Часть 3

3. Это происходит не резко — никто не кричит, не начинается паника, — но я чувствую это почти физически. Роб смотрит на меня так долго, что становится не по себе. Сначала в его лице мелькает растерянность. Потом — недоумение. Потом что-то ещё, чему я не сразу нахожу название. Страх? Злость? Отторжение? Он словно понимает, что потерял что-то прямо у себя на глазах. Врач первым нарушает тишину. — Никола Гиббитс, — произносит спокойно, но уже совсем другим тоном, — что именно вы помните? Вопрос кажется одновременно простым и невозможным. До этой секунды я даже не думала о памяти как о проблеме. Мне казалось, дело только в обмороке, в лекарствах, в слабости, в провалах между пробуждениями. Но сейчас, когда Роб смотрит на меня так, как если бы земля ушла у него из-под ног, внутри начинает медленно расползаться ледяное понимание: я помню не всё. И, кажется, не что-то незначительное.  — Я помню дождь, я была с папой, — судорожно пытаюсь собрать мысли, стараясь удерживать слова. — Помню как мы шли к подъезду. Помню… Я запинаюсь, так как дальше начинается пустота. Не туман. Не размытость. Именно пустота. Как если бы кто-то аккуратно вырезал кусок жизни и зашил края так ровно, что я не сразу заметила дыру. Врач делает шаг ближе. — Вы помните, как попали в аварию?  Авария? Какая авария. У меня должен был быть обморок из-за сахарного диабета. Он явно перепутал диагнозы с другой палатой. — Так, понятно, — аккуратно продолжает, пока мой взгляд автоматически мечется по палате, — вы помните Роба? А будут более приятные вопросы? От каждого нового мне становится тошно.  — Да, конечно. Мы встретились один раз, — хрипо продолжаю, — на работе, да? Очевидно я сказала что-то неправильное, потому что лицо Роба меняется сразу. Не резко. Не театрально. Но так, как меняется лицо человека, которому неожиданно нанесли удар под дых. Он отводит взгляд первым. Проводит рукой по челюсти, будто пытается собраться с мыслями, и коротко кивает самому себе. А потом тихо спрашивает: — Скажи, что ты шутишь. Я хмурюсь. Внутри поднимается раздражение, потому что я вообще перестаю понимать, чего от меня ждут. — А что не так? Мой голос всё ещё слабый, но в нём впервые появляется что-то острое. Защитное. Они оба смотрят на меня так, будто я сказала что-то запрещенное, а я даже не понимаю — что именно. Врач на мгновение будто «считывает» нас обоих одним движением мысли — и тут же возвращается к разговору. Я это замечаю. У врачей это почти профессиональное: они редко умеют по-настоящему скрывать момент, когда прямо при тебе начинают раскладывать ситуацию по полочкам. — Хорошо, — произносит он осторожно. — Никола, не волнуйтесь раньше времени. После тяжёлых травм головы такое иногда бывает. Память может восстанавливаться неравномерно. Неравномерно. Слово звучит почти смешно. Будто моя жизнь — это интернет-соединение.  — Вам нужно отдохнуть, — врач учтиво продолжает, покидая палату, — вам двоим. Роб довольно резко выдыхает, проводит руками по лицу, как человек, который пытается удержать себя в реальности. — Ладно, — тихо говорит он уже не мне, а скорее помещению. — Ладно. Потом встаёт, делает шаг, снова садится. Его тело явно не понимает, где ему быть. И начинает говорить. Сначала осторожно, отдалённо. Про аварию. Про то, как ему позвонили. Про больницу. Про то, что он был рядом всё время. Слова складываются в историю, которую я слышу как рассказ о ком-то другом. Я — не центр этой истории. Я — её потерянная часть. И от этого внутри становится странно холодно. Потому что если это правда, то я не просто проснулась. Я проснулась после исчезновения. Роб говорит, что это произошло ночью. Машина. Дождь. Удар. Переворот. Скорая. Дальше — белый шум, который он описывает так, словно не хочет заново причинять страдания, даже словами. Я слушаю и ловлю себя на странном ощущении: мозг пытается собрать картину, но детали не соединяются. Они лежат рядом, как части пазла из разных коробок. Я пытаюсь ухватиться за хоть что-то. И вдруг задаю вопрос, который звучит излишне спокойно для того, что происходит внутри: — Сколько времени прошло? Месяц? Три? Он не сразу понимает. Пауза. Я вижу, как он уже знает ответ, но не хочет его произносить. — Роб! — чуть ли не выкрикиваю. От непривычки, что я ни разу не произносила его имени, да и в моей системе мира это и не нужно было, я будто сказала не имя, а ругательство. — Два года. — Сколько?! Два года?! Это же не просто цифра. Это провал. Это отсутствие целой жизни. Это ощущение, что ты открыла дверь в комнату, а там вместо мебели — пустота и пыль, и никто не может объяснить, куда всё делось. На секунду мне кажется, что я перестаю дышать. Не физически. Глубже. Два года. Я пытаюсь представить это. Собрать. Восстановить. Но вместо воспоминаний — только ощущение, что меня вырезали из фильма и вставили обратно на другом кадре, где все уже живут дальше. Роб что-то говорит дальше, но голос становится фоном. Я смотрю на него и впервые пытаюсь понять самое невозможное: если он говорит правду, значит где-то существует версия меня, которая прожила эти два года. Любила. Работала. Жила. Смеялась. Спорила. И это не я. В этот момент мне кажется, что я умираю второй раз. Не телом. А тем, что было мной между этими двумя годами, которые мне не принадлежат. Два года. Нет. Нет, это невозможно. Я бы помнила. Я бы точно помнила человека, который сидел возле моей кровати три недели подряд. Человека, который знает, как я сплю, какую руку дёргаю во сне, какие шутки меня раздражают. Я бы помнила его голос. Его лицо. Его прикосновения. Но вместо этого внутри меня только паника и совершенно дикое ощущение, будто меня заперли в чужой жизни. Роб не выглядит человеком, который сейчас пытается убедить меня. Он выглядит человеком, которому больно. Настолько, что даже спорить нет сил. Почему никто не говорит, что это шутка? Что кто-то решил меня разыграть, что они перепутали меня с кем-то другим. Что Роб — медбрат, прохожий, сосед, кто угодно, но только не человек, с которым я якобы прожила почти два года своей жизни. Потому что два года невозможно потерять. Это не носок в сушилке. Не серёжка. Не номер телефона. Два года — это сотни вечеров, разговоров, прикосновений, случайных фраз, чужого шампуня в ванной, споров из-за политики, чьих-то привычек, раздражающих до нежности. Это целая жизнь. Невозможно стереть её так чисто. Но никто не смеётся. Я чувствую, как сердце постепенно ускоряется, тяжело и неровно ударяясь где-то под рёбрами. Аппарат рядом почти сразу реагирует изменившимся ритмом, и этот звук почему-то раздражает до дрожи. Будто даже моё тело сейчас обсуждают без меня. — Нет, — повторяю я уже слабее. — Я бы помнила. Роб поднимает на меня взгляд. Вот, чёрт.  Лучше бы он начал спорить. Лучше бы достал телефон, фотографии, начал что-то доказывать, убеждать, злиться. Но он просто смотрит так, будто ему тяжело даже дышать рядом со мной. — Я знаю, — говорит он тихо. И от этих слов внутри всё начинает рушиться ещё сильнее. В них нет ни раздражения, ни давления. Только усталость человека, который понимает: то, что для него было огромной частью жизни, для меня сейчас звучит как история про незнакомцев. Я чувствую, как меня начинает мутить. Слишком много информации. Слишком быстро. Внутри будто пытаются одновременно включиться десятки разных воспоминаний, но вместо картинок приходит только давление в висках и нарастающая паника. Я снова смотрю на Роба, пытаясь буквально заставить себя что-нибудь почувствовать. Хоть что-то. Нежность. Узнавание. Привычность. Но вместо этого замечаю только детали, которые обычно замечают про чужих людей: неровную линию носа, тёмную щетину, усталые тёмные глаза, синяки под ними, слегка засаленные кудрявые волосы. Потому что если он правда был настолько важен для меня, почему внутри — пусто? Роб вдруг медленно встаёт с кресла. Не резко. Очень осторожно. Словно боится напугать меня ещё сильнее. — Я сейчас выйду ненадолго, ладно? — говорит он тихо. — Тебе нужно немного прийти в себя. Он говорит это выдержанно, но я замечаю, как напряжены его плечи. Как сильно он сжимает челюсть. Как старательно контролирует голос. И почему-то именно в этот момент меня впервые по-настоящему накрывает чувство вины. Становится холодно настолько, словно авария произошла снова.