидеть их — так скоро.       И в этот последний момент ей больнее всего не от боли и не от страха. А от того, что и в самом конце она осталась одна.       И всё же, она старалась изо всех сил. Если уж на то пошло, она пыталась сделать что-то доброе. Может, медальон и пропал. Может, он и вправду скоро окажется в руках Рабастана. Зато Сабина — в безопасности.       Это — то, чего он у неё никогда не отнимет.       Гермиона заглядывает в его залитое кровью лицо и сквозь стиснутые зубы шепчет:       — Пошёл ты.       Его губы кривятся в усмешке — и в тот же миг конец палочки впивается ей в горло. Грейнджер закрывает глаза…       И Лестрейндж исчезает.       Она падает на колени, содрогаясь. Через плечо видит: рука Драко обвивает шею Рабастана.       — Предатель крови! — хрипит тот, резко отталкивая блондина.       Секунду спустя Малфоя отбрасывает назад заклинание, но он тут же вскидывает палочку, наводя её на Пожирателя Смерти.       Это не по-настоящему. Он не вернулся.       И когда они дерутся, а в комнате вспыхивает ослепительный свет, в этом тоже нет смысла. Почему Малфой отбивается? Почему они вообще дерутся?       Гермиона не в силах даже смотреть. Её зрение затуманивается. Она ловит воздух короткими, резкими глотками, пытаясь игнорировать боль, которая с каждой попыткой дышать сильнее распирает грудь.       Сзади кричат, но всё, чего она хочет, — закрыть глаза и уснуть. Ей хочется никогда больше не просыпаться.       Вставай, говорит давно дремлющий голос в её голове. Вставай и живи.       Однако попытка двинуться — всё равно что волочить сломанную лодыжку по камням. Она прикусывает язык до крови, чтобы не закричать и переворачивается на спину.       — Позор! — кричит Лестрейндж в лицо Малфою. — Ты должен умереть трусливой смертью!       Она слышит хруст костей и успевает поднять взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как палочка Малфоя вырывается из его руки и летит через всю комнату.       Перед глазами вспыхивают светлые полосы. Гермиона дважды моргает, пытаясь прогнать белые вспышки.       Живи.       Живи и помоги ему.       Грейнджер задыхается, на секунду замирает и бросается вперёд, сметая с разбитой лампы груду зазубренного стекла. Из неё вырывается крик — ярости, какой она не знала никогда: от боли, от гнева, от месяцев унижений и мучений.       Она вонзает осколок в шею Рабастана. Прямо в артерию. Он захлёбывается кровью и глаза его расширяются.       Гермиона выдирает стекло — кровь брызгает ей в лицо — и тут же вонзает обратно.       Ещё раз.       И ещё.       Она пронзает его за каждый день в том подвале, за каждый час под его надзором. За всё, что у неё украли. За каждую каплю боли, которую ей пришлось вынести. Она не останавливается. Её рука судорожно сжимает осколок, и стекло впивается в ладонь, но она не замечает этой боли.       — Грейнджер, остановись, — смутно доносится голос Малфоя. — Прекрати. Он мёртв.       Но она не перестаёт кричать и двигаться. Не перестаёт убивать, пока бездыханное тело Рабастана не выскальзывает из её ослабевших рук и не падает на пол. Осколок стекла звенит, разлетаясь на осколки.       Гермиона оседает. В горле у неё клокочут рыдания. Она закрывает глаза и отворачивается.       — Грейнджер. — Рука Малфоя касается её локтя — осторожно, почти робко. — Дай мне посмотреть на твоё лицо.       Гермиона отводит руку и бьёт его по щеке.       В комнате раздаётся треск — резкий, как удар молнии.       Его голова откидывается в сторону, челюсть сжимается. На щеке проступает красный отпечаток её ладони.       Проходит целая вечность, прежде чем Малфой медленно поворачивает к ней лицо.       Она смотрит на него, грудь тяжело вздрагивает. Ждёт, когда он её убьёт.       Но в его глазах — ни угрозы, ни гнева. Только что-то тихое, почти нежное. И Гермиона не может в это поверить.       — Дай мне посмотреть…       — Медальон. Сейчас же, Малфой.       Драко хмурится, глядя на её раскрытую ладонь.       — Клянусь жизнью, — дрожащим голосом говорит Гермиона, — я убью тебя, Малфой, если ты не отдашь мне медальон. На этот раз я сделаю это. Я не позволю тебе забрать…       Медальон падает ей на колени.       — Дай мне увидеть твоё лицо, — тихо повторяет он.       Она не отводит взгляда от медальона, не решаясь поднять его и надеть на шею. Она ожидала сопротивления. Ожидала чего угодно — но не этого.       — Я ненавижу тебя, — шепчет ведьма, внезапно опустошённая несоответствием своих мыслей и его действий. И дело не только в медальоне.       Она чувствует, как он вздрагивает.       — Хорошо. Всё в порядке.       — Я проснулась… — её голос дрожит, и она презирает себя за эту ломаную, жалкую интонацию, — а тебя не было.       — Ты думала, что я тебя бросил? — Малфой издаёт короткий, неверящий смешок. Этот звук заставляет её поднять глаза. — Ты думала… я забрал медальон и оставил тебя? Зачем? Чтобы отдать его Волдеморту? После всего, что я сделал?       Она смотрит на него с недоверием.       — А что я должна была подумать? Тебя не было, Малфой! И медальона тоже!       — Я ушёл, чтобы ты могла выспаться!       Гермиона отшатывается от него.       — Что?       — Он тебя убивает, — срывается на крик Драко, махнув рукой на медальон. — Всё это время он мучил тебя, доводил до изнеможения. Разве ты сама не чувствуешь этого?       Грейнджер качает головой.       — Это не…       — Это правда! — рычит он. — Ты же знаешь это. Я наблюдал за тобой всё это время! Разве ты не ощутила разницы, когда я снял его? Разве впервые за месяцы ты не спала спокойно всю ночь? Даже я это почувствовал — просто находясь рядом с ним!       Гермиона смотрит на него, онемев от изумления.       — Я хотел дать тебе отдохнуть подольше — без этой штуки рядом. Пошёл за едой, пока ты спишь… Но кухня оказалась закрыта, пришлось уйти подальше. — Плечи Малфоя опускаются. — Ты не обязана мне доверять, Грейнджер. Можешь и дальше ненавидеть меня — это нормально, я не против. Но поверь хотя бы в одно: я сдержу своё слово. Это всё, что у меня осталось.       Гермиона колеблется. Она не может осмыслить ни слова. Это слишком много для разума, тонущего в тумане, и тела, онемевшего от боли.       Неужели это правда? Должна ли она верить ему — после всего?       — Как ты узнал? — спрашивает она.       — Как я мог не знать? — бормочет он. Его большой палец мягко разглаживает морщинку между её бровями. — Но если хочешь знать… это прошло, пока ты спала.       Гермиона опускает руки и смотрит на него, ошеломлённая. Он осторожно берёт её за подбородок, слегка поворачивает лицо — то вправо, то влево — чтобы рассмотреть все синяки и порезы. Когда его палочка касается её челюсти и щеки, она чувствует, как магия начинает исцелять ранки.       — Он сломал мне лодыжку, — слабо произносит Грейнджер.       Малфой поджимает губы. Его пальцы осторожно скользят по коже, испещрённой синяками. Она резко втягивает воздух, когда он чуть поворачивает лодыжку, — и он тут же отдергивает руку, отстраняясь.       — Прости, чёрт, — бросает он и хмурится, оценивая повреждение. — Простым Эпискеем тут не обойтись.       — Я хочу домой, Малфой.       Её голос — едва слышное дыхание, хрип, прерывистый вздох. Такой тихий, что она удивляется: как он вообще её расслышал?       Сейчас у неё нет сил притворяться храброй и скрывать потрясение. Она полностью опустошена и разорвана на части — мелкие и неровные. Она больше не может бороться, адреналин улетучился, и от неё остались лишь сломанные конечности и разорванная кожа. Даже все сокровища мира не смогут склеить её тело, превратившееся в разбитую вазу, чтобы оно вновь стало ценным и значимым.       Если ей, по чистой случайности, удастся пережить и это — в этом не будет ничего героического. Ничего, достойного восхищения.       Почти неосознанно, словно движимый неведомой силой изнутри, нежным прикосновением Малфой дотрагивается до её щеки, что противоречит ярости в его взгляде. Его большой палец скользит по коже, и она бы задрожала, если бы её тело не было таким тяжёлым, будто наполненным свинцом.       Возможно, он тоже видит, как мало от неё осталось.       Возможно, понимает: Гермиона Грейнджер — всего лишь девушка, застрявшая на войне без средств и целей. И просить её стать кем-то другим было необъяснимо жестоко.       — Я знаю, Грейнджер, — говорит Малфой. — Я отведу тебя домой.

***

      Сейчас она в том состоянии, когда время и пространство невозможно измерить. Гермионе остаётся только цепляться за то, что она ощущает вокруг. Она подозревает, что у неё, скорее всего, синяки на рёбрах, потому что дышать больно. Уверена, что её лодыжка сломана и распухла втрое. Знает, что Малфой несёт её на спине, потому что ему нужна свободная рука с палочкой на случай нападения. А вероятность этого, к сожалению, очень велика: их уже нашли однажды. И ещё она знает, что у самого Малфоя рёбра сломаны. Он делает вид, что ему не больно.       — Скажи мне что-нибудь, — просит он напряжённым голосом, будто чувствуя, куда ушли её мысли.       — Прости, что дала тебе пощёчину.       — Давно пора было.       — Довольно сильно.       — Так и есть, — говорит он.       — И я попала в артерию, Малфой.       — Я видел, Грейнджер. Я очень тобой горжусь. Наконец-то ты хоть раз меня послушала.       Её руки на его шее онемели от усилия, которое она прикладывает, чтобы удержаться.       — Грейнджер, — обеспокоенно произносит Малфой, — скажи мне… чего ты хочешь после войны?       Гермиона поднимает глаза к бледно-голубому небу.       — Я хочу дом.       — Хорошо. Всем нужно, где-то остановиться.       — Мне хочется увидеть горы, — говорит она, кашляя. — И деревья… не помешали бы.       — Повторяться — плохо, Грейнджер.       — И я не хочу быть одна, Малфой.       Она слышит, как он резко вдыхает. Гермиона прижимается щекой к его спине — мышцы под ней напрягаются, будто он сдерживает что-то внутри.       — Ты должен отпустить меня.       Она чувствует, как он качает головой. Но не отвечает.       — Малфой…       — Нет, — отрезает он.       Но Гермиона слышит, как тяжело он дышит. Чувствует, как усталость сковывает его мышцы. Кажется, они идут уже несколько часов — и всё это время она умудрялась дремать, по крайней мере, половину пути, а Драко шёл без остановки. Адреналин, должно быть, давно выветрился из его крови — шаги стали медленными, неуверенными. И к этому ещё прибавляется бдительность: он вынужден быть начеку каждую секунду. Гермиона знает — его тело умоляет его остановиться. Или бросить её. Его собственное дыхание вырывается с хрипами.       — Мы почти добрались, — говорит он. — До точки аппарации осталось совсем немного, а потом мы отправимся прямиком в Лондон. Слышишь? Скоро ты будешь в Лондоне.       Она вздыхает — и этот единственный вдох с усилием вырывается из глубины её лёгких, царапая трахею, словно наждачная бумага по коже.       — Ты не можешь так продолжать, Малфой. Это слишком, даже для тебя. Ты должен забрать медальон…       — Нет! — резко обрывает он, хватая её за руку.       С такой силой, что сдирает кожу, и она вскрикивает — пронзительная боль прорезает пелену забытья.       — Иди ты к чёрту, Грейнджер. Нет.       Но руки Гермионы уже начинают соскальзывать — силы покидают её, как воздух на выдохе. Она чувствует, как медленно сползает с его спины, и закрывает глаза, поддаваясь земному притяжению. Его рука подхватывает её прежде, чем голова касается земли. Он наваливается всем телом, обхватывая её так, будто хочет втянуть внутрь себя — защитить, удержать, сберечь.       — Возьми медальон, Малфой, — шепчет она. — Ты обещал доставить медальон.       — Послушай меня, Грейнджер! — рычит он, сжимая ладонями её лицо.       Гермиона смотрит в его серые глаза — острые, как железо.       — Мне плевать на твои правила, ясно? К чёрту твои пять дней. К чёрту твои исследования, гипотезы, всю твою гребаную статистику. К чёрту всех, кто забыл тебя! Я тебя не оставлю.       Он не понимает, думает Гермиона. Она сомневается, что он вообще осознаёт, что говорит — от усталости он, скорее всего, бредит. Просто пытается её утешить — как умеет. И она не может осудить его за попытку. Война научила её и этому.       — У тебя нет выбора, — хрипит она, пытаясь сосредоточиться на его руках, прижатых к её щекам. — Я тебя торможу.       Но Драко не слышит ни слова. Он смотрит на неё с укором — и в его взгляде мелькает что-то новое. Что-то, чего раньше не было.       У неё перехватывает дыхание от того, что она — единственное, на что он сейчас смотрит. Ей хочется уткнуться в его шею. А он лишь мягко, почти нежно, убирает с её виска выбившийся локон.       — Я бы пришёл за тобой раньше, если бы знал, Грейнджер.       — Потому что я твой расходный материал, — запинаясь, бормочет Гермиона.       — Нет, — говорит он, прижимаясь лбом к её лбу. — Не из-за этого.       И Гермиона чувствует, как на глазах снова наворачиваются слёзы. Губы дрожат от боли, что всё ещё пронизывает нервы, и от отчаяния, что война ещё далеко не кончена, и если они выберутся из этого чистилища, им снова придётся находить силы сражаться дальше. Война сделала их худшими версиями самих себя. Ведь чтобы возродить добро, нужны жертвы.       Она продолжала надеяться и в худшие времена — даже когда это сломало её полностью. Даже когда в глубине ночи она звала смерть, а та не шла, она всё равно надеялась: пусть хоть кто-нибудь произнесёт её имя — без злобы и несмотря ни на что.       Но самое страшное — она всё ещё смеет надеяться. И причина в нём: в этом странном, холодном, злобном мужчине, который никогда не думал ни о ком, кроме себя. В Малфое, что не удостаивал её и взглядом, когда они расходились в коридорах дома на площади Гриммо. Который даже глаза не поднимал, когда она входила в помещение. И если бы не она, он был бы тем самым человеком, кто придумал «Правило пяти дней» — кем бы он ни притворялся сейчас. Потому что победа требует потерь. А Малфой всегда делал всё, чтобы остаться на вершине.       — Я не такой, как Поттер или Уизли, — твёрдо говорит он. — Я не стану жертвовать тобой ради общего блага.       — Ты и себя совсем не бережешь, — шепчет она. Закрывает глаза, чтобы не видеть, как он на неё смотрит — в тот самый момент, когда она ломается. — Но тебе ли это не знать, Драко Малфой.       — Ты даже не представляешь, насколько я действую исключительно в своих интересах, — отвечает он тихо. Его голос, низкий и хриплый, отзывается у неё под кожей. — Я сейчас чудовищно эгоистичен.       — Вот как.       Он проводит большим пальцем по её щеке, стирая слезу.       — Дьявольски. Я никогда в жизни так сильно не хотел ничего — только для себя.       Он дрожит, прижимаясь к ней.       — Я проснулся — и ты была рядом, Грейнджер. Ты понимаешь? Я слышал твоё дыхание. И это значило… что я не один.       Гермиона вздрагивает.       — Я не чувствую ног, Драко.       — Я знаю, но просто держись за меня, Грейнджер. — Его губы мягко касаются её губ. — Ещё немного. Ты можешь сделать это для меня?       Его слова доносятся издалека. Ей требуется время на ответ. Молчание между ними разрывается только их тяжёлым дыханием и шелестом деревьев на холодном ветру.       Она чувствует, как он резко встряхивает её за плечи, слышит, как отчаянно выкрикивает её имя. И хотя сил почти нет, Гермиона медленно приоткрывает глаза и смотрит на него.       Малфой выглядит чересчур встревоженным. Его взгляд быстро скользит по её лицу, словно на нём за эти несколько секунд могли появиться какие-то видимые признаки того, цела ли она, жива ли. Руки упираются ей в лопатки, осторожно отрывая от земли.       — Просто скажи мне, что ты продержишься ещё немного, хорошо? Мы почти дома, Грейнджер. Я обещаю — скоро ты будешь дома. Но мне нужно, чтобы ты потерпела. Договорились? Грейнджер, пожалуйста.       И именно это последнее слово ломает её. Не громкость, не отчаяние, а то, как он его произносит: будто больше всего на свете ему важно, чтобы она его услышала. Будто он верит — если он достаточно искренне попросит, если она ответит, они снова встанут единым фронтом против всех, со всем справятся. А когда Драко Малфой хоть раз просил о чём-то? Когда он всю жизнь получал всё — так легко и много?       — Хорошо, Драко, — шепчет Гермиона. Её глаза снова закрываются. — Только потому, что ты попросил.

***

      Он разговаривает с ней всё время и ни разу не останавливается, чтобы передохнуть.       Гермиона слушает. Но ощущений внутри и снаружи слишком много. Она в них тонет.

День?

      Она просыпается с воспалёнными глазами. Чувствует толчки, тычки — чужие руки, чужое дыхание. Слышит, как кто-то шепчет её имя:       — С тобой всё в порядке. Ты в безопасности, Гермиона.       В безопасности. Это словосочетание прорывается сквозь оцепенение, как первый луч света.       Она пытается произнести его имя — но её снова затягивает во тьму.

***

      Приходит ли к ней кто-нибудь? Трудно сказать. Никто не касается её щеки. Никто не произносит её имени.       Она спит целыми днями.

***

      Гермиона не отводит взгляда от раскрытой книги на своих коленях — за последние два часа она так и не прочла ни одной строчки. Как сказала медсестра, она впервые за несколько дней проснулась по-настоящему. Но мысли её заняты не словами на бумаге, а чем-то другим.       Дверь в палату открывается. Она поднимает голову и резко вдыхает. В дверном проёме стоит Драко Малфой. Его лицо — застывшая маска.       Она не знает, что сказать. Остаётся только затаить дыхание и смотреть, как он входит — с тем самым видом человека, которому, кажется, принадлежит не только эта больница, но и весь город за её окном.       — Долго же ты пролежала, — тянет он в знакомой манере, останавливаясь у её кровати.       Гермиона моргает. Её мозг буксует, путаясь в попытках осмыслить происходящее.       — Я должен был догадаться, что в итоге ты усложнишь даже собственное исцеление в десять раз, — рассеянно бросает он, обводя глазами палату, прежде чем остановиться на ней. Драко изучает её с клинической внимательностью — и она ловит редкий момент, чтобы рассмотреть его в ответ.       Похоже, он уже исцелился. Она бы расплакалась от тоски — по той жизни, что осталась позади, — если бы не была до сих пор оглушена всем, что привело их сюда.       Её голос охрип от долгого молчания.       — Что ты здесь делаешь?       Он отвечает не сразу. Вместо этого неожиданно достаёт из кармана красную банку с газировкой и открывает крышку.       Гермиона резко вдыхает. Напиток застывает у него на полпути ко рту.       — Это невероятно вредно для твоих зубов, Малфой.       Он всё равно делает медленный глоток, морщится от вкуса — и снова лезет в карман. Что-то летит в её сторону.       Грейнджер ловит предмет на лету. Шоколадный батончик. Тот самый, что она выбрала в продуктовом магазине — будто целую вечность назад.       Что-то тёплое, как мёд, разливается по её венам. Она поднимает глаза.       — Драко.       Его лицо мрачнеет. Не от злости — скорее от досады. Словно её голос, произносящий его имя, — это нечто, от чего он не может избавиться, и это бесит его осознанием: она всё ещё имеет над ним контроль.       — Естественно, у тебя есть книга, — меняет он тему.       Гермиона опускает взгляд на колени, будто только сейчас заметила её в руках.       — Гарри подарил.       — Когда?       — Три дня назад.       Когда пришёл за медальоном.       — Ах… — Он отводит взгляд.       На этот раз она позволяет молчанию овладеть ими.       — Ты делаешь кое-что, — выпаливает он на одном дыхании, словно спеша выплеснуть слова, пока не передумал. — Эту до невозможности бесящую штуку. Я, чёрт возьми, этого не выношу. Никто, кроме тебя, так не делает.       — Что?       — Ты так чёртовски всё усложняешь, что тебя невозможно забыть.       Гермиона не понимает.       — Как воспоминание?       Малфой качает головой и сердито смотрит в окно.       — Нет. Не воспоминание. Воспоминание — это когда всё завершилось. Когда что-то осталось в прошлом, и всё, что тебе остаётся, — помнить.       Она медленно теребит уголок страницы, будто пытаясь удержать в пальцах что-то, что от неё ускользает.       — Понятно.       — Мы не закончили, Грейнджер.       Гермиона не знает, что на это ответить. По правде говоря, она гадает: как они должны вести себя друг с другом сейчас — после всего, что случилось? Кем они стали после тех слов — мягких, почти интимных — и прикосновений, яростных и требовательных?       Неужели их новая норма — обходить неизбежное стороной? Притворяться, что всё иначе, когда между ними всё настолько очевидно? Должны ли они притвориться, будто той ночи не было? Будто дни, что они пережили вместе, — просто ещё один подарок войны?       Эта мысль могла бы её убить. Но она знает: сможет пережить и это. Справится — как справлялась со всем остальным. Ведь это не будет физически трудно.       Драко продолжает сквозь стиснутые зубы:       — И я просто не могу понять, чёрт возьми, что мне теперь делать. Не могу перестать думать. Да и как что-то предпринимать, когда ты лежишь в этой проклятой постели и на выздоровление уйдёт ещё четыре миллиона лет?       — Уверена, у Ордена найдётся для тебя занятие, — предлагает Гермиона. — И тебе не придётся беспокоиться, что останешься один. Теперь, когда Волдеморт знает о тебе.       — Мне плевать на планы Ордена.       — О… — Её голос тихий, неуверенный.       Он отводит острый взгляд от окна и смотрит прямо на неё. Должно быть, уловил перемену в её голосе — потому что его рот кривится от раздражения, как всегда, когда она пытается отгородиться словами.       — Я же говорил, что не оставлю тебя, — бурчит Малфой, хмурясь. — Говорил, что мне плевать на твои правила.       — Спасибо, что принёс медальон.       Он издаёт короткий, разочарованный вздох.       — Ты снова ударилась головой? Ты что, не понимаешь? Дело было вовсе не в этом чёртовом медальоне.       Грейнджер тяжело сглатывает.       — Ну… мне жаль, что всё так…       — Заткнись, Грейнджер.       Гермиона мрачнеет.       — Спроси меня, сколько дней прошло.       Она отрицательно качает головой.       Его голос становится жёстким, почти приказным:       — Спроси меня, Грейнджер.       На глазах Гермионы наворачиваются слёзы, но она не даёт им упасть.       — Сколько дней прошло?       — Шесть, — выдыхает Малфой. — Шесть дней. И я думал об этом каждый из них. Понимаешь? Каждый, Грейнджер.       Гермиона прячет лицо в ладонях.       Малфой осторожно берёт её за запястья и медленно отодвигает руки от лица. Опускает голову, чтобы смотреть ей в глаза.       — А теперь… попроси меня остаться, Грейнджер.       — Останься.       Она не колеблется ни секунды.       Драко улыбается ослепительно, искренне, с облегчением, будто сбросил груз, который тащил всю жизнь. Он откидывает одеяло и устраивается рядом с ней на кровати.       Гермиона не думала, что когда-нибудь снова почувствует это. Но его тепло — тягучее, как первое солнце на рассвете — перетекает от его тела к её, медленно растопляя лёд под кожей.       — Хорошо, Грейнджер, — говорит он. — Я останусь. Только потому, что ты попросила.

***

      Память о ней тоже останется, потому что она всё ещё здесь. И, может быть, благодаря этому о ней вспомнят. А может, о ней не вспомнит никто… кроме него.       Но даже если её никто не ждёт и никто не хранит в мыслях — этого всё равно достаточно.       Не забывайте меня, как бы я ни молила. По этой дороге я пойду до самого конца, потому что мне ещё многое предстоит увидеть.       Это не конец. И не тот, что предназначен мне.       Я поднимаю лицо к солнцу — упрямая, дикая.       Наверное, я хочу сказать одно: после всего случившегося… ты тоже это чувствуешь. Правда же?

КОНЕЦ