🌟Дневник палаты №7🌟

Дневник

Запись №1 Меня зовут Глиммер. Мне шесть циклов. Я лежу на койке, которая слишком большая для меня, и смотрю в потолок, Иногда смотрю в окно как играют другие дети. Потолок серый, как моя краска. Мама говорит, что я был синим, когда только родился, но потом цвет ушёл. Болезнь называется «кибер-атрофия». Это длинное слово. Доктор Шарп объяснял, но я запомнил только, что моя искра не может гонять энергон так быстро, как надо, поэтому я слабый, не трансформируюсь и много сплю. Иногда мне ставят укол с «Светонием», и тогда становится легче. Я даже могу сидеть. А без уколов я просто лежу и смотрю в потолок. Сегодня был укол. Поэтому я пишу. Палата №7. В ней шесть коек, но сейчас заняты только три. На соседней — девочка по имени Спирал. Она старше, у неё трещина в оптике, и она всё время переспрашивает: «Что ты сказал?», даже если я молчу. На той койке, у окна — мальчик. Его зовут Ратчет. Нет, не тот знаменитый полевой хирург, просто тёзка. Он потерял руку в уличной драке. Ему обещают новую, но когда — неизвестно. А мне обещали родителей. Они уехали три цикла назад. Мама — полевой медик. Она сказала: «Глиммер, я найду “Светоний” на чёрном рынке, если надо будет. Даже если придётся обменять собственный процессор». Она смеялась, но папа не смеялся. Папа — логист, он всегда серьёзный. Он сказал: «Мы вернёмся через два цикла максимум. Ты будешь умницей?» Я кивнул. Умницей быть легко — надо просто лежать и не мешать медсёстрам. Но прошло три цикла. А их нет. Медсестра Виста — она молодая и красивая, корпус белый с красным — каждое утро заходит и говорит: «Твои мама с папой скоро будут. Дороги перекрыты из-за протестов». Потом она отворачивается, и я слышу, как она всхлипывает. Думает, я не слышу. Но у мехов отличный слух, даже у больных. Доктор Шарп вчера долго смотрел на мою карту и потом сказал Висте: «У нас осталось три флакона “Светония”. Ему хватит на десять циклов. Потом… будем надеяться, что его родители что-то привезут». Они привезут. Я знаю..... Запись №2. В палате есть динамик над дверью. Из него всегда говорит металлический голос — диктор с Городского Центра. Раньше он говорил про погоду и про курс эндержекторов. Теперь говорит про беспорядки. — …сегодня ночью в Нижнем секторе зафиксированы столкновения между сторонниками Мегатрона и лоялистами Совета. Есть пострадавшие. Призываем граждан сохранять спокойствие… Спираль спросила: «Что значит “столкновения”?» Я не знал. Ратчет сказал: «Это когда большие мехи бьют друг друга. У них политика». — А что такое политика? — не унималась Спираль. — Это когда они не могут договориться, кому быть главным, — Ратчет зевнул. — Идиоты. Мне стало страшно. Не от политики. Оттого, что мама с папой где-то там, среди этих «столкновений». Вчера я попросил Висту включить радио погромче, когда передают списки раненых. Виста сказала, что раненых пока нет, только задержанные. — Твоих родителей там нет, — сказала она твёрдо. — Я проверила. Я поверил. Но всё равно не спал всю ночь. Смотрел в окно. За окном далеко что-то горело. Оранжевые отсветы ползали по потолку, как будто потолок болел вместе со мной. Запись №3. Первый беженец. Сегодня привезли новенького. Он не в нашей палате, в коридоре. Я видел в щель — у него нет левой ноги, и он весь чёрный от копоти. Виста сказала, что его дом разбомбили. — Кто разбомбил? — спросил я. Она не ответила. Долго молчала, а потом тихо сказала: «Десептиконы». Десептиконы. Я слышал это слово. Папа говорил, что это военные, которые хотят захватить власть. А автоботы — это те, кто защищает. Но я не понимаю, почему они дерутся там, где живут маленькие мехи. У того беженца не было дома. И ноги не было. Вдруг у меня тоже не будет дома? Вдруг у меня уже нет? Я спросил Висту, можно ли позвонить маме. Она сказала, что связь перегружена. «Скоро всё наладится», — сказала она, и снова отвернулась, всхлипывая. Я не стал больше спрашивать. Вместо этого я взял планшет, который мне оставила медсестра для «дневника терапии» (она сказала, что записывать мысли полезно для искры), и пишу это. Мама, папа, если вы когда-нибудь это прочитаете — я здесь. Я лежу в палате №7. Я жду. Я не плакал ни разу, честно. Только ночью, когда все спят, у меня из оптики течёт что-то тёплое. Доктор Шарп называет это «эмоциональной разрядкой». Но я знаю, что это слёзы. Просто у мехов они не солёные, а маслянистые. И я вытираю их подушкой, чтобы никто не видел. Я же умница. Приезжайте, пожалуйста. Запись №4. Три укола за цикл. Сегодня пришла Виста с новостью: «Светония» почти нет. Осталось на два укола, а следующий транспорт разбомбили где-то в горах. Она сказала это тихо, чтобы не слышал доктор Шарп, но доктор Шарп старше и опытнее — он услышал. Он вошёл, взял меня за руку (мою тонкую, бледную, с просвечивающими каналами) и сказал: — Глиммер, мы будем колоть тебе препарат реже. Раз в четыре цикла вместо двух. Твоя искра замедлится, но не погаснет. Держись. — А когда родители привезут новый «Светоний»? — спросил я. Доктор и Виста переглянулись. Так странно. Как будто они знают что-то, чего не знаю я. — Скоро, — сказал доктор. — Я уверен. Я улыбнулся. Я научился улыбаться, когда мне страшно. Улыбка скрывает трещины на оптике. Сегодня ночью за окном опять были взрывы. Три взрыва, потом тишина, потом ещё два. Спираль проснулась и заплакала — громко, по-детски. Ратчет обнимал её одной рукой и шептал: «Всё хорошо, это просто салют». Какой салют? Дурак. Это война. Я не плакал. Я достал планшет и написал: «Я хочу домой. Но дома, наверное, уже нет. Я хочу к маме. Но мама, наверное, занята. Я буду ждать. Потому что они обещали. А обещания — это единственное, что осталось у больных мехов». Потом я лёг на спину, как учил доктор, чтобы энергон лучше течёт по магистралям. Потолок всё такой же серый. Иногда мне кажется, что я сам стал серым не из-за болезни. А потому что война высасывает цвета. Руки дрожали как и тело Запись №5. Я один. Ратчета забрали. Сказали, что его мать нашлась, она в лагере беженцев за горами. Он уходил и махал мне рукой — единственной. Я махал в ответ. Спираль выписали через два цикла после. Её оптику починили, и она больше не переспрашивала. Перед уходом она поцеловала меня в лоб и сказала: «Ты поправишься. Ты сильный». Я не поправился. В палате №7 теперь только я. Соседние койки пустые. На одной осталась вмятина от корпуса Ратчета. На другой — пятно энергона от Спираль. Я смотрю на эти следы и думаю: наверное, я тоже оставлю след. Когда уйду. Только непонятно, куда я уйду. Доктора Шарпа я не видел три цикла. Виста приходит раз в день. Она похудела. Её белый корпус посерел, как мой. Она говорит, что в больнице теперь только раненые солдаты. Детей почти не осталось. — А я? — спросил я. — Ты… — она запнулась. — Ты наш особенный пациент. Она принесла последний флакон «Светония». Сказала, что это всё. После него уколов больше не будет. — Твоя искра сама справится, — сказала она. — Верь. Я верю. Не в искру. В маму с папой. Запись №6. Где они? Я больше не спрашиваю Висту. Она каждый раз плачет. Я не хочу, чтобы она плакала. Вместо этого я закрываю оптики и представляю. Вот мама идёт по коридору. Её шаги тяжёлые — она полевой медик, у неё мощные ноги. Она открывает дверь и говорит: «Привет, мой маленький блестящий. Прости, что так долго. Мы нашли «Светоний». Целый ящик. Теперь ты будешь бегать и трансформироваться. Хочешь в парк аттракционов?» А папа стоит за её спиной. Он молчит, но улыбается. Папа улыбается редко, но когда улыбается — это как будто солнце вышло из-за туч. Тучи на Кибертроне не такие, как у людей. У нас тучи из пыли и дыма. Вот уже три цикла солнца не было. Я открываю оптики. Никого. Ни мамы. Ни папы. Ни улыбки. Только серая палата и радио, которое больше не говорит про погоду. Оно говорит про число погибших. Я научился считать. Сегодня сказали: «За прошедший цикл потери среди гражданского населения составили…» Я выключил радио. Не хочу знать. Запись №7. Письмо. Я написал письмо. Настоящее. На листе, который оторвал от медицинской карты. Виста сказала, что если я напишу, она попробует передать через курьера. Но курьеров больше нет. Всех убили. Всё равно. Я напишу. «Мама и папа. Это я, Глиммер. Я в больнице. Мне всё ещё делают уколы, но они заканчиваются. Доктор Шарп сказал, что моя искра угасает. Но я не чувствую. Я чувствую только, что вы не идёте. Я не злюсь. Я знаю, что война. Я знаю, что дороги перекрыты. Но вы же обещали. Вы сказали “два цикла”, а прошло уже… я сбился со счёта. Я жду. В палате №7. Я не плачу. Я умница. Пожалуйста, верьте. Я верю в вас.» Я положил письмо под подушку. Если меня не станет, его найдут. Прочтут. Увидят, что я верил до конца. Тем временем. На руинах восточного квартала. Эта часть — не из дневника. Это глазами неба. Под обломками разрушенного склада логистики лежат двое. Мех-медик с красными полосами на корпусе. Мех-логист с тяжёлыми руками-клешнями. Они обнимаются. Их корпуса пробиты, энергон давно вытек и застыл лужами, похожими на янтарь. Рядом — разбитый контейнер. На нём маркировка: «СВЕТОНИЙ. ТОЛЬКО ПО РЕЦЕПТУ. 100 ФЛАКОНОВ». Контейнер пуст. Часть флаконов разбилась, часть… часть была украдена десептиконами за цикл до того, как сюда прилетела бомба. Мать и отец Глиммера не дошли. Они добрались до склада за два цикла до того, как он рухнул. Нашли контейнер. Поняли, что лекарство конфисковано. Мать хотела бежать дальше, искать другой склад. Отец сказал: «Стой. Я слышу гул». Это был последний разговор. Они лежат под плитой уже семь циклов. Их искры погасли в тот же цикл, когда Глиммер впервые заплакал в подушку. Никто не пришёл их искать. Война. Некогда. Запись №8. Последняя. Текст написан дрожащей рукой. Энергон на пальцах — не красный, а почти чёрный. Искра замедляется. Сегодня Виста не пришла. Не знаю, что с ней. Может, ранена. Может, ушла. Я не встаю с койки. Не могу. Руки не слушаются. Я лежу и смотрю на потолок. Потолок теперь не серый. Он оранжевый. За окном всё горит. Я написал семь писем маме. И семь — папе. Ни на одно не получил ответа. Но я знаю. Я чувствую. Они идут. Просто война большая, а я маленький. Они потерялись. Или я потерялся. Неважно. Важно одно: они вернутся. Я закрою оптики сейчас. На минутку. Просто отдохнуть. А когда открою — они будут стоять у койки. Мама улыбнётся. Папа скажет: «Мы принесли лекарство, сынок. Прости, что долго». Я готов ждать ещё сколько надо. Потому что я… Текст обрывается. Дальше — клякса чёрного энергона и полоса, проведённая пальцем, как будто кто-то хотел дописать, но не успел. _____ В 23:47 по местному времени тяжёлый крейсер «Теневой Клинок» класса «Десептикон-разрушитель» сбросил бомбу объёмной детонации на сектор 7, где располагалась больница для гражданских. Никто не отдавал приказ. Просто пилот ошибся в карте. Или ему было всё равно. Или он решил, что в больнице склад боеприпасов. Бомба упала ровно в крыло, где была палата №7. Взрыв был таким сильным, что от больницы не осталось даже фундамента. В радиусе двухсот метров — воронка, покрытая спекшимся металлом и стеклом. Тела маленького меха по имени Глиммер так и не нашли. Только книжку с записями.....