Часть 19

Актовый зал школы походил на растревоженный улей. Завтра – общешкольное мероприятие, посвящённое Дню матери, и подготовка шла полным ходом. На сцене устанавливали декорации, в углах репетировали чтецы, а в центре, у микшерного пульта, возвышался Нугзар, сосредоточенно настраивающий звук. Он пришёл за три часа до назначенного времени, чтобы проверить аппаратуру, и теперь перебирал провода, сверяясь со списком треков, который ему скинули на телефон. Наталья Игоревна появилась через час. Она была в строгом костюме, но без привычного пиджака, в белой блузке и тёмных брюках, с планшетом в руках и озабоченным выражением лица. После операции она уже полностью оправилась, но иногда машинально придерживала бок, когда делала резкие движения. — Нугзар, — обратилась она к нему, подходя к пульту. — Ты уже настроил фоновую музыку для первой части? Он кивнул, не отрываясь от экрана ноутбука. — Да, Наталья Игоревна. Плейлист готов, уровни выставлены. Микрофоны тоже проверил, все работают. — Хорошо, — она заглянула ему через плечо, быстро просматривая список. — А третий номер? Там у Петровой стихотворение под минусовку. Ты добавил? — Добавил. Всё по вашему списку. — Молодец, — она чуть заметно улыбнулась. — Спасибо за помощь. Парень поднял голову, удивлённый непривычной теплотой в её голосе. — Да не за что, — ответил он. — Я же обещал. Лазарева отошла к сцене, чтобы поговорить с ведущими, а Гибадуллин продолжил возиться с пультом. Время шло, зал постепенно заполнялся участниками: девочки в платьях, мальчики в рубашках, учителя с папками. Шум нарастал, и юноша начал чувствовать знакомое напряжение. Он не любил толпу, не любил, когда на него смотрят, даже если сейчас он был просто незаметным техником в углу. Наталья Игоревна то и дело подходила к нему с новыми указаниями: — Нугзар, сделай тише на первом микрофоне, там шипит. — Нугзар, проверь, пожалуйста, запись для танцевальной группы. — Нугзар, у тебя есть трек с номером восемь? Я его не вижу в списке. Он выполнял всё быстро и молча. Но внутри нарастало раздражение – не на неё, а на себя, на эту бесконечную суету, на то, что он снова чувствует себя винтиком в чужом механизме. Он не спал прошлой ночью – опять думал о завтрашней контрольной, о том, как отец вчера звонил пьяный и требовал денег, о том, что в школе опять кто-то пустил слух про его «роман» с Лазаревой. Усталость накапливалась неделями, и сейчас, в этом шумном зале, она начала выходить наружу. — Нугзар, — окликнула его Наталья Игоревна, подходя снова. Теперь она держала в руках стопку бумаг и выглядела уставшей. — Посмотри, пожалуйста, у меня тут список выступающих. Я не могу найти страницу с порядком выхода. Ты не видел? Он резко обернулся, задев локтем стоящий на пульте стакан с водой. Стакан упал, вода разлилась по ноутбуку и микшерному пульту. В зале повисла тишина. — Чёрт! — вырвалось у подросток. Он бросился вытирать клавиатуру, но было поздно: экран мигнул и погас. Наталья Игоревна замерла. Её лицо, только что усталое, стало каменным. — Ты что делаешь? — спросила она тихо, но в этом голосе было больше силы, чем в крике. — Я… случайно, — пробормотал Нугзар, лихорадочно нажимая кнопки. — Вода попала… сейчас… — Аккуратнее надо быть! — её голос дрогнул. — Там вся программа мероприятия! Все треки, все настройки! Ты понимаешь, что мы завтра без звука останемся? — Я всё восстановлю, — сказал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — У меня есть резервная копия на флешке. Я… — Ты мог бы просто быть внимательнее, Нугзар, — перебила она, и впервые в этом имени сейчас звучало не тепло, а горькое разочарование. — Я просила тебя о помощи. Ты сам вызвался. А ты… ты как будто специально всё портишь. — Я не специально! — он повысил голос, и несколько учителей обернулись в их сторону. — Вы сами вечно дёргаете меня, отвлекаете! Я здесь с утра, всё настроил, а вы… — Что я? — её глаза сузились. — Что я сделала не так? Попросила тебя о небольшой услуге? Доверила тебе техническую часть, потому что считала тебя ответственным? Парень замолчал. Он понимал, что она права. Понимал, что срывается на ней из-за своей собственной усталости и бессилия. Но остановиться уже не мог. Накопившееся за месяцы напряжение искало выход, и он нашёл его в этой глупой, нелепой ссоре. — Вы меня постоянно дёргаете! — повторил он, но уже тише. — То туда, то сюда. А я не робот. Я тоже устаю. — Ты устаёшь? — она усмехнулась, но в усмешке не было злорадства, только горечь. — Нугзар, пойми, я не заставляю тебя. Ты не отказался помочь. Ты сам приходил на дополнительные занятия, сам вызвался на олимпиаду, сам сказал, что справишься со звуком. Я верила тебе. А ты… ты ведёшь себя как ребёнок. Разбил стакан, облил технику, а теперь винишь меня. Гибадуллин хотел возразить, но слова застревали в горле. Он знал, что она права. Знал, что срывается на пустом месте. Но внутри всё кипело от обиды и стыда. — Знаешь что, — сказала Лазарева после паузы, и её голос стал спокойным, почти безразличным. — Иди домой. Отдохни. Успокойся. Завтра утром я сама всё настрою. — Но я могу… — Нугзар, — она посмотрела ему прямо в глаза, и он увидел в них то, что боялся увидеть –/разочарование. Чистое, без примеси гнева. Разочарование в нём. — Я сказала: иди домой. Ты устал. И я устала. Давай не будем усугублять. Юноша открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто стоял, чувствуя, как его лицо горит от стыда, как руки дрожат, как вся его недавняя уверенность рассыпается в прах. — Хорошо, — выдавил он наконец. — Я пойду. Он собрал свои вещи и, не глядя на неё, направился к выходу. В зале было тихо, все смотрели на него, и этот взгляд был тяжелее любого удара. Подросток чувствовал себя маленьким, ничтожным, глупым – именно таким, каким она его когда-то назвала на первом уроке. Пустотой. Нугзар вышел на улицу. Начинало темнеть, моросил мелкий дождь. Он шёл, не разбирая дороги, и внутри него всё кипело. Не на неё, а на себя. На свою слабость, на то, что не смог сдержаться, что испортил всё в один момент. Она доверилась ему, а он подвёл её из-за какого-то стакана воды. Парень вспомнил её лицо в тот момент, когда она сказала: «Иди домой». Не злое, не кричащее. Спокойное и усталое. В этом спокойствии было что-то страшное, будто она перестала ждать от него чего-то хорошего. Будто он снова стал для неё тем самым проблемным учеником, от которого хочется избавиться. Гибадуллин остановился посреди пустынной улицы, закрыл лицо руками и выдохнул. Дождь смешивался со слезами, которых он не замечал. «Идиот, — думал он. — Идиот. Она дала тебе шанс. Много шансов. А ты взял и всё испортил». Он вспомнил, как она гладила его по плечу после олимпиады, как называла молодцом, как по вечерам терпеливо объясняла интегралы. Она стала для ним кем-то большим, чем учитель – почти другом, почти опорой. А он предал это доверие из-за глупой вспышки гнева. Подросток достал телефон, чтобы написать ей, но не знал, что сказать. «Извините»? Мало. «Я дурак»? Очевидно. Он набрал сообщение: «Наталья Игоревна, мне очень жаль. Я не хотел. Простите», но стёр. Слишком пафосно. Слишком поздно. Нугзар сунул телефон в карман и побрёл дальше, под дождём, не чувствуя холода. Дома он застал бабушку, которая хлопотала у плиты. — Ты чего такой мокрый? — спросила она тревожно. — Случилось что? — Ничего, ба, — ответил он глухо. — Просто устал. Парень прошёл в свою комнату, рухнул на кровать и уставился в потолок. В голове крутились одни и те же мысли: «Зачем я это сделал? Почему не смолчал? Почему сорвался?» Ответ был прост и страшен: потому что он не умел справляться с усталостью. Потому что внутри него всегда жила эта тёмная, злая сила, которая вырывалась наружу в самые неподходящие моменты. Он пролежал так до вечера, не в силах ни есть, ни спать, ни думать о чём-то другом. Бабушка заглядывала, вздыхала, но не лезла. Она знала, что иногда молчание – лучшее лекарство. А в школе, в актовом зале, Наталья Игоревна сидела у пульта и перебирала провода. Рядом с ней суетилась завуч, но она не слышала её. Она смотрела на разбитую надежду – на мокрый ноутбук, на испорченный плейлист, на часы, которые показывали, что времени на переделку почти не осталось. И думала она не о технике. Она думала о нём – о высоком, угловатом парне с длинными волосами, который так старался, так верил в себя, но в решающий момент снова сломался. Не из злости. Из слабости. Из той самой слабости, которую она так боялась в нём увидеть. «Может, я слишком многого от него ждала? — думала она. — Может, он просто не готов? Может, все эти занятия, олимпиада, вечерние чаи – всё было ошибкой?» Лазарева не знала ответа. Но знала одно: завтра будет новый день. И ей придётся решать, верить в него снова или наконец отпустить. А Нугзар лежал в своей комнате и смотрел в потолок. И ему казалось, что этот потолок – вся его жизнь: серая, низкая, без единого просвета. И что он никогда не сможет стать тем, кем она хотела его видеть. Потому что внутри него всегда будет эта тьма, которая рушит всё, к чему он прикасается. Он закрыл глаза и провалился в беспокойный, липкий сон, где она снова смотрела на него с разочарованием, а он ничего не мог изменить.