1.1 глава

      Детство на Небесах особо красками не отличается. Может, только где-то на окраинах, где крыши ниже стремлений ангелов, и солнечный свет играется с облаками. Ярко-оранжевый и тёплый на рассвете, огненно-красный и обжигающий на закате. Тёмно-синие и злобные тучи невольно окрашиваются в нежно-розовые и фиолетовые кружева. Вот, где настоящий, человеческий в каком-то смысле рай.       А рай бессмертных находится в столице. Поближе к центру — блестящие фестивали, дорогие наряды, золотые украшения. Подальше — серые многоэтажки, построенные абы как, лишь бы было где жить. А над ними — такое же серое небо. Оно даже не хмурое, оно потерянное и уставшее. Облака не плывут, а еле тащатся по небу. И это небо отразилось в глазах ангелов вокруг: такие же пустые, глядящие не на объект, а сквозь него. Синяки под ними всё равно что тень от очередного дома. И все живущие в нём знают, что выше своего этажа уже не взлетишь. Ангелы, превратившие своё бессмертие не в благодать и спокойствие, а в мучительное скитание от спальни до офиса, а затем обратно. А другие маршруты уже крылья и не помнят. Люди хотя бы стремятся от рождения к смерти. А у бессмертных только рождение и есть, им некуда стремиться.       Таким своё детство запомнила Анхея. Вокруг понурые взрослые, чьи эмоции не считаешь не то что по энергии, а хотя бы по лицу: брови то ли собраны в центре, то ли слегка приподняты, уголки будто одновременно и подняты, и опущены. Среди них всегда было неуютно, а иногда даже стыдно за саму себя, словно девочка вытягивала из них последние силы своей детской резвостью и живостью. Потому всегда приходилось молчать, как бы чувства не рвались наружу. Эти взрослые итак пережили слишком много, и Анхея достаточно самостоятельная, чтобы освободить их от ноши её девчачьих эмоций.       Самым тяжёлым для понимания взрослым была её мать, Саэко. В ней эта неопределённость и двойственность достигала предела. Издалека Анхея сразу узнавала её красивый серебряный блонд, но вблизи замечала безжизненную седину, которая сбивала с толку и настораживала. У неё всегда был идеальный и чёткий макияж, но тонны пудры трескались в её неглубоких морщинах. Да и откуда на её бессмертно-гладком лице морщины? И работа Саэко была такая же: женщина служила в самой цитадели, но должность её была невысокой. Работа была изнуряющей и тяжёлой, но никакого продвижения добиться не получалось. «Низких» людей легко отправить делать то, что самому просто лень. И получалось: сотрудница весь день бегает, делает сверх меры, но и при этом не делает ничего, чтобы стать персоной «поважнее». Мать всегда приходила с работы дико уставшая. Анхея, стоя солдатиком, послушно встречала её в коридоре, уносила сумку в спальню, помогала снять одежду и разобрать пакеты. Женщина же в это время жаловалась на бесконечно утомляющую работу в этой бесконечно долгой жизни:       — Люди хотя бы стареют, у них пенсия есть. А везунчики и раньше неё умирают, — Саэко опустилась на табуретку и уперлась локтями в стол, массируя пальцами виски, — А мне что? Вечно работать женщиной «принеси-подай».       Анхея молча слушала. Мать не ждала от неё ответа, она скорее рассуждала вслух. Она иногда обращалась к дочери или задавала какие-то вопросы, но они были скорее риторические, для привлечения внимания: проверка, точно ли девочка исполняет роль увлечённого слушателя. Анхея вытащила из пакета яблоки.       — Ты знала, что у людей есть миф о том, что первые люди на Земле обрели смерть, съев яблоко?       Высыпав их в раковину, ангел принялась мыть фрукты, чтобы положить в тарелку на столе.       — Я бы тоже хотела стать смертной. Стать смертной и убить себя.       Девочка замерла. Тёплые струи воды обнимали плод в её руке. Но она смотрела сквозь фрукт: всё её внимание заострилось на словах матери.       — Если б не ты, я бы давно себя убила. Твой никчёмный отец не сможет позаботиться о тебе так, как я. Если бы ему, конечно, было дело.       Анхея, отложив яблоко в сторону, выключила воду. Она потрясла окоченевшими от холодной воды ладонями, стряхивая капли в раковину.       — Ему нет дела. Да и не было. Это твоя бабушка увидела в нас идеальную пару. Только увидела она, а с его ребёнком вожусь я…       — Мам…       Женщина удивлённо взглянула на дочь, будто та внезапно появилась в пустой комнате. Она нахмурила брови, явно раздражаясь тому, что её поток мыслей прервал очередной детский лепет.       — Мам… Пожалуйста, не умирай.       Голос Анхеи дрогнул, хоть она и пыталась всеми силами сглотнуть ком в горле. Девочка опустила взгляд, чтобы не расстраивать женщину своими эмоциями. Та же скривила губы: она не рассчитывала сейчас успокаивать ребёнка и притворяться хорошей матерью. У неё на душе совсем другое, и класть на верхушку кучи своих проблем детское «переживание» она не рассчитывала. Цокнув языком, она встала и подошла к дочери:       — Не забивай голову ерундой… — Бледные пальцы запутались в светлых волосах девочки, — Займись уроками, я чуть позже зайду проверю.       Определённо, жизнь обычных ангелов была тяжёлой. Мысли о смерти среди них не были чем-то из ряда вон. Родиться бессмертным в столице, но не в «цитадели», значило, что твоя жизнь предопределена: ты будешь вынужден бесконечно долго ползать под ногами влиятельных шишек, чтобы заработать хотя бы прожиточный минимум. Саэко существовала в этих реалиях с детства, потому подобные условия казались ей привычными и даже приемлемыми. Она понимала, что ничем не выделяется, а значит и в цитадели ей особо делать нечего. Оставалось только ждать, когда очередное глобальное событие сможет пошатнуть социальные роли, опустить одних и резко возвысить других.       Но ни одно из «глобальных событий» так и не смогло возвысить её. Особое негодование вызывали воспоминания о войне с Мальбонте. Метисы, буквально подвергавшиеся повсеместному геноциду, вдруг стали приниматься за обычных, абсолютно нормальных бессмертных. Даже метисы. А затем ещё и дочь серафима Ребекки вдруг попадает на самый верх, поближе к тёплому месту матери. Две непризнанные стали определять жизнь Саэко и раздавать команды. Принеси, подай, уйди — не мешай.       И тогда женщина поняла: не имеет значения, как ты работаешь, сколько работаешь, где работаешь; не имеет значения, сколько в тебе настоящей ценности, опыта и рвения. На небесах ничего не сможет продвинуть тебя вперёд, если ты не станешь внезапно выгодным для новой политики или изначально не родишься в удобной позиции.       Но оставался один, мало-мальски рабочий социальный лифт — Школа Ангелов и Демонов.       Оттуда тебя могли заметить, продвинуть, подсказать связи и все нужные дороги к верхам.       А значит Саэко была обязана отправить туда Анхею. Причём не как простую ученицу, а как одарённую, гениальную девочку-вундеркинда.       И это стоило усилий.       Объяснить маленькому ребёнку, зачем нужно каждый день сидеть над домашкой, почти невозможно, потому понадобились усилия вселенских масштабов, чтобы объяснить важность обучения Анхее. Запреты прогулок за ошибки, часы упорства над прописями, своевременные крики и «заслуженные» ленью наказания сделали своё дело: девочка сама начала сидеть за уроками большую часть времени, отказываясь от «непутёвых» друзей и «глупых» игр.       Анхея сидела над очередным уравнением. Голова уже совсем не думала, а внимание не сосредотачивалось. Вместо двух чисел переменными казались все знаки и символы, настолько ей было сложно осознать их значение. Мозг отказывался вновь приниматься за решение, уже точно тысячный раз за день. А потому все нерешённые задания превращались в слепую зону, которую Анхея в упор не видела, не понимала.       Дверь за спиной неприятно заскрипела. Ангел сжала ручку в правой руке, а левой инстинктивно прикрыла пустое место на листке. На плечи легли холодные ладони, чья грубость впивалась в кожу даже сквозь ткань. В автоматизме заученного ритуала улыбка натянулась на губы, а голова повернулась назад.       — Как у тебя успехи? — с приторной сладостью спросила мать. Её вопрос, как всегда, был риторическим: рука потянулась за бумагами с распечатанными ответами в сумке. Чуть отодвинув дочь, Саэко принялась проверять уравнение за уравнением, проставляя плюсы рядом с правильным решением и полностью зачёркивая неверные задачи. Она не вдумывалась и не проверяла в прямом смысле слова. Она сама едва знала многие темы, которые давала дочери на самостоятельное изучение.       Взгляд Саэко споткнулся об ладонь дочери. Мягко, но настойчиво отодвинув руку девочки, ей открылся совершенно пустой лист.       — Покажи продолжение. Холодная ладонь впилась в поверхность стола. Анхея застыла. Ей надо было что-то делать. Показательно искать бумажки, засуетиться или хотя бы… Сбежать. Но она замерла. Конечности, будто каменные, отказывались шевелиться. Чем больше Анхея пыталась что-то сказать, тем сильнее сжимались её губы. Секунда за секундой по очереди били где-то ниже живота, заставляя стресс взбалтываться и густеть в груди.       — Ты же всё сделала?       Тихий голос оглушительным ударом отразился в ушах. Анхея сжала пальцы, стараясь унять дрожь. Холодок пробежался по позвоночнику и сразу же превратился в жар, заставляя вспотеть. Девочка не сводила с листка глаз, будто бы решения могли материализоваться сами. И лучше бы могли. Нужно было хоть какое-то спасение…       Спину обдал тяжёлый вздох.       — Анхея. У тебя было достаточно времени на решение. Если так будет продолжаться, я буду запирать тебя в комнате.       Саэко взяла полупустой лист и, резко смяв его, отбросила в угол.       — На что ты отвлеклась? На еду, туалет, сон? На что?       Молчание. Вопросы всегда были риторические. Или нет… Анхея должна ответить? Или это разозлит её ещё больше? Анхея должна правильно ответить. Неправильный ответ разозлит. Или правильный ответ — молчание? Нужно молчать. Или не нужно…       Пощёчина.       — Если ты не ответишь, то я заберу сразу всё.       С каждой фразой голос Саэко становился громче. Но Анхея не слышала: в ушах звоном откликался громкий хлопок. Правую щёку начало покалывать. Девочка прижала дрожащую ладонь к лицу, пытаясь успокоить кожу.       Мать резко схватила Анхею за запястье. Она заставила девочку посмотреть на себя, грубо потянув её и резко схватив лицо. Одним взглядом женщина проникла в сознание дочери, без разбора раскидывая мысли и воспоминания, пытаясь найти то, что мешало «гениальной девочке-вундеркинду» выполнить задания в срок. В глазах поплыло, конечности точно онемели. Анхея ненавидела, когда мать бесцеремонно лезла в её голову, но она совершенно не могла сопротивляться. Попросту не умела. К своему удивлению, Саэко ничего не нашла. Ангел прилежно сидела за заданиями несколько часов, совсем не выходя из комнаты. Грубо откинув лицо девочки, женщина выпрямилась. Она посмотрела на дочь сверху вниз, как бы надавливая на девочку одним только присутствием. Её брови вновь изображали нечто странное: ей было то ли жаль дочь, то ли стыдно за неё.       — Я надеялась, у тебя была причина не сделать работу полностью. А оказалось, что ты просто лентяйка.       Голос звучал разочарованно, нарочито тихо, будто прокрадываясь в самые дальние уголки сознания. Анхея всё не решалась посмотреть на мать. Лишь бы не злить её ещё больше. Лишь бы не впустить её в свою голову снова.       — Ты ведь знаешь, что без стремления ты никем не станешь? — Саэко протёрла лоб рукой, будто её голова болела от объяснения очевидных вещей, — Таких, как ты, сразу затопчут. Ты просто потеряешься в ногах других ангелов, — женщина усмехнулась, — тогда уж точно отдохнёшь вдоволь.       Анхея сжала пальцы, позволяя ногтям впиться в бледную кожу.       — Ты должна работать усерднее, — Саэко встала прямо, ожидая, когда примерная дочь поднимет взгляд, — В этой жизни тебе суждено работать. Только работать. Поэтому отвыкай от отдыха прямо сейчас.       Светлые волосы спадали на лицо девочки, ограждая её от нападок матери. Терпение женщины кончалось. Тишина продлилась секунд двадцать… одну… две… три…       — Анхея?       Двадцать семь… Восемь… Девять… Полминуты…       Девочка слышала демонстративный стук ногтей о стол, словно они отмеряли время, пока она молчит.       Сорок секунд. Сорок одна. Две. Три.       — Глухая ты свинья! — Саэко схватила Анхею за воротник рубашки. Она подняла её, словно куклу, — Сколько ещё ты будешь молчать? Я трачу на тебя своё время, так прояви хоть немного уважения!       Холодные ладони вдруг обхватили тонкую шею. Девочка заболтала ногами в воздухе, руками пытаясь выбраться из хватки матери.       — Страшно тебе? А так будет всегда, — Руки сжались ещё сильнее. Саэко стиснула зубы, — Тебе сожмут горло, а тебе придётся сопротивляться, только бы глотнуть воздуха. Хочешь глотнуть воздуха? А? — Её губы расплылись в жуткой улыбке. В это же мгновение она резко разжала ладони.             Анхея рухнула на пол. Боль расплылась от ступней до ушибленных коленок, но девочка не обращала внимания, трясясь от кашля.       — Ты хоть знаешь, чего мне стоило твоё бессмертие? — Саэко наклонилась к дочери, — Часы, месяцы страданий. Ты живёшь меньше чем вся та боль, что я терпела ради твоего появления. И вот так ты благодаришь меня за этот труд? Своей ленью?       Слова то и дело прерывались громким детским кашлем. Анхея уже кашляла не от внезапного потока воздуха, а от разодранного этим самым кашлем горла. Будучи бессмертным ангелом, она испугалась так близко подкравшейся смерти. Потому она всё кашляла и кашляла, будто с каждым резким вздохом убеждала саму себя: я — живая.       И когда воздух наконец смог спокойно передвигаться по дыхательным путям девочки, Анхея всё же подняла взгляд на мать. Злобный. То ли обиженный, то ли полностью холодный. Можно сказать, ледяной. Её бледные глаза буквально засветились глубоким синим цветом.       — А зачем ты так страдала? — голос охрип, отчего жутко разделялся сразу на несколько разных тембров, — Зачем ты страдала ради меня? Зачем мне такая жизнь?       Анхея медленно поднялась. Стёртая на коленях кожа уже превратилась в слабые белые царапинки. Саэко подняла брови.       — Зачем мне жизнь, в которой я обязана вечно извиваться и добиваться чего-то? Я не хочу, — она подошла ближе, а затем аккуратно положила холодные ладони обратно на свою шею, — Хочу в небытие. Я больше не хочу стара…       Голос сбился. По щекам девочки вдруг покатились слёзы. Губы сжались в гармошку, а хрупкое тело задрожало. Она сжала ладонями запястья матери и опустила голову. А затем зарыдала.       Большой палец вдруг стёр слезинки под правым глазом.       — Ц… Дурочка…       Саэко нежно улыбнулась. Она прижала дочь к себе, окутав в свои деревянные объятия. Её рука неестественно скатилась по затылку Анхеи. А потом ещё раз. И ещё раз. Имитация поглаживаний. Девочка уткнулась лицом в женское тело, пропитывая слезами её блузку.       — Мамочка… Я буду стараться… Правда… Я обещаю…       — Тише…       Они простояли так до тех пор, пока Анхея не успокоилась. Затем Саэко прикоснулась холодными губами к её лбу и вышла из комнаты. Этой ночью девочка уснула с новым чувством: она может быть любимой. Мама может понять, может успокоить, может быть нежной. Может, теперь она станет чуть-чуть мягче?       Вечер. Анхея вновь сидит за столом. Перед глазами плывут задачи. Задачи на периметры, площади, объёмы… Фигуры, фигуры, фигуры. Её уже тошнит от очередной визуализации параллелепипеда в голове.       Дверь за спиной неприятно заскрипела. Девочка сжала ручку в правой ладони, а левой инстинктивно прикрыла ещё незаполненные ответы. На плечи легли холодные ладони, чья грубость пробивалась даже сквозь всю натянутую нежность.       — Как у тебя успехи? — с приторной сладостью спросила мать.