Вторая часть

День 2, 8:00

      Что-то изменилось между ними. Почти незаметный тектонический сдвиг в самой их сути — то, что до этого существовало, а теперь упрямо отказывалось возвращаться.       Ведь раньше она его почти не замечала.       Нет, даже не так. Гермиона обращала внимание на его присутствие — но как на фантом, не завершивший своё дело. Стоило ей войти в комнату, и она почти мгновенно чувствовала, был здесь Драко или нет. Воздух трещал от его призрачной энергии. Эхо его следа завладевало её вниманием.       Обычно он приезжал в убежище только на инструктаж после миссии — и сразу уезжал, не сказав ни слова на прощание и даже никого не поблагодарив.       Случалось, Грейнджер и Малфой приходили в убежище первыми и оставались там вдвоем, пока ждали остальных. После боя маски спадали, и их непробиваемые щиты опускались так низко, что никто и не думал пытаться их поднять. В такие моменты Драко обладал удивительным умением даже просто смотреть на Гермиону со значением — молча, пристально и без единого слова.       А Гермиона, хоть и старалась делать вид, что его присутствие её не волнует, каждый раз ловила себя на том, что смотрит в ответ.       Со временем это превратилось в негласную игру: кто первый отведёт взгляд, а кто выдержит, не дрогнув. Однако ни один из них ни разу так и не сдался до того, пока кто-нибудь ещё не пребывал в убежище. После этого оба притворялись, будто между ними не было этого молчаливого, яростного противостояния, лишённого правил и смысла, и возвращались к привычному показательному равнодушию.       Когда встречи заканчивались, Малфой лишь кивал Грозному Глазу или Брустверу, а в лучшие дни даже слегка вскидывал подбородок в сторону Гарри. Но почти никогда не смотрел прямо на Гермиону и не признавал её присутствия в комнате, когда уходил.       Грейнджер это не волновало — более того, она предпочитала, чтобы бывший Пожиратель смерти держался от неё подальше.       Она твердила себе, что чем меньше знает о Малфое, тем лучше.       Чем меньше думает о нём, тем ниже риск в порыве гнева сломать палочку или швырнуть в него стакан.       Любая попытка увидеть в нём человека лишит её этого холодного, чёткого гнева, сделает мягче, заставит взвешивать каждое слово.       А ведьма этого не хотела. Потому что, когда она утратила всё самое важное, у неё остался только гнев.       Теперь Драко был везде. И трудно не придавать значения тому, сколько он занимает пространства — сколько привлекает внимания, просто прислонившись к двери или медленно шагая по краю поля зрения.       Она старается не замечать, как нахмурившись в задумчивости, он вертит палочку между пальцами, будто игральную карту, или как переминается с ноги на ногу перед тем, как что-то сказать.       Гермиона отчаянно хочет, чтобы на его месте был Гарри — тогда он мог бы просто обнять её и успокоить. Хочет, чтобы это был Рон — пусть тот глупо и неубедительно шутит, зато она смеётся с ним по-настоящему, ему всегда удаётся превратить самую обыденную ерунду в повод для улыбки. Она хочет, чтобы это оказалась Джинни — положить голову ей на колени, заплакать и перестать притворяться храброй. Только другая девушка, прошедшая ту же войну, может понять, чем ей пришлось пожертвовать, чтобы выжить.       Три месяца. И всё, что от неё осталось, — тусклые воспоминания да несбыточные мечты.       И вместо них всех… Малфой. Замкнутый, он если и обменивается с ней парой слов, то тут же отводит взгляд — будто всякое взаимодействие, даже невербальное, грозит ему чумой. И относится он к ней с тем же ледяным безразличием.       Той же Сабине — пусть и с явной неохотой — он позволяет сидеть рядом, как будто между ними нет той напряжённой стены, что отделяет его ото всех остальных. Молча, бок о бок, они просто смотрят на снег.       Гермиона застывает в дверном проёме и наблюдает за ними. Даже сидя, волшебник кажется намного крупнее отдыхающей рядом девушки. И хотя Малфой тщательно избегает любых касаний — будто боится спугнуть её неосторожным жестом или нежеланным прикосновением, — вместе они выглядят… очаровательно.       Слово, которое Гермиона никогда бы не подумала применить к нему.       Грейнджер ненавидит это. От одного их вида рядом друг с другом её тошнит. И дело вовсе не в том, что тишина между ними — тёплая и нежная — вызывает в ней тоску. Нет. Ей просто невыносимо даже представлять: вот Драко и Сабина сидят в уютном молчании, пока оно, как третий незримый гость, устроилось между ними, рядом присаживается Гермиона, и Малфой тут же вскакивает, охваченный отвращением. Действительно невыносимо.       Да, что-то изменилось. Грейнджер не знает — связано это с тем, что она наговорила ему прошлой ночью, или это просто новая версия его самого, сформировавшаяся за последние три месяца. А может, это та сторона Малфоя, что была в нём с самого начала — просто она упрямо не хотела её видеть.       Он — как перевёрнутая шкатулка-головоломка, и Гермиона убеждает себя, что ей всё равно. Даже когда смотрит ему в затылок, надеясь, что он почувствует жар её ярости. Когда твердит себе: Малфой не стоит усилий — пытаться понять, расшифровать, вникнуть. Даже когда ждёт, что он обернётся и сделает вид, будто вовсе не её искал с самого начала.       Потому что, несмотря на всё случившееся и все те ответы, которых она боится, ей всё равно приятно знать: кто-то её искал. Пусть даже вслепую и на инстинктах. И пусть Гермиона ни за что не признается в этом вслух, это чувство почти накрывает её — наполняет, как прежде пустой сосуд, — осознание, что кто-то думал о ней так сильно, что задался вопросом: «Где же она?».

День 4, 20:21

      Гермиона следит за Драко сквозь стеллажи с печеньем. Он прислонился к полкам, и она может различить профиль его лица и руку, лежащую на шее.       Она чувствует себя вуайеристкой и одновременно испытывает ощущение, будто наткнулась на редкую пещеру, полную драгоценностей и не может отвести глаз.       Пусть все думают, что она тоже изумлена — или, хуже того, ведёт скрытое антропологическое наблюдение: «Малфой в естественной среде обитания» — разворачивающееся у неё в голове без разрешения. Нельзя не признать: один лишь вид Драко Малфоя в маггловском продуктовом магазине заставляет окружающих замирать. Он невольно приковывает внимание, заставляя людей сомневаться в собственном восприятии, хотя сам, кажется, совершенно не замечает этих изучающих взглядов.       Летними вечерами, когда Гермиона оставалась дома с родителями и смотрела старые чёрно‑белые повторы американского научно‑фантастического шоу, эпизоды о временных петлях и похищениях инопланетянами казались ей смешными и преувеличенными — особенно на фоне того, что её ждала школа — настоящий замок, где изучают магию.       Но сейчас всё вокруг словно превратилось в один из тех эпизодов: она стоит среди рядов с продуктами под гулом флуоресцентных ламп, а Малфой — бывший Пожиратель смерти, ныне двойной агент — с растерянным выражением лица выбирает детские хлопья в форме животных. И Грейнджер почти уверена: вот‑вот должны появиться финальные титры, и она очнётся на диване между родителями.       Драко движется вдоль ряда, и Гермиона идёт за ним, будто подчиняясь невидимому притяжению.       — Ты ведёшь себя странно, — тихо замечает Сабина, но прижимается к ней, тоже наблюдая. Между стопками консервированных супов они видят, как Малфой открывает холодильник, достаёт красную банку газировки, долго перекатывает её в ладони, изучая, но затем откладывает и берёт воду.       У кассы волшебник достаёт маггловские деньги — и это поражает Гермиону не меньше всего остального. Она кладёт на прилавок три шоколадки рядом с его бутылками.       — По-моему, это не предметы первой необходимости, Грейнджер.       Это его первые слова, обращённые к ней за весь день. И впервые он смотрит ей прямо в глаза.       — Я с тобой не согласна, — отвечает Гермиона, и в ней вспыхивает привычная искра. — Шоколад абсолютно точно необходим для нашего приключения.       Он смотрит на неё так долго, что становится невыносимо сохранять нейтральное выражение лица.       — Приключения? — переспрашивает Малфой.       — Ну, типа того.       — То, что ты называешь вынужденный, смертельно опасный переход через всю Британию — ради спасения ваших жизней — «приключением», Грейнджер… это очень тревожный знак.       — Я так не считаю.       — Похоже, ты бредишь, — заявляет он.       — Да что угодно, лишь бы пережить это путешествие, Малфой, — устало произносит Гермиона. — Возьми то, что тебе самому по вкусу. Чего ты хочешь?       — Неминуемой смерти.       — Ну что, будете покупать? — равнодушно спрашивает девушка‑маггл с ярко‑фиолетовыми волосами и пирсингом в губе, сидящая за кассой.       Драко поворачивается к Гермионе:       — Назови хотя бы две причины, почему шоколад важен.       — Дементоры. И невыносимая хандра, которая непременно настигнет нас из‑за твоего занудства!       — Ты меня не убедила.       — Ты очень жадный, — легкомысленно замечает Гермиона, — особенно в сравнении с тем, если вспомнить, как в детстве ты только и делал, что хвастался своим богатством. Куда делись все деньги? На «Нимбус-2001»?       Малфой не двигается с места и стискивает челюсти.       Под его пристальным взглядом её тело гудит, как провод под напряжением.       — Ладно, — соглашается Гермиона, скрестив руки, — шоколад нужен Сабине.       Драко бросает взгляд на девушку, стоящую за спиной Грейнджер. Та, как и ожидалось, встаёт рядом и мило улыбается. Блондин ещё немного разглядывает её беременный живот, затем издаёт многострадальный вздох и протягивает лишние деньги кассирше.       Гермиона берёт с прилавка шоколадки, протягивает одну Сабине, от другой — откусывает сама.       — Классный костюм, — улыбается девушка за кассой, кивая на мантию Пожирателя Смерти, в которой Сабина утопает.       — Это мой, — почти инстинктивно огрызается Малфой.       Продавщица бросает на него странный взгляд.       — О…       — И это, чёрт побери, не костюм, — добавляет он надменно, хватая бутылки и отворачиваясь. Себе под нос он бормочет, что-то вроде того, что ямочки на щеках превратились в настоящее оружие и что он обанкротится, не дожив до вечера. За ним из магазина выходят Гермиона и Сабина — их довольные лица перемазаны шоколадом.

День 5, 13:21

      Гермиона не раз задумывалась над этим моментом.       За эти три месяца чаще всего казалось, что всё, что у неё осталось, — это её мысли: то накатывающие, как волны, то бушующие в беспорядке, то затихающие и выжидающие, пока их не ткнёшь пальцем, чтобы они снова с шумом поднялись в её голове. Она думала обо всём и обо всех, но при одном лишь упоминании о нём терялась.       На дворе стояло лето, и тот день оказался самым жарким за весь год.       Они вместе с Дином должны были отправиться в один из домов-ловушек Волан-де-Морта, чтобы заполучить планы лондонского нападения, о которых ей сообщил Малфой. Ей нужно было забрать бумаги и сразу выдвинуться на встречу с Гарри и Люпином в Лондон. Малфой назначил время, когда дом будет пуст, и изначально они планировали проникнуть туда именно тогда — ни минутой раньше и ни минутой позже — из-за строгих временных рамок. Однако рейд втиснули прямо перед второй операцией, в которой Гермионе предстояло помогать Гарри, и в итоге они вышли на пятнадцать минут раньше.       Когда они зашли в дом, ведьма быстро произнесла Homenum Revelio, но поскольку заклинание не сработало, им пришлось разделиться и в одиночку начать торопливо обшаривать комнаты в поисках планов. И в тот самый момент, когда она обнаружила бумаги, в дом вернулись Пожиратели Смерти. Гермиона, отрезанная в коридоре от остальных помещений с чертежами в руках, замерла — тело напряглось в боевой готовности. Пот ручьями стекал по коже, и от жары ей стало дурно.       Вдруг из ниоткуда раздался голос Малфоя — настолько неожиданно, что Грейнджер показалось, будто он ей послышался. Он говорил с Долоховым, и его тон: низкий, мрачный, полный угрозы, не был похож на тот, что она слышала прежде. От этих интонаций волосы на её шее встали дыбом. Она инстинктивно прижалась к стене, когда перед ней появился и сам Драко. В его взгляде читалась ярость и серебристые глаза пронзительно сверкали в полумраке коридора. Гермиона гневно посмотрела на него в ответ.       Конечно, в этом затруднительном положении виноват был он. Она в очередной раз за доли секунды успела убедить себя, что Малфой каким-то образом окончательно их предал — солгал, как обычно, пусть и более изощренно. Но тут он схватил её за руку, отпихнул в угол, подальше от главного коридора, и накрыл своим телом, повернув голову к доносящимся голосам.       — Идиоты, — пробормотал он себе под нос, прижимаясь щекой к её щеке. — Какие же вы все чёртовы идиоты.       — Дин, — прошептала Гермиона, пытаясь оттолкнуть Драко, чтобы броситься напарнику на помощь.       Малфой прошипел ей на ухо:       — Он уже ушёл.       Только через секунду она сообразила, что её бросили, но это мгновенное замешательство быстро сменилось облегчением. Малфой издал низкий звук отвращения — словно уловил ход её мыслей — и энергично тряхнул головой, прижавшись виском к её виску.       Было так жарко, что Гермиона почти не могла дышать. Его тело, прижатое к её и скрытое под мантией Пожирателя Смерти, делало знойный воздух ещё тяжелее. Она чувствовала, как волосы прилипают ко лбу, как пот собирается на груди и бёдрах. Драко закрыл её собой, дожидаясь, пока остальные уйдут, и она вдруг заметила, что у него самого щёки раскраснелись от жары. По его виску скатилась бисеринка пота, и ведьму потянуло вытереть её запястьем — а ещё сильнее — прижаться лбом к его груди, потому что держаться на ногах уже не было сил.       Было странно находиться с ним в таком положении. Её пульс замедлился до вялого ритма, и она могла бы поклясться, что слышит сердцебиение мужчины — настолько он был близко. Его очертания колыхались, будто мираж. И лишь тяжесть тела, прижатого к ней, напоминала, что он — реален.       Когда в доме снова воцарилась тишина, они ещё какое-то время продолжали стоять вместе и ждать, чтобы убедиться, что никто больше не придет. Хотя Гермиона думала, что он тут же от неё отшатнётся. Ожидала, что волшебник обрушит на неё поток проклятий за то, что она не слушается приказов и проваливает даже самые простые задания.       Но никак не ожидала, что он проведёт пальцами по её ключице. Не ожидала, что откинет назад её кудри, прилипшие к мокрой от пота шее, — будто понимая, как эта копна волос её душит. И этот его ласковый жест так не вязался с яростью, исказившей черты лица, что она готова была поклясться: всё это — плод её собственного воображения.       Однако Гермиона не успела даже осмыслить нежность его прикосновения. Малфой уже отодвинулся, и не дав ей вставить и слова в ответ на своё ворчливое: «Ты никогда ничего не делаешь как надо», — исчез с привычным треском аппарации. Она осталась посреди коридора одна, обхватив рукой шею, и её кожа всё ещё зудела там, где он до неё дотронулся.       Теперь этот же волшебник яростно топтал замёрзшие корни, вдавливая их обратно в землю, и сбивал палкой низкие ветки, мешающие идти, расчищая удобную тропу в снегу для неё и Сабины. Это, похоже, была его редкая и крайне необходимая передышка — момент, когда он выпускает всю свою подавленную злость.       У неё уже накопилось столько противоречивых образов и впечатлений о нём, что ни один точно не даёт ясного представления о его настоящей сущности. Она думает о мужчине чаще, чем готова признаться, — ведь Драко всё это время находится прямо перед ней.       У него появилась одна привычка, — замечает Гермиона, не отрывая взгляда от его спины, очертания которой она теперь знает лучше собственной, — он неизменно оказывается рядом, стоит ей отстать.

День 7, 14:21

      Гермиона уверена: Малфой сознательно её избегает — правда, насколько позволяет обстановка, ведь укрыться здесь особо негде. Она точно знает, что он это делает и от этого Драко её бесит ещё сильнее: ведь она-то не может его просто игнорировать, когда именно он держит в руках и карту, и монету.       Всё началось тогда, в первую ночь, когда она рассказала ему о правиле пяти дней. Именно с тех пор он стал понемногу отстраняться, а потом и вовсе перестал её замечать — как снежный ком, катящийся вниз по склону.       Что она вообще сделала? Заговорила о своих переживаниях и он почувствовал себя обязанным перед ней? Этим вызвала волну гнева на себя и на Орден?       Неужели быть рядом с ней — настолько невыносимо, что ему нужно держаться на расстоянии, только чтобы вздохнуть свободно?       Сузив глаза, Гермиона бездумно мнёт в руках мягкий снег и прислушивается к Драко и Сабине. Несмотря на её бесплодные предостережения для каждого из них держаться друг от друга подальше, они каким-то образом наоборот умудряются идти в ногу — и оба следуют за ней. Впрочем, не похоже, чтобы у Малфоя в этом вопросе был выбор.       Драко, проснувшийся не на той стороне пола и бурчащий себе под нос о затёкшей шее, сегодня хмурится ещё больше, чем обычно. А милая, беспечная Сабина болтает с ним с той неистовой энергией, которая способна растопить солнце. Не удержавшись, Гермиона оборачивается — но с лица Малфоя не смотря ни на что не сходит выражение ледяной скуки. Она уже несколько раз замечала, как он отчаянно оглядывается по сторонам, словно испуганная мышь в ловушке, ищет в этом пустом пространстве щель, где можно скрыться.       Сабина пытается научить его выговаривать своё имя на языке жестов, а заодно и простые слова вроде «спасибо» и «обращайся». Когда она показывает жест «пожалуйста», Гермиона едва сдерживает смех и советует девушке не напрягаться. Ей сложно поверить, что Драко Малфой хоть раз в жизни снисходил до просьбы — ведь всё, что ему было нужно, он всегда брал сам.       — Ты опять это делаешь, Гермиона, — рисует она в воображении вздыхающего Гарри. — Всегда так с ним поступаешь.       — Я ничего не делаю, — бормочет Грейнджер, хмуро глядя на снег. — К тому же ты даже не настоящий. Ты не можешь мне ничего советовать.       — И тем не менее ты всё равно предвзято к нему относишься, — замечает Поттер. — И очень гордая.       — Вот видишь, — ехидничает Гермиона, — именно так я понимаю, что схожу с ума. Ты не можешь цитировать мне Остин и заставлять меня верить, будто ты настоящий, когда…       Ведьма осекается, когда мимо неё чёрным пятном проносится Малфой, бурча:       — Чертовски надоедливая.       Гермиона не упускает из виду его покрасневших ушей и останавливается, чтобы бросить на Сабину вопросительный взгляд. Та смеётся в ответ:       — Такой ворчливый!       — Что случилось?       Когда девушке удаётся совладать с эмоциями, она объясняет:       — Я всего лишь спросила его о вас двоих.       — Он тебя, наверно, не понимает, — оправдывается Гермиона. — Не понимает, о чём ты говоришь.       — О, поверь мне, — со знающим блеском в зелёных глазах заявляет Сабина, — он прекрасно понимает всё, о чём я говорю.       Гермиона хмурится. Ей хочется резко обернуться и потребовать у Малфоя объяснений.       — Но с ним не так весело, когда он сварлив, — добавляет Сабина со вздохом.       Грейнджер разглядывает его спину и суровые плечи, пока мужчина решительно от них удаляется. Её взгляд падает на идеально круглый снежок в руке. «Жалко тратить его впустую», — с тоской думает она и, не размышляя больше ни о чём, даже не представляя себе вполне вероятных и плачевных последствий, размахивается и бросает снаряд.       Она следит за его траекторией и улыбается, когда шарик приземляется прямо за шиворот Малфою. Тот застывает посреди шага.       Сабина разражается хохотом.       Драко резко оборачивается — в глазах у него вспыхивает гнев — и смотрит на Сабину. Видимо, он решает, что это была она.       Так не пойдёт. Гермиона приседает, чтобы набрать побольше снега.       С хищным взглядом стервятника, устремлённым на неё, Малфой отрывисто произносит:       — Ну давай, Грейнджер, только попробуй!       Ведьма делает шаг вперёд, чтобы сократить расстояние — следующий снежок должен попасть точно в цель.       — Грейнджер…       Она бросает ещё один снаряд. Тот врезается в челюсть Малфоя и рассыпается по его груди. Блондин долго и напряжённо смотрит в землю, а затем медленно — невероятно медленно — поднимает глаза на неё.       При таком взгляде любой бы испугался. Любой, у кого есть хоть капля самосохранения. Но не она. Гермиона лишь ухмыляется.       Она уже тянется за снегом, чтобы слепить третий шарик, когда Малфой решительно шагает к ней. Его длинные ноги резво сокращают дистанцию — широкими, быстрыми шагами.       «Очень быстро», — думает Гермиона, почти с благоговением.       Он точно слишком стремителен для неё. Никто не должен быть настолько хорош. Кажется, что в нём нет ничего человеческого. Это была ошибка.       Волшебница звонко смеётся, когда и снежок Сабины попадает ему в плечо — и почему-то от этого смеха он замирает на месте. Она тут же швыряет следующий, но тот даже не успевает приблизиться: резкое движение мужской руки отбрасывает снаряд в сторону.       С замиранием сердца она смотрит, как Драко набирает горсть снега и продолжает двигаться к ней. Гермиона пытается сделать то же самое, но в итоге успевает отступить лишь на несколько шагов, когда Малфой вклинивается в её личное пространство — слишком быстро и слишком близко.       — Хочешь поиграть, Грейнджер? — бормочет он.       У Гермионы возникает странное предчувствие, будто она растормошила спящего дракона.       — Потому что мы можем поиграть в эту игру.       Она тяжело сглатывает, ощущая себя одновременно потрясённой и дезориентированной. Её разум замирает, но тело восстаёт против водоворота эмоций, охватившего её в тени Малфоя.       — Ты избегаешь меня.       Не это она хотела сказать. На самом деле, если она действительно так прямолинейно заявила о своих чувствах, то тем самым невольно сдала несколько позиций, и это прямо противоположно тому, что она собиралась делать рядом с Малфоем.       Тот выглядит ошеломлённым — если, конечно, она правильно поняла удивлённое выражение его лица. Гермионе становится не по себе: она правда показала ему свою карту. Хотя теперь и считает это уместным — ведь Драко не раз выводил волшебницу из равновесия, пришла её очередь.       — И куда же я могу спрятаться, чтобы избегать тебя? — тянет он.       Она качает головой.       — Я не шучу, Малфой.       Он внимательно изучает её лицо, и между бровей у него появляется складка.       — Никогда не шутишь.       Гермиона облизывает губы, покрытые инеем. Взгляд Драко тут же опускается к её рту. Он хмурится — выглядит внезапно потрясённым и растерянным. Несмотря на холод, Грейнджер чувствует, как внутри неё разливается тепло.       — Всё уже не так, как раньше, — шепчет она. Слова клубятся перед ней белым облачком.       — Нет, — признаёт Малфой через мгновение.       Их взгляды встречаются, когда он поднимает руку к её лицу — медленно и размеренно. Он так близко, что ей стоит лишь чуть приподняться — и, если она этого захочет, то сможет его поцеловать.       Гермиона не отстраняется. Она остаётся на месте, так близко, что видит его резкие, прерывистые выдохи — белые всполохи, вырывающиеся изо рта. Малфой проводит пальцем по её лбу, щекам, вдоль линии челюсти, оставляя за собой едва заметную снежную полосу. Она вздрагивает — но не от холода.       — Всё совсем не так, как раньше, Грейнджер, — говорит он, делает шаг назад и злобно ухмыляется.       И эта улыбка — та, которую она думала больше никогда не увидит, которую он так легко дарил друзьям, когда всё было проще, а мир не казался таким несправедливым, — теперь, когда она увидела её снова, заставляет Гермиону задохнуться. Странно, но она даже не осознавала, как скучала по ней. Ведьма пошатывается и быстро моргает.       Малфой отходит, и Грейнджер успевает только резко вдохнуть, как перед ней появляется Сабина.       — Что? — она смахивает снег с волос, до глубины души сожалея, что Сабине пришлось стать свидетельницей… того, чем бы это ни было.       Но выражение лица Сабины говорит о том, будто она только что раскрыла тайну вселенной. Та усмехается:       — Вы двое совершенно безнадёжны.

День 9, 12:12

      — И как я только догадался, что найду тебя здесь, — раздаётся голос за её спиной.       Гермиона ставит книгу обратно на полку и оборачивается.       — Я просто смотрела.       Малфой резко проводит рукой по волосам, стряхивая снежинки. Его взгляд то и дело скользит ко входу в книжный магазин.       — Я сказал вам двоим оставаться в ресторане.       Гермиона оглядывает его, пытаясь понять, где он был всё это время.       — Тебя слишком долго не было.       — Где Сабина?       Грейнджер кивает в сторону другой части помещения, где девушка сидит на стуле и читает.       — Только не говори мне, что книги тоже нужны для приключения, — устало произносит он.       — Куда ты пропал, Малфой?       Волшебник рассеянно оглядывает переполненный магазин, будто ожидая, что следом за ним вот-вот явится кто-то ещё. Он ушёл час назад, сказав, что ему нужно уладить одно личное дело, — ещё до того, как Гермиона успела спросить, чем именно они собираются заниматься в этом незнакомом городе, в который забрели.       Она старалась вести себя с ним менее напряжённо — не то чтобы доверять, но найти ту золотую середину, при которой ей не приходилось бы постоянно быть настороже. Но как искать компромисс, если Драко упрямо молчит о своей «секретной личной жизни»?       — Неподалёку отсюда. Сабина! — окликает он.       Сабина поднимает глаза и улыбается, захлопывая книгу.       — Готова идти?       — Малфой, — говорит Гермиона, — я задала тебе вопрос.       Он нетерпеливо поворачивается к ней.       — У тебя свои дела, — кивает на медальон, — а у меня свои, Грейнджер.       — У тебя есть секреты.              — Ты лезешь не в своё дело, — резко отвечает он. — Забудь об этом.       Гермиона смотрит, как Драко подходит к Сабине. Он вздыхает, молча забирает у той книгу и направляется к кассе.       Конечно, у него есть секреты. Просто она боится, что его секреты — скорее всего, гораздо более ужасные — всё равно неразрывно связаны с её собственными.

День 10, 4:01

      Ночь уже бледнеет, когда Гермиона сама открывает глаза — до рассвета остаётся мгновение. Она поднимается и бросает взгляд по сторонам. Сабина отодвигается от неё, чтобы повернуться на другой бок. Костёр, разожжённый прошлой ночью, превратился в тлеющие угли. Малфой стоит поодаль от лагеря, лицом к кронам деревьев.       — Ты должен был разбудить меня, — сонно замечает Гермиона, подходя к нему. — Была моя очередь дежурить вторую половину ночи.       Драко не оборачивается.       — Я всё равно не мог заснуть.       Ночью зимняя тишина обретает сверхъестественный оттенок. Снег поглощает все звуки, и в это время суток даже животные замолкают.       Это жутко — но почему-то, если стоять рядом с ним, то не так уж и некомфортно.       — Лучше бы я лежала на пляже, — вздыхает ведьма, проводя ладонью по озябшим рукам.       — Терпеть не могу пляж.       Гермиона корчит гримасу.       — Да брось! Кто вообще может ненавидеть пляж?       — Мне не нравится песок, — заявляет Малфой.       — Я не удивлена.       — А ещё я чертовски не люблю, когда вокруг полно людей, писающих в воду.       — Я вообще-то представляла себе роскошные каникулы на частном пляже на юге Франции.       — Звучит как сказка, — задумавшись, тихо говорит он.       И немного помолчав, добавляет:       — Меня однажды отправили в Брайтон одного. На целый месяц.       Гермиона вспоминает. Его не было два месяца — по приказу Волдеморта. Всё это время они поддерживали связь только через письма, а Орден в его отсутствие остался абсолютно без какой-либо поддержки. Она понимает: ей не обязательно должно нравиться работать с ним. Но она может признать его полезность.       — И куда тебя отправили?       — Это секретная информация, — отвечает он, просто чтобы подразнить.       — Прекрати, Малфой.       — На север. На маяк Кингстон.       — Каково это было? — спрашивает Гермиона. — Быть там одному?       Ей почему-то кажется, что он не ответит. Возможно, она уже исчерпала весь запас доверия, который когда-либо мог существовать между ней и Малфоем. И когда он на мгновение замолкает, она думает: вот сейчас он просто промолчит и уйдёт — как делал не раз.       Но он остаётся. И говорит:       — Тихо. Так тихо.       Слова, полные невысказанного отчаяния. Но она почему-то понимает это и без слов.       Гермиона изучает его лицо. Он смотрит на лес. Его невозмутимые черты окрашены в тёмно-синий — как предрассветная мгла отражается на снегу. Она пытается представить его на маяке, одного, и от этого образа у неё сжимается сердце.       — Тишина такая, — продолжает Малфой, будто размышляя вслух, — что со временем начинаешь воспринимать её как живое существо.       Его губы искривляются, а глаза опускаются к рукам.       — Я считал часы по свету над океаном. Ночью вода была такой неподвижной, такой чёрной, что казалась живым затаившимся зверем.       — Значит, ты всё-таки был не один.       Он поднимает голову.       — Да. Именно так. Но это было только в моей голове. Чаще всего мне казалось, что я схожу с ума — я придавал значение глупостям, придумывал всякую ерунду. Маяк вспыхивал над океаном, и я притворялся, что это кто-то отвечает мне. — Он качает головой. — Чёрт, я тогда и в самом деле свихнулся. Может, до сих пор не пришёл в себя.       Под его глазами — синяки, а вокруг чётко обозначились морщины. Он выглядит намного старше своего возраста. На его плечи легло бремя, которое она не в силах постичь, — груз, от которого он, кажется, так и не смог избавиться.       — Война сводит с ума всех.       — Чудно.       — Ты просто пытался выжить, Малфой, — мягко возражает Гермиона. — Мы все делаем то, что должны, чтобы дожить до следующего дня.       Он переводит взгляд на неё.       — Что помогло тебе выдержать это?       — Конец, — отвечает она. — Или то, что он ещё не наступил, его ожидание.       — Я не верю, что этому когда-нибудь будет конец, — бормочет Малфой. Он царапает предплечье, впиваясь ногтями в кожу, будто пытается вырвать Метку прямо из плоти.       Её охватывает тревога.       — Он ведь зовёт тебя… да?       — Он зовёт меня постоянно, — отвечает Малфой. Голос у него напряжён, лицо измучено.       Рука Гермионы неосознанно тянется к медальону.       — Не могу представить себе, как можно жить под таким контролем.       — Нас всех так или иначе контролируют, Грейнджер, — тихо говорит Драко, снова глядя на снег. — Ты должна знать это лучше других.       Гермиона хмурится. У неё болит шея.       — Ты бормочешь во сне, — замечает он.       — Нет, не бормочу. — Хотя это правда. Джинни не раз ей об этом говорила.       — А ещё перед сном, — продолжает волшебник, — ты разговариваешь сама с собой. Это чертовски раздражает.       — Как скажешь, Малфой.       — Ты болтаешь так, будто вокруг тебя вообще никто не пытается заснуть.       — Тогда заткни уши. Или лучше пойди спать в другое место.       — Куда, Грейнджер? Куда именно мне пойти, чтобы избавиться от твоего бессмысленного бормотания?       — Наверно, на дереве будет потише.       — Невероятно, мать твою. Я плачу за каждую чёртову мелочь здесь, а мне предлагают ветку.       — Зато оттуда лучше наблюдать, — парирует Гермиона.       Он смотрит на неё с раздражением.       — О чём, чёрт возьми, ты вообще говоришь?       — Это секретная информация.       Драко смотрит на неё так пристально, что Гермиона едва сдерживает рвущийся наружу смех. И вместо этого лишь пожимает плечами.       — Я должна помнить имена. Мне нужно быть уверенной, что никогда их не забуду.       — Что? — сбитый с толку, произносит он. — Имена…       — Я ещё не закончила убивать, Малфой.       Мужчина моргает — его лицо проясняется. Он явно этого не ожидал, и Гермиона не знает, стоит удивляться или радоваться выражению на его лице. Ей хочется и того, и другого.       Его губы шевелятся, готовые что-то сказать, но Гермиона внезапно пододвигается и кладёт указательный палец на них. Он замирает под её прикосновением и опускает взгляд туда, где они соприкасаются.       — Смотри, — вздыхает она.       С неохотой он отрывает от неё взгляд — к поляне к северу от того места, где они стоят.       Между сосновыми ветвями появляется олень. Он зарывает морду в сугроб, потом отряхивает рога от снега — и вдруг поднимает голову, устремив на них прямой, неподвижный взгляд.       — Малфой, — чуть слышно выдыхает Гермиона, широко распахнув глаза.       — Знаю, — отвечает он тем же тихим, благоговейным шёпотом.       Вместе они наблюдают, как величественный зверь лениво бросает взгляд в их сторону. Грейнджер, неосознанно обняв Малфоя, — он стоит рядом, зачарованный не меньше её, — чувствует, как у неё перехватывает горло.       «Больше я так никогда не буду делать, — отчаянно думает она. — Этот момент больше не повторится».       Когда олень рысью уносится прочь и исчезает в чаще, Гермиона всё ещё держится за Малфоя и не отпускает. Даже когда он поворачивает её к себе.       Сердце вдруг начинает биться чаще, и она видит, как Драко пристально разглядывает её ладонь. Его большой палец слегка касается её кожи — и Гермиона заставляет себя не дрожать в ответ, лишь бы не нарушить это хрупкое равновесие.       Его прикосновение такое лёгкое, что почти не ощущается. И когда он проводит пальцем по шраму на её руке — тому, что остался от проклятия, — Гермионе кажется, что до этого момента её никогда по-настоящему не держали за руку. Что её рука была просто частью тела, ничем — пока он не взял её в свою.       Она не понимает, что он делает. И уверена: стоит ей дёрнуться — волшебник тут же отпрянет, рассердившись за то, что так долго позволял себе находиться в этом положении… а она пока не хочет, чтобы это заканчивалось.       Грейнджер даже не замечает, что задержала дыхание, пока Малфой не бормочет:       — Я так устал.       — Тебе нужно поспать, — тихо говорит она, хотя знает: дело не только в этом. Это та усталость, которую не исцелит никакой сон.       Драко кивает, но выглядит ошеломлённым. Отпускает её руку и уже поворачивается, чтобы уйти, — как вдруг она заговаривает снова, будто пытаясь удержать последний миг:       — Смелость — это когда ты один, но всё равно идёшь вперёд, — она считает важным, чтобы он это знал. — Ты храбрый, Малфой.       — Не храбрый, — качает головой Драко. — Я обычный человек.       И Гермиона не уверена — то ли это игра теней, то ли её собственное воображение, — но ей кажется, что его взгляд на мгновение скользит к её губам. Она вздрагивает, потому что, когда он снова смотрит ей в глаза, в его взгляде появляется такая глубина, что ей становится не по себе.       — Я всего лишь мужчина, Грейнджер.

День 11, 16:12

      Этим утром они наткнулись на почти идеально замёрзшую реку, и Гермиона сразу понимает: если не воспользуется возможностью покататься, то потом точно пожалеет. Поэтому, взявшись за руки, они с Сабиной скользят по льду, вдыхая ледяной ветер.       — Давайте быстрее! — доносится голос Малфоя с берега, где он всё ещё стоит.       Гермиона делает вид, что не слышит его.       Сабина хохочет, когда ведьма хватает её за обе руки и начинает кружить — их ноги едва поспевают друг за другом.       — Сейчас не время для игр, Грейнджер, — говорит Малфой, когда подходит и нахмурившись встаёт рядом.       Всё утро он пытается подгонять их, ворча, что голоден и хочет пообедать до наступления темноты.       Гермиона закатывает глаза. Она отпускает Сабину, разворачивается к волшебнику и скрещивает руки на груди.       — Мне кажется, тебе нужно вытащить палочку из…       Взмах руки…       — Не надо, Малфой!       …и он пихает Гермиону.       Она визжит. Ноги подкашиваются, руки взлетают вперёд, тело пытается поймать равновесие на скользкой поверхности после резкого толчка. Всего за секунду она превращается в карикатурного персонажа — шатается, кричит и борется с законами физики.       Драко даже не думает протягивать руку, чтобы помочь. Но, как ни странно, ей всё равно удаётся не упасть.       Гермиона устремляет на него полный негодования взгляд, упираясь ладонями в колени.       — Ну и задница же ты, Малфой!       Он ухмыляется.       — Поторопитесь, чёрт возьми.       Грейнджер скрежещет зубами, глядя, как он берёт Сабину за руку и неторопливо ведёт обратно к кромке леса. Она оглядывается на реку и прищуривается, любуясь солнечными лучами, играющими на глади льда. Середина реки переливается, будто тысячи отполированных драгоценных камней лежат на свету.       Сцена — прямиком из сказки.       — Тебе стоит туда пойти, — шепчет ей на ухо чей-то голос.       Гермиона моргает.       Всё всегда такое мрачное, унылое — невыносимо бессмысленное. Но туда… туда действительно стоит пойти. В этом смысл есть. Это похоже на цель.       — Грейнджер! — доносится раздражённый крик Малфоя. — Что ты задумала?       Она медленно движется к центру, раскинув руки, чтобы сохранить равновесие.       — Грейнджер! Там тонкий лёд!       С каких пор Малфой стал таким раздражающим? Раньше он казался… забавным. Во всяком случае, другие змеи так думали, когда хихикали над его шуточками. А теперь из него будто высосали всё живое — всю радость, всё, что делало его человеком.       — Это ни хрена не смешно, Грейнджер!       Гермиона снова игнорирует его ворчливый голос. Она должна дойти до середины. Ей нужно сиять так же ярко — стать последним алмазом. Она нуждается в этом так же отчаянно, как и в том, чтобы её сердце продолжало биться.       — Грейнджер!       Опять Малфой — но теперь в его голосе что-то знакомое. И это не страх за неё. Она не останавливается. Идёт дальше, пока не оказывается посреди реки, и подставляет лицо солнцу. С закрытыми глазами впитывает редкие лучи тепла.       Давно она не видела и не чувствовала ничего столь прекрасного. Пусть это будет последним, что она увидит в жизни.       Гермиона открывает глаза — и замирает в замешательстве. Нет… она ведь не этого хотела.       Откуда-то доносится скрип — будто открывается дверь на ржавых петлях.       Она хмурится. В животе вспыхивает холодный ужас, когда девушка смотрит вниз.       Лёд под ней — слишком тонкий, почти прозрачный — прогибается под её весом, словно песочный замок под натиском прилива. Она понимает, что сейчас случится, и знает, что надо делать: не двигаться. Замереть.       Гермиона не шевелится. Держится.       Даже когда появляется первая трещина, она остаётся неподвижной. Но та тут же разрастается, разбегаясь во все стороны, и Грейнджер все-таки вдыхает.       Лёд под ней ещё сильнее продавливается и с треском разлетается на много частей. Она отскакивает назад, но уже поздно — под ногами зияет чёрная, ледяная пустота.       На мгновение она задыхается — и чувствует, как будто падает в пропасть. Но тут же врезается во что-то твёрдое и неподвижное, и вскрикивает от боли. А через секунду её переворачивают на спину.       — Что за хрень! — поражённо восклицает Малфой. — Какого чёрта, Грейнджер?       Гермиона не сводит с него глаз. Краем зрения она замечает промоину во льду — там, где стояла всего несколько секунд назад. Гораздо дальше от того места, где лежит сейчас.       — Ты зачем это сделала? — спрашивает мужчина. Его лицо бледное, обескровленное. — Зачем туда пошла?       Она слышит, как бьётся его сердце — тревожный, слишком быстрый ритм, далёкий от нормального. Одна его рука впилась ей в рёбра, не позволяя отстраниться, а другая, сама того не ведая, запуталась в её волосах.       Он выглядит напуганным. Кажется, она никогда не видела, чтобы он боялся так… за кого-то другого.       Осознание того, что только что произошло, обрушивается на неё, как наковальня. Гермиона впадает в истерику — дыхание сбивается, начинается гипервентиляция. Она бы умерла. Не существует реальности, в которой она смогла бы выжить в этой ледяной воде.       — Грейнджер.       Он трясёт её — сильно и резко, чтобы вернуть в настоящее.       — Я не знаю, — честно признаётся она, сердце колотится, как бешеный барабан. — Ничего не понимаю! Мне так жаль!       Его лицо — маска недоверия. Но взгляд, который Драко бросает на выпавший из-под одежды медальон, настолько яростный, что на мгновение Гермиона боится: он схватит его и швырнёт в воду. Однако волшебник лишь резко отстраняется, будто обжёгшись, и поднимается на ноги. Отворачивается, пока она, поднимаясь вслед за ним, морщится от боли.       Он тяжело выдыхает, но молчит. Ждёт, что она заговорит первой. Но Гермиона тоже молча шагает вперёд — дрожит, обхватив себя руками, словно пытается удержать то, что вот-вот разлетится на части.       Больше об этом никто не вспоминает.

День 13, 00:12

      На рёбрах у неё остался синяк — там, где Драко схватил её и не отпускал. Он пульсирует и ощущается как отпечаток его ладони.       По ночам Гермиона проводит кончиками пальцев по этому месту. Глаза наполняются слезами, а при попытке глубоко вдохнуть в груди вспыхивает жгучая боль.       Она нажимает сильнее — думая о нём.

День 15, 8:12

      Гермиона возвращается к первой странице газеты и перечитывает её в третий раз. Глаза внимательно скользят по каждому слову каждой строчки — она проверяет, не упустила ли хоть одно упоминание о Гарри и остальных.       — Есть что-нибудь? — спрашивает Малфой.       Гермиона молча качает головой.       — Грейнджер.       Она снова переворачивает страницу.       Рука Драко выхватывает газету.       — Малфой! Я её читала!       — Да, в очередной раз перечитывала. Газета никуда не денется, Грейнджер. — Он ставит перед ней миску с нетронутой кашей. — Ешь.       Ведьма бросает на него раздражённый взгляд. А потом берёт ложку.

День 16, 6:21

      — Я слышу, как ты дышишь.       — Потому что я дышу.       — Но я ещё и чувствую, как ты дышишь мне в затылок, Малфой.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Грейнджер? Я ведь не могу перестать дышать, верно?       — Вообще-то… если очень захочешь — можешь.       — Перестать дышать?       Гермиона вздрагивает. Он даже не касается её — но одна только мысль о том, как его тело может прижаться к её спине, мучительно сводит её с ума.       — Да, именно так, Малфой. Мне нужно, чтобы ты перестал дышать.       — Ты хочешь, чтобы я задохнулся и умер — только потому, что ты не можешь…       Гермиона чувствует, как он напрягается у неё за спиной, — и мгновение спустя понимает причину.       Всё её тело сковывает ледяное напряжение.       — Долохов.       Драко резко отходит в сторону и прижимается спиной к кирпичной стене. Проводит дрожащей рукой по губам.       — Чтоб тебя…       Гермиона тут же отступает от края стены, но Долохов в этот момент поднимает голову и внимательно оглядывает пространство — будто уловил чей-то взгляд. Через секунду она осторожно выглядывает и видит, как он скрывается в здании, а его чёрная мантия развевается за спиной, будто крылья.       Она поворачивается к Малфою.       — Это нехорошо.       — Да, ничего хорошего, — замечает он, но голос рассеян и лишён привычной язвительности. Он смотрит прямо на неё. — Долохова отправили во Францию на два месяца. Его здесь быть не должно.       Её озаряет понимание.             — Он ищет тебя.       И Гермиона осознает: значит здесь не только Долохов. Малфой предупреждал их об этом с самого начала. Она думала, у них будет больше времени, по какой-то глупой, наивной причине даже надеялась, что, может быть, их перестанут искать — что люди отвлекутся на что-то ещё, как это обычно бывает. Где-то на фоне всего происходящего она позволила себе забыть о самой настоящей, неоспоримой угрозе, нависшей над ними. Они до сих пор в бегах — спасают свои проклятые жизни. И Драко теперь тоже.       — Я должен это исправить, — заявляет он, сжимая палочку в руке. — Мне нельзя рисковать, пока Долохов на свободе.       — Мы могли бы уйти без…       — Не только он придёт за нами, — произносит Малфой, и девушке приходится подавить возникшую дрожь.       Его глаза ледяные, тело в напряжении. Взгляд человека, отдавшегося мышечной памяти, надевшего маску убийцы.       Ей становится страшно — за него. За саму возможность того, что он не вернётся.       — Просто… — неуверенно произносит Грейнджер, делает шаг к нему и замирает.       Малфой застывает напротив и смотрит на неё — выжидательно.       Голос Гермионы становится тише:       — Просто будь осторожен.       Её щёки заливает краска от наивности этих слов, но она всё равно даёт им вырваться. Позволяет ему услышать: она говорит искренне.       Его глаза неотрывно изучают её лицо. Взгляд бегает, будто ловит каждую тень. Выражения сменяются мгновенно — одно чувство теснит другое, каждое рвётся наружу. Сначала — гнев: как она посмела? Затем — растерянность: она действительно сделала это. Но он упрямо отказывается выбрать что-то одно и стирает с лица всё. Кивает — раз — и уходит.       Оставляя Гермиону с затаённым дыханием.

День 16, 8:12

      Малфой, бледный как смерть, подбегает к ним.       — Грейнджер, мы должны…       — Знаю! Я пойду с Сабиной.       Он резко останавливает её, сжимая запястье. На его шее — брызги крови.       — Я, чёрт возьми, не оставлю тебя…       У Гермионы перехватывает дыхание и она тянется к нему.       — Ты в порядке?       Драко вздрагивает, когда её пальцы касаются его челюсти.       — Я в порядке. Это не моя кровь. Нам нужно уходить — прямо сейчас.       Гермиона отдергивает руку.       — Мы встретимся, как договорились. Это единственный вариант на данный момент…       — Ты меня вообще не слушаешь? — рычит Малфой, глядя на неё с недоверием. — Я не уйду без…       — Она не переживёт тройное перемещение, — перебивает Гермиона. — Это единственный выход.       Она хватает Сабину за руку…       — Грейнджер, не уходи…       Гермиона аппарирует.       Как только они приземляются и вихрь света с красками исчезает, она обнимает Сабину, чтобы помочь ей устоять на ногах.       Раздаётся треск.       — Никогда больше так не делай, — шипит Малфой. — Не оставляй меня. Никогда.       Глаза Гермионы сужаются.       — Это ты сказал, что мы должны уйти сразу же…       — Не так, — огрызается он, будто это является само собой разумеющимся, то что она должна оставаться рядом с ним всегда. — Не разлучайся со мной, Грейнджер.       На первый взгляд его гнев кажется ей необоснованным. Возможно, причина скрыта глубже, чем она способна понять. Гермиона молча смотрит, как волшебник уходит осматривать окрестности.       Вдруг Сабина вскрикивает и хватается за живот.       Паника накрывает Гермиону. Она трясёт Сабину за плечи, пытаясь привлечь её внимание, чтобы спросить, что случилось, но та падает на колени.       Грейнджер слышит, как Малфой подбегает к ним.       — Что случилось?       Сабина вцепляется в её колено и смотрит с болезненным выражением лица.       — Что такое? — в панике спрашивает Гермиона, подталкивая девушку за плечи, чтобы лучше осмотреть.       — Не знаю, — отвечает Сабина, прижимая руку к животу. — Неужели пришло время?       — Грейнджер! — резко окликает её Малфой. — Говори со мной.       — Дай мне свою палочку, — приказывает Гермиона, протягивая руку.       Малфой немедленно подаёт её. Ведьма быстро проводит диагностику — проверяет Сабину и состояние плода.       — Она… — колеблется Малфой.       Гермиона качает головой, нахмурившись.       — С ней всё в порядке. Показатели жизненных функций в норме, у ребёнка тоже. Схваток нет.       Ведьма продолжает осмотр: проверяет живот Сабины, осторожно прощупывает положение ребёнка. Та с облегчением выдыхает.       — Думаю, это просто спазмы от усталости и аппарации, — бормочет Гермиона. Она смотрит на Сабину: — Боль ещё острая?       Девушка качает головой.       — Постепенно проходит. С ребёнком всё в порядке?       — С ребёнком всё хорошо. Но тебе нужно отдохнуть…       — Нельзя останавливаться, — перебивает её Малфой. К немалому удивлению Гермионы, он явно понял почти весь их разговор. — Нам нужно идти, Грейнджер. Сейчас мы не можем позволить себе остановку.       Гермиона поднимается.       — Я не собираюсь заставлять её идти целый час в таком состоянии.       — Я в порядке, — уверяет Сабина, морщась. — Я могу идти.       — С тобой не всё в порядке, — возражает Гермиона, — и ходить ты тоже не можешь.       Она поворачивается к Драко:       — Нам нужно остановиться.       — Если мы задержимся здесь, нас могут выследить, Грейнджер, — заявляет он. — Мы и так потеряли время. Я не могу допустить, чтобы определили моё местоположение — это поставит всех под угрозу. Я понесу её.       Гермиона растерянно моргает.       — Что?       — Пойдём, — говорит волшебник, поворачиваясь к Сабине и протягивая руки. — Нам пора.       Сабина пытается протестовать, но Малфой легко подхватывает её на руки, не дав договорить. Она тут же обхватывает его за шею, и он чуть перекладывает девушку, чтобы было удобнее.       И обращается к Гермионе:       — Передо мной, Грейнджер. Иди.       — Твоя спина будет открыта, — замечает Гермиона. — Я должна прикрыть тебя.       — Я не смогу своевременно воспользоваться палочкой, если ты будешь маячить у меня за спиной. — Он кивает в её сторону и при этом не выглядит ни капли обременённым дополнительной тяжестью. — Передо мной, Грейнджер.

День 16, 14:12

      Они быстрее, чем планировали добираются до убежища, будто по счастливой случайности. Гермиона знала точные координаты, но каким-то образом аппарировала ещё ближе, чем ожидала.       — Ты должен держаться в тени, — советует она Малфою. — Тебе нельзя показываться здесь кому-либо на глаза. Мадам Джейнвей точно не обрадуется, увидев тебя.       — Я так и подумал, — отвечает волшебник, осторожно опуская Сабину на землю. Разминая руку, он пытается скрыть своё недовольство.       Тревога о том, что сейчас должно произойти, не даёт Гермионе покоя уже несколько часов. В голове роятся всевозможные пугающие мысли. Она знает, что должна собраться, но не может заставить себя снова с кем-то расстаться. Кажется, она все время теряет людей.       Словно угадав её чувства, Сабина берёт ведьму за руку и ободряюще улыбается. Это почти ломает Гермиону. Она кивает, пытаясь взять себя в руки.       Они уже собираются подойти к убежищу, когда Сабина вдруг останавливается. Снимает мантию и протягивает её Малфою.       Тот уже готов отказаться, но девушка к тому же его обнимает.       Драко замирает. Его глаза округляются от неожиданности. Очевидно, объятие застаёт его врасплох — и Гермиона осознаёт: дело не в том, что он не хотел этого, а в том, что его давно никто не обнимал.       И всё же, несмотря на растерянность, он отвечает на объятие — робко, с напряжёнными руками, ложащимися на хрупкие плечи.       — Спасибо, — говорит Сабина и отступает.       Малфой кивает и отворачивается. Его горло дрожит.       Гермиона снова берёт Сабину за руку. Как только они подходят к дому, на неё обрушиваются охранные чары — невидимая стена, никого не пускающая дальше. В ответ Гермиона быстро делает надрез на ладони и проводит кровью по воздуху, где, по её расчётам, проходит граница заклинания.       Секунду спустя чары рассеиваются. Дверь сама распахивается и захлопывается за ними, когда девушки входят.       Из коридора появляется женщина с седыми волосами и поднимает палочку.       — Представьтесь.       — И в самом конце остаётся лишь одно, — говорит Гермиона, — любовь, что движет солнце и иные звёзды.       Палочка опускается.       — Орден уже несколько месяцев считает тебя мёртвой, Гермиона Грейнджер.       — Я знаю, — отвечает она, кладя руку на плечо Сабины. — Я пришла сюда ради неё.       Мадам Джейнвей внимательно разглядывает её спутницу.       — Ты успела как раз вовремя. Мы скоро уходим.       — У вас есть какие-нибудь новости от них? — спрашивает Гермиона. — Все живы и здоровы? Гарри и…       — Боюсь, Орден не предоставляет никакой информации, кроме той, что необходима, — отвечает мадам Джейнвей. — Мы связывались в последний раз два дня назад — с Аластором Грюмом, и речь шла о раскопках. Но подозреваю, что если бы с Гарри Поттером что-то случилось, мы бы уже знали.       Грейнджер кивает, чувствуя лёгкое облегчение. Мадам Джейнвей отходит в сторону, и девушка быстро обнимает Сабину.       — Теперь ты в безопасности. Никто больше не причинит тебе вреда.       — Хорошо, — отвечает Сабина, и в её глазах стоят слёзы.       Гермиона прижимается щекой к её щеке, и сердце у неё обрывается.       — Ты должна заботиться о себе и о ребёнке, понимаешь?       — Да.       — И есть побольше. У тебя слишком низкое железо. Я не хочу, чтобы ты…       — Гермиона, — перебивает её Сабина, — он не плохой человек. И ты тоже.       На глаза Гермионы словно что-то надавливает. И прежде чем успевает сорваться, она резко разворачивается и выходит из дома.       С дрожащими руками и не говоря ни слова Грейнджер проходит мимо Малфоя. Тот отталкивается от дерева и молча следует за ней. Единственный звук — скрип их шагов по снегу.       Гермиона не знает, сколько времени идёт, прежде чем вдруг резко оборачивается к нему. Она поводит плечами и смотрит растерянно, беззащитно. По щекам её катятся тёплые слёзы — и тут же замерзают, не успев коснуться земли.       Малфой смотрит на неё, нахмурив брови. Она сдавленно всхлипывает, закрывает глаза ладонями и с глубокими, дрожащими вздохами плачет. Её тело сотрясается.       Закончив, Гермиона опускает руки. Она не поднимает головы и ощущает себя поверженной, словно расколотой надвое. Её тяжёлое дыхание наполняет тишину. Она уже собирается прочистить горло, чтобы бросить какое-нибудь колкое замечание и разрядить обстановку, — как вдруг чувствует: что-то тяжёлое опускается ей на плечи.       Драко застёгивает свою мантию у неё на шее, окутывая теплом. Его рука ложится на её плечи, на мгновение задерживаясь, чтобы поправить ткань.       Пальцы касаются основания её челюсти — и тут же исчезают.       — Порядок?       Гермиона кивает, сглатывая комок в горле. На этот раз, когда она поднимает на него глаза, в его взгляде появляется что-то мягкое и проникновенное.       — Всё хорошо, Малфой.       Он делает шаг назад.       — Отлично. Пойдём.

День 19, 10:21

      Она лепит ангела, высунув язык, чтобы поймать снежинки. Те тают на кончике носа, ласкают щёки, рассыпаются по волосам, будто пепел.       Она — Офелия, опускающаяся в неведомые воды. Она — великая ива, корни которой обвивают землю. Она на глубине шести футов под землёй, и ей не выбраться на поверхность.       Я далеко зашла по этой дороге сожалений. Если она закончится — останусь ли я?       В поле зрения появляется Малфой. Гермиона щурится, приоткрыв один глаз, пока он смотрит на неё сверху вниз.       Он сияет. Его волосы — белый ореол на фоне ясного неба. Он слишком далеко, чтобы дотянуться. Пылает ярким пламенем, как падающая звезда, — настолько далеко, что это расстояние, кажется, не преодолеть никогда.       — Готова? — спрашивает он.       — Почти, — отвечает она, снова закрывая глаза. — Подожди меня.       И он ждёт. Даже с закрытыми глазами Гермиона знает: он её ждёт.

День 21, 15:21

      Грейнджер ненавидит его до глубины души. Её ненависть — как вторая кожа: тесная, натянутая по всему телу, — и готовая хлестнуть в ответ, если она попытается сопротивляться.       Она ненавидит ту лёгкость, с которой он шагает по миру, будто последствия его поступков для него не имеют значения. Ведь его позиция изначально эгоистична. Ей противно от того, как ловко он переметнулся на их сторону — и как великодушно Орден его принял. Гермиона убила бы его, если бы это от неё зависело. Особенно в то время, когда Бруствер только посвятил их в это. Она ненавидела Малфоя так сильно, что в первые месяцы, когда ей приходилось видеть его в доме на площади Гриммо — каждое его появление с Грюмом и Гарри — она мысленно рисовала, как сделает это.       Её бесит, что Гарри воспринял всё это гораздо проще. Потому что это означает: что именно она затаила обиду. Её чувства стали помехой. Это значит, что у неё есть слабость. А ненависть — не лучшее оружие в войне. Рано или поздно она иссякает, даже если вспыхивает так глубоко в груди.       Гермиона отталкивает Малфоя, задыхаясь.       — Продолжай, — говорит он, даже не пошевелившись под напором её рук. — Очевидно, в тебе накопился гнев, который нужно выпустить.       — Да как ты смеешь! — кричит Грейнджер и толкает его снова. И снова. Она сжимает кулаки и бьёт ими в грудь — так сильно, что костяшки начинают краснеть с каждым ударом.       Несколько минут назад Малфой сказал ей что-то, заставившее её замереть. Сейчас она уже не помнит, что именно — и не хочет вспоминать. Потому что не хочет останавливаться. Она в состоянии безудержной ненависти, и ничто не должно её прерывать.       Она действительно ждала, когда это случится — когда кто-нибудь посмотрит на неё не так или скажет что-то двусмысленным тоном. За те три месяца, что она провела в плену, ей пришлось изрядно повоевать. Её пронизывала электрическая энергия, и она хотела лишь одного — излить накопленную обиду и ярость в огненном, вулканическом взрыве.       Но со временем она устала от физического возмездия, сосредоточившись на побеге. Жажду подавила всеобъемлющая пелена уныния — голос, призывающий сдаться. И она шла, как зомби, ведомая кем-то, кто заставит её заботиться о том, чтобы просто продолжать идти.       Конечно же, пробудил её гнев Малфой.       Он бросил реплику с привычным малфоевским ядом, посмотрел на неё с высоты своего аристократического вздернутого носа и ухмыльнулся. Словно они снова в Хогвартсе, и всё это — ничтожная, ребяческая перепалка, а она — прежняя Гермиона, готовая закрыть глаза на его выходки. Ведь тогда они были всего лишь детьми, и она не знала, что можно поступать по-другому.       Если бы она была внимательнее, то, пожалуй, заподозрила: он сказал это намеренно. Будто пытался вызвать хоть какую-то реакцию — пока она шла молча, без эмоций, с потухшими глазами. Но он посмел вести себя так, будто имеет право обращаться с ней подобным образом, будто может играть с её чувствами просто потому, что может. И Гермиона не выдержала.       Честно говоря, давно пора. Она сжала кулаки и замахнулась.       Но прежде чем она успела ударить его в нос, он сжал её запястье — в нескольких сантиметрах от своего лица.       — Один раз, Грейнджер, — пробормотал он, глядя ей в глаза. — Но уверяю: больше никогда.       — Я убью тебя, — честно ответила Гермиона и попыталась снова.       Он уклонился. Она потерпела неудачу и в третий раз.       Гермиона ненавидит, что первым он выбрал предательство, когда Орден был рядом. Она ненавидит, что у него, несмотря на всё, никогда не было настоящего выбора — ни в войне, ни в том, на чьей стороне оказаться. Так же как и у неё. Ведь всё было предопределено задолго до того, как она могла бы сказать «иначе».       Она ненавидит, что он до сих пор остаётся предателем — даже сражаясь против Волдеморта. Потому что это доказывает: он верен только самому себе. И потому недостоин доверия. Это делает его опасным.       Это делает его человеком, о котором Гермиона не должна даже думать — чьи губы и их прикосновения не должны её волновать, равно как и то, как его руки с длинными пальцами касаются её бедра, впиваясь в кожу с лёгкостью камня, входящего в песок.       Она снова пытается ударить его в нос — рука ноет от напряжения, — но прежде чем мысль успевает мелькнуть, Драко одним движением выкручивает её запястье и обхватывает её сзади, будто в клетку. Она оказывается спиной к его груди. Дважды моргает, чтобы прийти в себя.       Она ненавидит, что его мать и отец прожили дольше, чем её родители. Ненавидит, что он — безупречный солдат на поле боя. И что на его счету больше убийств Пожирателей Смерти, чем у любого другого члена Ордена.       — Посмотрим, на что ты способна, — шепчет он ей на ухо, будто ему весело, — теперь, когда ты знаешь, что за твоей спиной стою я.       Гермиона толкает его локтем, но одна из его рук резко останавливает её. Он разочарованно хмыкает.       — Что я тебе говорил про локти…       Гермиона резко запрокидывает голову назад, надеясь попасть ему в нос, — и скорее всего едва успевает слегка задеть подбородок, как Малфой уже уворачивается. Она вскрикивает от злости. Он громко ругается — явно застигнутый врасплох. Настолько, что полностью отпускает её и делает шаг назад, выходя из её поля зрения.       — Чёрт возьми, Грейнджер, — произносит он в недоумении, хватаясь за лицо и глядя на неё расширенными глазами. — Ты хоть понимаешь, что у меня теперь кровь из носа?       Гермиона резко оборачивается и бросает на него взгляд. Руки так и чешутся ударить его в бок. Она даже не успела нанести никакого реального урона.       — Ты слишком остро реагируешь, — запыхавшись, говорит она. — У меня даже кровь не идёт.       — Бей в шею, ясно? — произносит он, выглядя так же измученно. — Не в нос, чёрт побери.       — Ладно.       — Хватай всё, что сможешь, и бей в шею — в сонную артерию. Пусть истекают кровью.       — Хорошо.       — Если у тебя нет ничего острого, используй свои чёртовы ногти, чтобы порвать кожу. В противном случае ты…       — Малфой. Ладно. Я поняла.       Его рука опускается на бок. Гермиона поднимает подбородок.       Между ними вибрирует тишина — как живое гудение. Он терпеливо встречает её дерзкий взгляд.       Драко ослепителен на снегу — живое противоречие: чёрная фигура посреди белого мёртвого зимнего пейзажа. Вокруг них кружат снежинки. Ветер взъерошивает его светлые волосы, и отдельные пряди упрямо падают на лоб. От холода и напряжения на щеках у него проступил розовый румянец, а на бледном горле, выглядывающем из-под мантии, — следы крови. Его плечи стали шире с тех пор, как она видела его в последний раз несколько месяцев назад. На левой стороне челюсти — шрам в форме половинки разбитого сердца. И она ненавидит себя за то, что замечает всё это, хранит в памяти и вспоминает в моменты, когда теряет бдительность.       И есть то, что она ненавидит сильнее всего: его нестерпимую красоту, сохранившуюся, несмотря на то что война отняла у них всех буквально всё. Он — дышащее воплощение вызова каждому, кто на него взглянет. Словно живое искушение похитить осколки его юности, о которой все так отчаянно грезят в войну. Алчно жаждать тепла его розовых губ.       Ведь в этом мире нет справедливости. И в нём нет её тоже. Разве не должны некоторые вещи быть украдены — даже вопреки самому неправдоподобию?       Она ненавидит себя за то, что, возможно, давно уже не ненавидит его. Что вместо ненависти в ней — кислая горечь и свербящая ревность. Потому что Гермиону переполняют всепоглощающие эмоции, а Малфой каким-то образом превращает ту же энергию в силу. Он внешне так невозмутим, что это кажется чуждым, ненастоящим — и для Гермионы это невыносимо.       В двадцать один год он убил своего отца. И в тот же вечер пришёл на инструктаж — без единой трещины на фарфоровой маске. Месяц спустя, в день рождения, на его руках умерла мать. Он держал её всего пять минут — потом встал и убил Маркуса Флинта.       Гермиона знает об этом, потому что была рядом. Она выбегала из горящего Малфой-мэнора с планами сражения в руках, и её палочка уже была поднята против Флинта — за мгновение до того, как Малфой нанёс смертельный удар.       Никто не должен уметь так раздваиваться. Такие, как он, вообще не должны обладать подобной способностью.       Ей бы хотелось, чтобы он тоже истлел от той боли, что она носит в себе уже несколько месяцев. Чтобы сгнил так же, как она, когда её схватили. Чтобы он, как и она, поверил, что никто не придёт — потому что он не стоит усилий. Чтобы чувствовал вину за то, что вообще думает о подобных вещах. Ведь несправедливо взваливать такое бремя на других, которые просто пытаются выжить в тех же условиях, что и она.       Гермиона ненавидит Драко Малфоя. Но это даже не ненависть. Определить, что она чувствует, — значит провести линию в спектре хаоса и непостижимых эмоций. Поэтому у неё остаётся лишь неудобный ящик Пандоры, полный сумбурных, запутанных чувств, который она слишком хочет открыть — и проклясть.       Гермиона глубоко вдыхает. Её руки онемели от холода и побелели от недостатка крови. Они жёсткие, как ветки деревьев, но каким-то образом ей удаётся вцепиться в переднюю часть его рубашки и притянуть его к себе. В тот же миг его рука перемещается к её шее — и замирает.       Словно корабль на воде, Малфой склоняется к ней, а она приподнимает голову. Их движения зеркальны — и замирают в полушаге друг от друга. Они притягиваются, чтобы тут же отстраниться. Дыхание то учащается, то замирает.       «Сдавайся», — требуют её губы.       «Сдавайся», — умоляют его серые глаза.       — Я ненавижу тебя, — произносит Гермиона, потому что от неё этого ждут. И потому что это нужно сказать — хотя бы раз, чтобы они могли идти дальше. — Я так ненавижу тебя, Малфой, что не могу думать ни о чём другом.       Она выпускает дрожащий вздох, который сливается с его дыханием.       — Я не могу думать ни о чём, кроме тебя.       Малфой кивает, не отрывая пылкого взгляда от её губ. Словно и он слышит всё, что скрыто за этими словами.       — Я знаю, Грейнджер.       Он отпускает её шею, берёт её ледяные руки и засовывает их в свои тёплые карманы. Сжимает несколько раз — чтобы вернуть чувствительность.       — Я тоже тебя ненавижу.       И как тогда, так и теперь между ними всё становится обнажённым. Вся ярость, скрытая в неизведанном. Ненависть, лишь притворяющаяся ненавистью. Невысказанная ложь и её тайная правда — всё это повисло в воздухе, застыв на их губах. Реальность же в том, что война заставляет отбросить прошлое. Обнажить уродливые, постыдные стороны — запутанные, обусловленные отсутствием выбора, но настоящие. Потому что другого пути и быть не могло.       «Я ненавижу тебя», — звучит их признание. Но истинный смысл в другом: «Я до ужаса одинок».       «У меня больше никого нет. Кроме тебя, здесь никого нет — и я ненавижу это, но не могу не признать. Все уходят. Никто не возвращается. А ты всё ещё рядом, несмотря ни на что».       «Пожалуйста, — говорят они без слов, — не покидай меня и ты».       Потому что здесь, в этой глуши, остались только Грейнджер и Малфой. И это одновременно так просто — и так бесполезно.       Сказать больше нечего. Поэтому они молчат. И идут дальше — вместе.

День 21, 19:21

      Кажется, она успела лишь моргнуть — и вот они посреди снежного бурана. Между Драко и Гермионой вырастают плотные белые стены, и им с трудом удаётся продвигаться сквозь метель. Грейнджер уже готова схватить его за руку, чтобы не разлучиться и не потеряться в снежной пелене, как вдруг замечает впереди золотистые блики.       Оказывается, это свет из окон.       Она следует за смутным силуэтом волшебника к зданию. И лишь увидев знак над дверью, с облегчением опускает плечи: это трактир.       Дверь со звоном распахивается, когда они входят внутрь.       Гермиона оставляет Драко договариваться с обслуживающим персоналом, а сама отходит отряхнуть снег с мантии и волос. Зубы стучат, конечности одеревенели от холода. Ей отчаянно нужна тёплая ванна — чтобы смыть мороз, въевшийся до костей, и дать передохнуть ногам после долгих часов ходьбы.       Она оборачивается, услышав, как стихает перепалка между Малфоем и администратором и подходит ближе. Драко резко поворачивается, сжимая челюсти.       — Что случилось? — спрашивает она.       Прежде чем он успевает ответить, служащая произносит:       — К сожалению, у нас осталась только одна комната.       Гермиона моргает.       О.       О.