Часть 2

2. Во второй раз я прихожу в себя иначе. Не так резко, как тогда, когда мир буквально вырвал меня из дождливого вечера с папой и бросил под белый больничный свет. Сейчас сознание возвращается медленно и вязко, словно я поднимаюсь со дна очень глубокого озера, где звук существует отдельно от тела, а мысли — отдельно от памяти. Я долго не открываю глаза. Не потому что боюсь увидеть что-то страшное. Наоборот — мне кажется, если я не открою их прямо сейчас, то смогу ещё немного остаться в том промежутке, где ничего не нужно понимать. Где нет вопросов, на которые я не могу ответить. Где не нужно вспоминать, почему моё тело ощущается так, будто его разобрали и собрали обратно чужими руками. Первое, что я замечаю — тишина. Точнее, не совсем тишина. Где-то всё ещё работает аппаратура, кто-то ходит по коридору, далеко слышатся приглушённые голоса и металлический звон медицинских инструментов, но того навязчивого писка больше нет. Или он стал реже. Спокойнее. Больше не напоминает сигнал тревоги. От этого мне становится не легче, а тревожнее, потому что изменения означают время. А я понятия не имею, сколько его прошло. Я медленно открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в потолок, пытаясь привыкнуть к свету. Он уже не кажется таким ослепительным, как в первый раз. Или, может быть, это я начинаю привыкать к нему, а сама мысль об этом вызывает почти животный страх. Я не хочу привыкать к больнице. Не хочу, чтобы это место становилось чем-то знакомым. Не хочу, чтобы моё тело чувствовало себя здесь естественно. Повернув голову чуть в сторону, я почти сразу замечаю Роба. Он сидит в кресле возле окна, слегка ссутулившись, и листает что-то в телефоне. В этой позе есть что-то странно домашнее, будто он находится здесь уже настолько долго, что палата перестала быть для него чужой. Будто он уже знает, как скрипит дверь, в какое время меняют капельницы и какой кофе продаётся в автомате на первом этаже. Эта мысль вызывает у меня внутреннее сопротивление, так как для меня он всё же незнакомец. Да, я помню его имя. Помню, как однажды оформляла ему документы на работе. Помню короткий разговор, его спокойный голос и раздражающе внимательный взгляд человека, который всегда замечает больше, чем показывает. Но это не тот человек, которого я ожидала бы увидеть возле своей больничной койки. Не тот, кому позволено знать обо мне что-то личное, и не тот, перед кем я хотела бы лежать в ночной сорочке настолько беспомощной. Наверное, именно это чувство оказывается самым невыносимым. Даже не боль. Не страх. А унижение собственной уязвимости. Есть что-то почти невыносимое в том, чтобы проснуться и понять: кто-то видел тебя между жизнью и смертью в тот момент, когда ты не могла это контролировать. Роб поднимает взгляд и замечает, что я проснулась. На секунду его лицо меняется — совсем немного, но достаточно, чтобы я успела заметить облегчение, прежде чем он снова становится спокойным. — Привет, — он подпрыгивает с кресла, — как ты себя чувствуешь? Я не знаю, что ответить на такой вопрос. Как вообще можно описать состояние человека, который не помнит, сколько раз уже открывал глаза в этой палате? Я пытаюсь сглотнуть и вдруг понимаю, что больше не чувствую трубки в горле. Это открытие приходит неожиданно и почти пугает меня. В памяти слишком свежо ощущение чужого пластика внутри собственного тела, невозможность нормально вдохнуть и паника от мысли, что даже дыхание тебе больше не принадлежит. Сейчас этого нет. Я осторожно втягиваю воздух глубже. Грудную клетку всё ещё сковывает неприятной тяжестью, тело остаётся чужим и слишком тяжёлым, но дышать я могу сама. И именно это заставляет меня впервые по-настоящему осознать одну мысль. Я уже приходила в себя раньше. Иначе трубку бы не убрали. Эта догадка появляется так внезапно, что я даже забываю о Робе. Я просыпалась. Может быть, говорила что-то. Может быть, слышала врачей. Может быть, смотрела на эту же палату и снова исчезала. А потом всё это стиралось. Меня пробирает холод. Роб замечает, что я начинаю суетиться. Он смотрит на меня — внимательно, устало, но при этом так спокойно, словно боится спугнуть сам факт того, что я снова здесь. Я добавил юмор, но оставил эмоциональную основу и странное ощущение “неуместной близости”, чтобы сцена не развалилась в шутку полностью: ⸻ Он тихо усмехается, проводя ладонью по лицу, будто пытается стереть с себя не столько усталость, сколько сам факт того, что он вообще здесь оказался. — Ну наконец-то, — говорит он негромко. — Я уже начал думать, что ты специально выбираешь моменты, когда я выхожу за кофе. Голос у него хриплый, чуть севший, как у человека, который либо слишком мало спал, либо слишком много молчал, либо внезапно решил, что сон — это переоценённая концепция. — Врачи сказали, что сегодня уже лучше. Намного лучше, — он делает паузу, как будто проверяет, не слишком ли оптимистично это звучит для больничной палаты, и чуть поднимает ладонь к моему лицу, зависая в сантиметре, словно боится нажать не на ту кнопку в сложной системе «я и моё состояние». Я пытаюсь собрать его образ в одну логичную картинку: вот этот человек, и вот тот Роб, клиент, сухой, собранный, почти из другого жанра реальности — и между ними нет моста, только какая-то плохо настроенная смена декораций, где актёра забыли предупредить, что сцена уже другая. И именно в этот момент его губы оказываются рядом с моими. Поцелуй выходит ленивым, почти бытовым, как будто он не «совершает романтический поступок», а проверяет, не сломалась ли у меня функция «контакт с внешним миром». Без напора, без пафоса, без драматического саундтрека — как если бы кто-то просто нажал «окей» в диалоге, не читая условия. И самое странное — в этом даже есть что-то успокаивающее. Потому что это не тот поцелуй, после которого в голове начинается монтаж из будущих прогулок под дождём, внезапных откровений и «мы должны поговорить». Это вообще не тот уровень планирования. Это уровень: «мы случайно оказались в одной сцене и никто не успел переписать сценарий». В нём нет обещаний. Нет скрытого смысла. И, к сожалению для моей нервной системы, нет даже возможности сделать вид, что это можно как-то красиво интерпретировать. Он просто случается. Как будто мир на секунду завис, подумал: «ну ладно», и продолжил работу дальше. Я понимаю, что единственное, что сейчас звучит уместно в моей голове — это очень тихое внутреннее: «Окей. Это произошло. Почему бы и нет.  Вероятно моя сделка оказалась настолько удачной, что он решил выдать премию лично и подписать её слюной и кровью.» И где-то следом, с той же неловкой честностью и смехом, поднимается мысль, от которой становится одновременно смешно и отчаянно: если уж сам факт моего существования здесь выглядит как случайная ошибка в расписании то, пожалуй, логично, что в эту ошибку можно вписать всё, что угодно. Хоть поцелуи, хоть внезапные разговоры, хоть полное нарушение всех внутренних правил приличия, потому что, честно говоря, система всё равно явно работает не по инструкции. Роб тем временем продолжает говорить — не быстро, не навязчиво, а как люди говорят возле чужой больничной койки, когда тишина начинает казаться страшнее слов. — Ты напугала всех, если честно. Особенно врачей в первый день. Они сначала ничего толком не обещали, а потом один из них сказал, что ты, видимо, слишком упрямая, чтобы подчиняться медицинским прогнозам. Уголок его губ чуть дёргается — слабая, почти усталая улыбка, как у человека, который слишком долго наблюдал за чужой борьбой и уже не удивляется её результатам. — По-моему, это был самый положительный диагноз из всех возможных. Он говорит это легко, почти тепло, и в этой простоте нет ни давления, ни ожиданий — только спокойная фиксация факта, как будто всё происходящее давно перестало быть для него чем-то чрезвычайным. И впервые за всё время у меня появляется не тревога, а очень осторожная, почти робкая мысль: может быть, он действительно просто добрый человек. Настолько добрый, что его искусственное дыхание почему-то выглядит как личная инициатива без согласования с пострадавшей. Какой абсурд, Никола. Ты сама-то веришь, о чём говоришь? Я медленно перевожу взгляд в сторону настенных часов, пытаясь ухватиться хотя бы за что-то понятное и нормальное. Стрелки показывают время — обычное, равнодушное время, которое продолжало идти, пока меня вырезают из собственной жизни. Я хмурюсь, пытаясь собрать мысли во что-то цельное. Какой сегодня вообще день? Уже утро? Или это слишком светлый вечер.  В голове всплывает имя Миранды так резко и привычно, словно ещё вчера я сидела напротив неё в переговорной, делая вид, что внимательно слушаю квартальный отчёт, пока сама мысленно выбирала, что заказать на ужин. Господи. Собрание. Если сейчас утро, то я очевидно его пропустила. Миранда меня убьёт. Эта мысль настолько нормальная и бытовая, что я почти цепляюсь за неё как за спасательный круг. Думать о злой начальнице проще, чем о капельницах, шрамах и мужчине, который сидит возле моей кровати так, и лезет ко мне с поцелуями.  Наверное, что-то меняется у меня в лице, потому что Роб вдруг перестаёт говорить. Он смотрит на меня несколько секунд, а потом тихо произносит: — Три недели. С запинкой. Он очевидно сам до конца не понимает, как эти слова вообще можно сказать вслух. Это звучит страшнее, чем слово «больница». Не день. Не два. Три недели. Три недели жизни, которые где-то произошли без меня. Слова звучат настолько огромными, что мозг отказывается переваривать их сразу. Мне кажется, между первым пробуждением и этим прошло максимум несколько часов. Один длинный, болезненный день. И откуда он вообще всё это знает? Он говорит уверенно, с той спокойной точностью, в которой нет ни догадок, ни пауз. В его интонации — ощущение человека, который не пересказывает, а фиксирует происходившее. Как факт. Как наблюдение. Словно всё это время он действительно находился рядом — при каждом моём вдохе, при каждом скачке давления, при каждом возвращении в сознание. — Тебя перевели из реанимации пару дней назад, — продолжает мягче, замечая, как я напрягаюсь и слушаю его слишком внимательно. — Первые дни ты была без сознания. Потом начала ненадолго приходить в себя. Иногда открывала глаза, пыталась говорить, но быстро отключалась обратно. Я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь. Хотя бы обрывок. Звук. Лицо. Фразу. Но в голове только странное ощущение белого света и чьих-то голосов, которые постоянно уплывают дальше, чем я успеваю их понять. Роб продолжает говорить, а я всё сильнее ощущаю, как теперь меня начинает раздражать сам факт его присутствия. Не потому что он делает что-то плохое. Наоборот. Он слишком спокойный. Слишком терпеливый. Слишком вежливый. И именно это начинает давить. Я не понимаю, зачем он здесь. Он рассказывает что-то про мою работу, про друзей, коллег, которые спрашивали обо мне, про какие-то звонки, и с каждым новым предложением внутри меня растёт почти паническое желание остановить его. Я хочу тишины. Хочу остаться наедине с собственными мыслями хотя бы на несколько минут. Хочу попытаться понять, что произошло со мной, без чужого голоса, который заполняет собой всё пространство палаты. Но сказать этого я не могу. Моё тело всё ещё существует отдельно от меня. Даже губы двигаются медленнее мыслей. И в какой-то момент я ловлю себя на странном ощущении: я лежу здесь, не имея возможности даже прервать разговор о собственной жизни. Незнакомый мужчина сидит возле моей кровати и рассказывает мне меня саму. А я не уверена, что узнаю хотя бы половину этой истории. Где папа? Папа бы не оставил меня одну. Он бы сидел здесь с этим своим дурацким стаканом ужасного кофе из автомата, спорил бы с мед сестрами, шутил бы не к месту и жаловался на неудобные кресла так, будто именно они стали главной трагедией всей больницы. Он бы обязательно был здесь. Особенно если бы мне было страшно. А мне страшно. Я чувствую, как в груди начинает медленно расползаться что-то тяжёлое и холодное. А Клео? Где Клео? Она должна быть здесь с пакетом отвратительной еды, которую назвала бы «кулинарным преступлением против человечества». Она бы говорила без остановки просто потому, что ненавидит тишину. Я даже Миранде была бы сейчас рада. Господи, да я бы с удовольствием выслушала её лекцию о сорванных дедлайнах и корпоративной ответственности, лишь бы увидеть хоть одно лицо, которое не нужно вспоминать по обрывкам. Хоть кого-то, рядом с кем мне не пришлось бы гадать, почему он здесь. А вместо этого — Роб. Человек, которого я знаю настолько мало, что обозначать его «клиентом» намного проще, чем произносить имя. Может я вообще неправильно помню имя.  Меня моментально начинает раздражать то, как уверенно он ориентируется в палате. Как тянется к стакану воды, не глядя. Как безошибочно нажимает кнопку вызова медсестры, когда прибор рядом со мной издаёт новый звук. Словно он уже выучил здесь всё. Словно он провёл рядом со мной слишком много времени. — Хочешь воды? — мягко спрашивает. Я едва заметно качаю головой. Это не то, что мне нужно. Мне нужны ответы. Мне нужен папа. Мне нужна Клео. Мне нужен хоть кто-нибудь, рядом с кем я смогу перестать чувствовать себя запертой в этой палате хаоса мыслей. Но вместо этого я снова остаюсь наедине с его голосом, запахом антисептика и странным ощущением, что мир вокруг меня продолжает двигаться по правилам, которых мне забыли объяснить. Несколько минут проходят в странной, вязкой тишине. Не настоящей — больницы вообще не умеют молчать. Кто-то катит металлическую тележку, за стеной приглушённо смеются дети, и этот смех звучит почти неприлично рядом с чужой болью. Но внутри палаты всё застыло. Роб, наверное, чувствует моё напряжение, хотя я изо всех сил стараюсь не показывать его слишком явно. Потому что такое молчание бывает у людей, которые давно друг друга знают. А мы не знаем друг друга. Точнее — он, видимо, уверен, что знаем. А я нет. И именно это начинает пугать меня сильнее всего. Я бы запомнила человека, который смотрит на меня так внимательно. Запомнила бы этот голос, эти руки, привычку чуть хмуриться перед тем, как что-то сказать. Запомнила бы ощущение, будто рядом со мной находится человек, который уже видел меня в самых страшных состояниях и всё равно остался. Но внутри — пусто. Ничего. Ни одного чувства узнавания. Моё внимание снова цепляется за его лицо. За тёмные круги под глазами. За щетину. Он очевидно несколько дней забывал о таких обычных вещах, как сон или зеркало. И неприятное чувство вины снова накрывает меня с головой, тяжело и вязко, как волна, которая не сразу уходит обратно, а задерживается внутри, не давая нормально вдохнуть. Если он действительно провёл здесь столько времени, значит его собственная жизнь также стояла на паузе. Из-за меня. Потому что близким я почему-то оказалась не нужна, а ему стало жаль оставлять меня в одиночестве. Жаль настолько, что он остался рядом, хотя мог бы не оставаться, и от этой мысли становится ещё хуже. Я не понимаю, как правильно с этим жить и куда это вообще помещать внутри себя. Я осторожно сглатываю, собираясь наконец заставить себя заговорить, но горло всё ещё саднит так, будто внутри остались следы той трубки. Получается только тихий, сорванный шёпот: — Почему? Слово едва слышно, но Роб сразу поднимает голову. Его взгляд становится растерянным, словно он не ожидал, что именно это будет моим первым вопросом. — Что почему?  Я хочу объяснить. Спросить, почему он здесь. Почему смотрит на меня так, будто имеет на это право. Почему знает, какие лекарства мне меняли и в какие дни врачи начали говорить осторожное «стабильно». Почему рядом с моей кроватью сидит именно он. Но слова застревают где-то внутри. Я устала даже для собственного недоверия. Роб, кажется, воспринимает моё молчание по-своему. Он медленно наклоняется ближе, осторожно сжимает мою кисть — очень легко, боясь причинить новую боль. И это прикосновение оказывается настолько естественным для него, что у меня внутри всё холодеет. Так не касаются чужих людей. — Эй, — тихо говорит он. — Всё уже позади, ладно? Ты в безопасности. В безопасности. Странно, но после этих слов мне хочется напрячься ещё сильнее. Я внезапно понимаю, что он вообще не ведёт себя как случайный знакомый. Ни секунды. Ни одного движения. Он не объясняет, почему находится здесь, потому что в его мире это, очевидно, не требует объяснений. Для него нормально сидеть возле моей кровати. Нормально касаться меня. Нормально знать про меня всё это. Я смотрю на наши руки. На его пальцы поверх моих. Дверь палаты открывается так неожиданно, что я вздрагиваю всем телом. Точнее, пытаюсь. На деле это выглядит жалко — едва заметное движение плеча и болезненная судорога где-то под рёбрами, от которой сразу сбивается дыхание. В палату входит врач — высокий мужчина лет пятидесяти с глазами человека, который давно разучился удивляться чужим трагедиям. Следом за ним тянется привычный больничный запах: антисептик, апельсины и чужое недосыпание. Он переводит взгляд на монитор, потом на меня, и его лицо заметно смягчается. — Ну вот, — говорит он почти довольно. — А мы уже начали спорить, кто сегодня выиграет: вы или кома. Я пытаюсь улыбнуться, но выходит только слабое движение губ. Врач подходит ближе, начинает проверять показатели, задаёт какие-то стандартные вопросы — про головокружение, боль, зрение. Я отвечаю обрывками и с трудом, так как каждое слово всё ещё приходится буквально вытаскивать из себя. Но постепенно я начинаю замечать одну странную вещь. Врач всё время говорит не только со мной. Он говорит ещё и с Робом. — Температуры ночью больше не было? — Нет. — Спала спокойнее? — Вроде да. Только под утро опять начала дёргать рукой из-за катетера. Новые препараты даются ей болезненно. Врач кивает так, будто это абсолютно нормальный разговор. Будто Роб имеет полное право знать, как я сплю, что делаю ночью и сколько раз просыпалась. Врач вдруг усмехается, заполняя что-то в карте. — Вам повезло с ним, если честно, — говорит не поднимая головы. — Не каждый человек будет жить в больнице три недели подряд. Он кивает в сторону Роба, и тот устало проводит ладонью по затылку. Ему явно неловко от этого разговора. — Мы вас двоих всей сменой запомнили. Я его видел чаще, чем некоторых сотрудников.  Три недели. Почти жить здесь. Кроме него меня никто не навещал. И почему-то именно она ломает меня сильнее всего. Не больница. Не провалы в памяти. А это. Никого. Внутри всё резко скручивает такой тошнотой, что мне кажется — ещё секунда, и меня буквально вывернет наизнанку. Хочется содрать с себя датчики, капельницы, кожу. Хочется выплеснуть наружу всё это чувство — липкое, унизительное, животное. Потому что если рядом был только Роб… значит, либо больше никого нет, либо другим я не так важна. И я не знаю, какой из вариантов пугает больше. Наверное, что-то меняется у меня в лице, потому что врач тут же становится серьёзнее. — Эй, спокойно, — говорит он уже мягче. — Не накручивайте себя сейчас. После таких травм эмоциональные реакции бывают очень резкими. Каких ещё травм?  — Никола? — осторожно зовёт Роб, — просто дыши, вот так, — его грудь глубоко вздымается, и я повторяю за ним, впервые за всё время замечая в его тревоге не просто усталость. Там есть что-то другое. Страх потерять. Слишком личный страх для человека, которого я помню лишь по коротким разговорам на работе. И прежде чем успеваю остановить себя, я хрипло спрашиваю: — Почему ты здесь?  В палате становится тихо. Настолько тихо, что я слышу, как где-то в коридоре падает металлический поднос. Роб сначала даже не отвечает. Он просто смотрит на меня так, будто не понял вопроса. Потом странно усмехается — растерянно, почти неверяще. — Родная, что за вопрос? И именно в этот момент я понимаю две вещи одновременно. Первая — он действительно не знал, что я чего-то не помню. Вторая — сейчас всё изменится.