Часть 5

5. Я смотрю на свои руки. Они уже не кажутся чужими. За последние недели исчезли синяки, побледнели следы от пластырей, а на месте катетера осталась лишь тонкая отметина на коже. Почти незаметная. Если не присматриваться, её можно принять за случайную царапину. Но я всё равно замечаю её. Это одно из немногих доказательств того, что всё произошедшее не было страшным сном. Моё тело помнит гораздо больше, чем я сама. Я медленно выпрямляюсь в кресле и провожу ладонью по колену. Странно. Первые дни после пробуждения были заполнены вопросами о прошлом. Я цеплялась за каждую деталь, пыталась вспомнить хоть что-нибудь, искала в голове знакомые лица, события, ощущения. Теперь мысли впервые уходят в другую сторону. Вперёд. К тому, что ждёт меня после больничных стен. От этого становится тревожно. Прошлое хотя бы было чем-то потерянным. Его можно было искать. Будущее выглядит гораздо страшнее. Оно требует жить. Принимать решения. Делать вид, что я знаю, кто я такая. Роб стоит возле тумбочки и складывает мои вещи в сумку. Спокойно, без лишних движений. Он не торопится. Не пытается заполнить тишину разговорами. Не напоминает каждые пять минут, что сегодня день выписки. Просто делает то, что нужно. Я наблюдаю за ним исподтишка. Иногда мне кажется, что именно его спокойствие удерживает меня от паники. Всё вокруг остаётся незнакомым. Моё прошлое по-прежнему закрыто наглухо. Собственная жизнь существует где-то за плотной стеной, через которую невозможно заглянуть. А Роб остаётся единственным человеком, рядом с которым эта неизвестность становится чуть менее пугающей. Он застёгивает сумку и берёт её за ручки. — Днём тебя оформят окончательно. Я пока отнесу вещи в машину. Я киваю. Потом неожиданно для самой себя спрашиваю: — А куда я поеду? Он поднимает на меня взгляд. — Домой. Одно короткое слово. Такое простое для него. И такое невозможное для меня. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Домой. Люди обычно знают, где находится их дом. Помнят запах прихожей. Помнят, как скрипит дверь. Помнят, на какой стороне кровати спят. У меня нет ничего. Ни адреса. Ни картинок в памяти. Ни чувства узнавания. Только пустота. Мне предстоит ехать в место, которое считается моим домом, но о котором я не знаю абсолютно ничего. От одной этой мысли становится неловко. Почти стыдно. Как можно возвращаться домой и не иметь ни малейшего представления, что ждёт тебя за дверью? — Домой? — тихо переспрашиваю я. — Да. — И я там живу? Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. Роб едва заметно улыбается. Не насмешливо. Скорее грустно. — Живёшь. Я отвожу взгляд к окну. За стеклом течёт обычная жизнь. Люди идут по своим делам. Кто-то разговаривает по телефону. Кто-то смеётся. Кто-то спешит на работу. Каждый знает, куда возвращаться вечером. Каждый знает, кто ждёт его дома. Я смотрю на этот мир и чувствую себя человеком, которого случайно высадили посреди чужой истории. Наверное, поэтому я не спорю. Не потому что уверена. Не потому что доверяю ситуации. Просто у меня нет другого варианта. Нет другого места, которое я могла бы назвать своим. Через некоторое время приходит медсестра с документами. Она говорит о режиме, лекарствах, обследованиях, следующих визитах к врачам. Я слушаю её и понимаю, что все эти рекомендации предназначены для человека, которым мне ещё только предстоит стать. Женщины, которую окружающие знают гораздо лучше, чем она знает себя. Когда последние бумаги оказываются подписаны, Роб возвращается ко мне. В его руках моя куртка. — Готова? Я невольно усмехаюсь. Нет. Конечно нет. Я не готова выходить в мир, который помнит меня лучше, чем я сама. Не готова увидеть свой дом. Не готова встретиться с собственной жизнью. Но, кажется, никто не бывает готов к подобным вещам. Поэтому я просто поднимаюсь на ноги. Медленно. Осторожно. И впервые за долгое время чувствую не страх перед прошлым. Страх перед будущим. Роб помогает мне дойти до шкафа, где медсёстры оставили мои вещи. Небольшая спортивная сумка выглядит до смешного обычной. Я почему-то ожидала чего-то другого. Что внутри окажется хотя бы намёк на человека, которым я была раньше. Какая-нибудь зацепка. Подсказка. Ответ. Но это всего лишь сумка. Моя сумка. По крайней мере, все вокруг уверены именно в этом. Я расстёгиваю молнию и замираю. Роб ничего не говорит. Он отходит чуть в сторону, оставляя мне пространство. Наверное, понимает, что сейчас я впервые смотрю на собственную жизнь без единого воспоминания о ней. Сверху лежит светло-серый свитер крупной вязки. Я провожу пальцами по мягкой ткани. Приятный. Такой выбирают не ради красоты на фотографии. Его хочется носить. В нём хочется прятать руки в длинных рукавах и пить чай в холодную погоду. Под ним обнаруживаются тёмные джинсы, белая футболка, кожаная куртка и кроссовки. Я смотрю на вещи и пытаюсь сложить из них образ человека. Безуспешно. Никакой яркости. Никаких кричащих брендов. Никаких вещей, которые требуют внимания. Всё выглядит просто. Удобно. Практично. И почему-то очень… уверенно. Так одевается человек, которому не нужно ничего никому доказывать. Человек, который выбирает вещи для себя. Я ловлю себя на том, что мне нравится этот неизвестный человек. Жаль только, что этим человеком должна быть я. — Что? — спрашивает Роб, заметив мой взгляд. — Я пытаюсь понять, кто носит всё это. На секунду в его глазах появляется что-то тёплое. — Ты. — Очень информативно. Он негромко усмехается. Первый раз за утро. — Ты всегда любила удобную одежду. — Всегда? Слово цепляет меня мгновенно. Для него это обычное уточнение. Для меня — очередное напоминание о целой жизни, которая существует где-то без моего участия. — Да, — спокойно отвечает он. — Если выбирать между красивым и удобным, ты почти всегда выбирала удобное. — Почти? — Иногда ты вспоминала, что умеешь производить впечатление. Я фыркаю. Не знаю почему, но это звучит правдоподобно. Настолько правдоподобно, что на секунду становится легче. Я переодеваюсь в ванной. Медленно. Не потому что мне тяжело двигаться. Просто каждый предмет одежды ощущается странно. Футболка садится идеально. Джинсы тоже. Свитер мягко ложится по фигуре. Всё подходит настолько хорошо, что вызывает почти физический дискомфорт. Эти вещи знают моё тело. А я — нет. Я смотрю на своё отражение в зеркале. На женщину напротив. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост. Лицо всё ещё бледное после больницы. Под глазами остались лёгкие тени усталости. Но в целом она выглядит совершенно обычной. Не как человек, чья жизнь раскололась на две части. Не как человек, который не помнит собственное имя до тех пор, пока не увидит его в документах. Я наклоняюсь чуть ближе к зеркалу. Пытаюсь найти в этих чертах хоть что-нибудь знакомое. Хоть малейший отклик. Ничего. Передо мной стоит незнакомка. И самое страшное заключается в том, что окружающие продолжают называть её мной. Когда я выхожу обратно в палату, Роб поднимает голову. На несколько секунд его взгляд задерживается на мне. Слишком долго для обычного взгляда. Настолько долго, что я невольно перестаю поправлять рукав. Что-то меняется в его лице. Что-то едва заметное. Тень воспоминания. Тень боли. Тень человека, который увидел не просто девушку в свитере и джинсах. Он увидел кого-то, кого давно знает. Кого успел потерять. И кого теперь пытается найти заново. — Что? — спрашиваю я. Роб моргает и отводит взгляд. — Ничего. Ложь. Мы оба это понимаем. Но впервые я не настаиваю. Потому что у меня появляется ощущение, что некоторые ответы причинят боль нам обоим. — Идём? — спрашивает он. Я смотрю на дверь палаты. За ней находится моя жизнь. Мой дом. Мои вещи. Моё прошлое. Всё то, чего я не помню. В груди поднимается тревога. Тяжёлая, вязкая, неприятная. Но вместе с ней появляется и что-то другое. Любопытство. Наверное, именно так чувствует себя человек, стоящий на пороге собственного дома с чужими ключами в руках. Я медленно выдыхаю. — Идём. Выписка не ощущается как освобождение. Скорее как смена декораций, в которой я всё ещё остаюсь внутри сцены, просто теперь её стены стали менее очевидными. Воздух снаружи больницы другой — не чище и не легче, а просто более живой. Он не пахнет антисептиком и не подчиняется расписанию процедур. Он двигается сам по себе, и от этого становится немного неуютно, будто я забыла правила этого мира. Роб идёт рядом. Он не торопит меня, хотя я двигаюсь медленнее, чем, возможно, должна была бы. Иногда я останавливаюсь на секунду, чтобы проверить равновесие, не потому что мне плохо, а потому что тело всё ещё не до конца верит, что можно просто идти по улице, не ожидая следующего измерения давления или укола. Он замечает это, но не комментирует. Только чуть замедляется вместе со мной, будто это естественно. — Здесь недалеко, — говорит он, когда мы сворачиваем к парковке. Я киваю, хотя не уверена, что расстояние сейчас вообще имеет значение. Машина кажется знакомой и незнакомой одновременно. Я смотрю на неё дольше, чем нужно, прежде чем сесть внутрь, и ловлю себя на странной мысли: я должна помнить, как я в неё садилась раньше. Как держала дверь, как поправляла ремень, как ругалась, если он заедал. Но вместо этого — пустота. Не тревожная. Просто чистая. Как белый лист, на котором ещё ничего не написали. Роб открывает мне дверь с той же спокойной аккуратностью, с которой делал всё в больнице. Я сажусь внутрь, ощущая мягкость сиденья, и на секунду закрываю глаза, потому что слишком много всего происходит сразу — движение, свет, звук, ощущение пространства без стен. Когда машина трогается, я не сразу смотрю в окно. Сначала просто слушаю. Город звучит иначе, чем больница. Он не объясняет себя. Он просто существует, и тебе приходится к нему подстраиваться. Роб ведёт машину спокойно. Попробуй так — здесь напряжение постепенно ломается под абсурдностью ситуации, появляется живой диалог, а её юмор становится способом справиться со страхом. Больница остаётся позади неожиданно быстро. Ещё десять минут назад я сидела в палате, окружённая белыми стенами и людьми в медицинской форме, а теперь уже устроилась на пассажирском сиденье машины, пристегнув ремень безопасности и наблюдая, как за окном медленно исчезает знакомое здание. На какое-то время в салоне повисает тишина. Роб сосредоточен на дороге. Я — на собственных мыслях. И, как выясняется, это очень плохая идея. Потому что стоит мне остаться с ними наедине, как они начинают размножаться с пугающей скоростью. Я смотрю в окно. На перекрёстки. На прохожих. На витрины магазинов. На людей, которые совершенно точно знают, куда направляются. А потом до меня внезапно доходит вся абсурдность происходящего. Настолько отчётливо, что я даже невольно усмехаюсь. — Что? — спрашивает Роб, бросив на меня короткий взгляд. Я качаю головой. — Просто пытаюсь осознать ситуацию. — И как успехи? — Пока не очень. Он вопросительно приподнимает бровь. Я поворачиваюсь к нему. — Если посмотреть объективно, всё выглядит крайне подозрительно. — Неужели? — Конечно. Меня выписали из больницы и посадили в машину к мужчине, которого я не помню. Сейчас этот мужчина везёт меня в неизвестном направлении. Я не знаю, где живу, не знаю, есть ли у меня работа, друзья или хотя бы комнатное растение, которое ждёт меня дома. Роб уже начинает улыбаться. Я замечаю это краем глаза. — Более того, — продолжаю я с совершенно серьёзным видом, — я даже не могу сбежать. — Почему? — Потому что не знаю куда. Он тихо смеётся. Впервые за весь день по-настоящему. Не коротко, не вежливо. И почему-то этот звук вызывает во мне странное облегчение. — Видишь проблему? — спрашиваю я. — Вижу. — Хорошо, потому что я начинаю подозревать, что это похищение. — Очень неудачно организованное похищение. — Возможно. Но ты мог всё продумать заранее. — Несколько недель лежать возле твоей палаты ради этого? — Самые терпеливые маньяки всегда самые опасные. Роб качает головой, продолжая улыбаться. — Никола, если бы я был маньяком, это был бы самый провальный план в истории преступности. — Почему? — Потому что я добровольно провёл рядом с тобой несколько недель. Я хмурюсь. — Это аргумент против тебя или против меня? — Пока не решил. Я не выдерживаю и смеюсь. Негромко. Почти удивлённо. Словно организм сам вспомнил, как это делается. Смех снимает часть напряжения, но не убирает его полностью. Под ним всё ещё остаётся тревога. Тяжёлая, настоящая. Я отвожу взгляд к лобовому стеклу. Несколько секунд молчу, наблюдая за дорогой. А потом произношу уже совсем другим голосом: — Знаешь, что меня пугает больше всего? Улыбка медленно исчезает с его лица. — Что? Я смотрю на свои сцепленные пальцы. — То, что я действительно не знаю, куда идти. Слова даются тяжелее, чем я ожидала. — Сейчас я могу сколько угодно шутить, но если открыть дверь и выйти посреди дороги… что дальше? Машина плавно движется вперёд. Роб молчит. Не перебивает. Не пытается сразу найти правильный ответ. И я продолжаю: — У меня нет места, которое я могу назвать своим. Нет человека, которого я могла бы вспомнить. Нет даже уверенности, что мне есть кому позвонить. Голос становится тише. — В этом городе я буквально никого не знаю. На мгновение мне кажется, что признание повисает между нами чем-то тяжёлым и неловким. Но Роб лишь крепче сжимает руль. — Ты не одна. Я невольно усмехаюсь. — Очень смелое заявление от человека, которого я знаю примерно столько же, сколько водителя такси. — Обидно. — Но справедливо. — Немного. Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на дорогу, но в голосе появляется та спокойная уверенность, которую я уже успела заметить за время нашего знакомства. Или незнакомства. Я до сих пор не знаю, какое слово подходит лучше. — Ты не обязана мне доверять, — говорит он. — Особенно сейчас. Я молчу. — Но тебе не нужно решать всё сегодня. Не нужно срочно вспоминать свою жизнь. Не нужно разбираться с будущим до конца недели. Он ненадолго замолкает. — Для начала достаточно просто доехать домой. Домой. Это слово всё ещё звучит странно. Но уже не так пугает. Может быть, потому что впервые за долгое время оно связано не с местом. А с человеком, который сидит рядом и терпеливо отвечает на мои идиотские вопросы про похищения и маньяков. — Ладно, — вздыхаю я. — Но если выяснится, что ты всё-таки серийный убийца, я хочу официально заявить, что подозревала тебя с самого начала. — Учту. — И обязательно скажу полиции, что ты вёл себя слишком спокойно. Это всегда настораживает. — Спасибо за ценные рекомендации. Я улыбаюсь и снова поворачиваюсь к окну. Город продолжает проноситься мимо. Впервые за весь день я не пытаюсь вспомнить, кем была раньше. Впервые я просто еду вперёд. Пусть даже совершенно не представляя, что ждёт меня в конце этой дороги. Когда мы подъезжаем, дом выглядит… нормально. И именно это почему-то тревожит больше всего. Не больничная стерильность, не хаос — а обычность. Окна, дверь, подъезд, мелочи, которые должны быть знакомыми, но не дают зацепки памяти. Я выхожу из машины медленно. Роб берёт сумку. — Осторожно, — говорит он тихо, когда я делаю шаг к ступеньке. Я киваю. И вдруг ловлю себя на мысли, что он уже автоматически вписывается в это пространство. Не как гость. Не как случайный человек. Как часть маршрута. Мы поднимаемся. Дверь открывается. Внутри тепло и тише, чем снаружи. Я стою на пороге и не двигаюсь несколько секунд. Потому что именно здесь должно что-то щёлкнуть. Какая-то память. Запах. Звук. Деталь. Но ничего не происходит. Только ощущение, что я должна что-то узнать. Роб проходит вперёд и ставит сумку рядом с креслом. — Ты можешь сесть, — говорит он спокойно. — Я всё покажу позже. Я медленно делаю шаг внутрь. И в этот момент вдруг понимаю одну простую вещь, от которой становится странно тихо внутри: если это действительно моя жизнь, то она сейчас ведёт себя так, как будто ждёт, что я её вспомню. А я пока просто пытаюсь понять, можно ли в неё поверить. Я сажусь не сразу. Стою в прихожей, как будто это не квартира, а граница, которую нужно сначала как-то правильно пересечь. Пол под ногами кажется устойчивым, но я всё равно чуть прислушиваюсь к телу — не начнёт ли оно вдруг спорить с этим новым «дома». Роб не торопит. Он просто проходит чуть дальше, ставит сумку у стены и снимает куртку так спокойно, будто всё происходящее действительно укладывается в привычную жизнь, а не в моё полное внутреннее непонимание. — Хочешь воды? — спрашивает он. Я киваю. Он уходит на кухню, и на секунду я остаюсь одна в коридоре. И это одиночество ощущается иначе, чем в больнице. Там оно было ожидаемым, почти официальным. Здесь оно бытовое. Настоящее. Такое, в котором у тебя есть ключи, обувь, следы жизни, которую ты не можешь вспомнить, но которая, судя по всему, продолжалась без пауз. Я медленно снимаю обувь. Движение простое, но странно личное. Как будто я делаю что-то, что должна была делать тысячу раз, и всё равно не уверена, правильно ли я это делаю сейчас. Когда я прохожу в комнату, взгляд сразу цепляется за детали. Кресло у окна. Плед, сложенный неидеально. Книги на столе. Какая-то кружка, оставленная не до конца вымытой — и от этого вдруг становится некомфортно близко к реальности, потому что такие вещи не бывают «придуманными». Я подхожу ближе, не касаясь ничего. Просто смотрю. И всё равно ничего не чувствую. Ни узнавания. Ни шока. Только странное наблюдение: это могло быть моим. Роб возвращается с водой. Ставит стакан на стол и смотрит на меня чуть дольше обычного. — Тебе не нужно всё сразу вспоминать, — говорит он спокойно. — Это не экзамен. Я чуть хмыкаю. — А ощущается именно так. Он кивает, как будто понимает. И, может быть, действительно понимает. Потому что он не спорит. Не пытается убедить меня, что «я должна помнить». Он просто существует рядом с этой моей пустотой так, будто она не проблема, а временное состояние. Я делаю глоток воды. Прохладно. Обычно. И от этого «обычно» становится неожиданно тревожно, потому что оно слишком нормальное для человека, который внутри себя всё ещё не уверен, где находится. Я ставлю стакан обратно. — Можно я… посмотрю квартиру? — спрашиваю я. Он чуть отступает. — Конечно. И не идёт за мной. Даёт пространство. Я начинаю медленно двигаться по комнате. Каждый шаг — осторожный, почти проверочный. Вот кухня. Чистая, но не стерильная. Здесь явно готовят, а не просто «имеют кухню». Я открываю шкаф и вижу кружки, тарелки, обычные бытовые вещи, которые должны быть частью чьей-то жизни. Но не моей памяти. Потом спальня. Я стою в дверях дольше. Здесь тише. Свет мягче. Кровать застелена, но не идеально — как будто это не гостиница, а место, где действительно спят. Я делаю шаг внутрь. И снова — ничего. Я должна что-то почувствовать. Хотя бы намёк. Но внутри только аккуратная пустота. И от этого становится странно холодно. Не страшно. Именно холодно. Как будто я смотрю на чужую жизнь, которая почему-то оформлена на моё имя. Я возвращаюсь в гостиную. Роб сидит на краю дивана, не вмешиваясь. Он ждёт. И в этом ожидании нет давления. Только присутствие. Я сажусь напротив. Молчу несколько секунд, потом говорю: — Ты уверен, что я здесь жила? Он не обижается. Не удивляется. Просто спокойно отвечает: — Да. Пауза. И потом добавляет чуть тише: — И ты сама это знала. Я отвожу взгляд. Потому что эта фраза почему-то цепляет сильнее остальных. «Ты сама это знала». Я пытаюсь представить себя здесь. Не сейчас. А «до». И ничего не получается. Только обрывки чужих слов, которые он мне рассказывал в больнице. Я была упрямой. Я спорила. Я работала слишком много. Я не любила утренние разговоры. Я могла уйти с чьей-то курткой, потому что она казалась лучше моей жизни. И чем больше я это складываю, тем больше это похоже на меня. И тем меньше я понимаю, почему я этого не помню. Я выдыхаю. — Это странно, — говорю я честно. Роб кивает. — Да. И больше ничего не добавляет. И в этой простоте почему-то нет обмана. Только время, которое сейчас между нами стоит слишком плотно, чтобы его можно было перепрыгнуть. Я смотрю на него и впервые не пытаюсь решить, верю ли я ему. Я просто принимаю факт, что он — единственный человек, который сейчас знает мою версию меня лучше, чем я сама. И это не успокаивает. Но и не разрушает. Просто оставляет меня в месте, где мне придётся заново учиться быть собой — без инструкции, без памяти и без уверенности, что я вообще туда вернусь. В квартире постепенно перестаёт быть чужо — не потому что она становится знакомой, а потому что я устаю сопротивляться её существованию. Есть какой-то предел у внутреннего недоверия, после которого ты уже не анализируешь каждую деталь, а просто сидишь в ней, как в факте. Я сижу на диване. Осторожно, будто он может не выдержать не моего веса, а моего сомнения. Роб остаётся на кухне, что-то тихо делает — слышен звук воды, лёгкий звон посуды, бытовые движения, которые не требуют внимания, но почему-то успокаивают сильнее любых слов. Я смотрю на свои руки. Они уже не кажутся больничными. Кожа чуть бледная, следы от катетеров почти сошли, и в этом есть что-то неприятно нормальное. Как будто тело окончательно решило вернуться в обычную жизнь, даже если я ещё не успела туда вернуться головой. — Ты голодна? — голос Роба из кухни. Я думаю секунду. — Не знаю. Он появляется в проходе, опираясь плечом о косяк. — Это честный ответ, — говорит он спокойно. Я чуть усмехаюсь. — У меня сейчас вообще много честных ответов, которые ничего не объясняют. Он кивает, как будто это логично. — Тогда давай просто поедим. Без решений. И уходит обратно. Я остаюсь одна в комнате и вдруг понимаю, что это «без решений» звучит почти как забота, которую не нужно анализировать. Мы едим за небольшим столом. Обычная еда. Слишком обычная для человека, который недавно не мог самостоятельно дышать без трубок. Я ловлю себя на том, что наблюдаю за тем, как он двигается. Не как за чем-то новым. А как за чем-то, что якобы уже было частью моей жизни, и я просто забыла, как это воспринимать. — Ты всегда так молчишь за едой? — спрашиваю я. Он слегка улыбается. — Нет. Только когда думаю, что ты можешь упасть со стула, если я скажу что-то не то. Я фыркаю. — Я не настолько хрупкая. — Ты была в реанимации, — спокойно напоминает он. Я замираю на секунду. И это не упрёк. Просто факт. Я отвожу взгляд. — Да, — тихо говорю я. — Но это не значит, что я стеклянная. Он не спорит. Только кивает. И в этом тоже есть странная осторожность, как будто он учится заново разговаривать со мной. После еды он убирает посуду, а я остаюсь сидеть. И впервые за день ловлю момент, когда в голове нет ни больницы, ни вопросов, ни тревоги. Только тишина. Я поднимаюсь и медленно прохожу по комнате. Останавливаюсь у окна. Город внизу живёт своей жизнью — люди идут, машины движутся, кто-то куда-то спешит с полной уверенностью, что знает, кто он и куда направляется. Я смотрю на это долго. И вдруг говорю, не оборачиваясь: — Если это моя жизнь… почему она не ощущается как моя? Роб не отвечает сразу. Я слышу, как он подходит ближе, но не становится рядом вплотную. — Иногда, — говорит он спокойно, — ты просто не успеваешь догнать себя. Я чуть поворачиваю голову. — И ты думаешь, я догоню? Он смотрит на меня. И в его взгляде нет обещания. Нет уверенности. Только спокойная честность. — Я думаю, у тебя получится, — говорит он. И добавляет после паузы: — Но не сразу. Я киваю. Потому что это единственное, что сейчас звучит правдоподобно. Я снова смотрю в окно. И впервые думаю не о том, что я потеряла. А о том, что, возможно, мне придётся заново научиться не только помнить. А жить с тем, что память может так и не вернуться полностью. И от этой мысли становится не страшно. Просто очень тихо внутри. Как перед чем-то большим, что ещё не началось. Мы снова сидим за столом. Еда уже почти остыла, но это не имеет значения — вкус всё равно ощущается как что-то вторичное, как фон, который существует просто потому, что так принято. Я ковыряю вилкой тарелку, больше для того, чтобы занять руки, чем потому что действительно ем. Роб напротив двигается спокойнее. Он не торопится, но и не расслаблен до конца — в нём есть та же собранность, которая появилась ещё в больнице, только теперь она выглядит не как осторожность, а как привычка держать всё под контролем. Я вдруг ловлю себя на мысли, что начинаю различать его состояния. Не по словам. По паузам. По тому, как он смотрит на меня до ответа. И это почему-то тревожит больше, чем должно. — Мой телефон, — говорю я вдруг, не поднимая глаз. Он чуть приподнимает взгляд. — Вещи тебе уже отдали, — напоминает он спокойно. — Да, — киваю я. — Но он разбит. Я всё ещё помню этот момент смутно: больничный пакет, прозрачный пластик, и телефон, который больше не включается так, как должен. Экран не реагирует, кнопки ничего не делают, и это странно похоже не на поломку, а на обрыв связи с чем-то большим, чем устройство. — Мне нужно связаться с Клео, — говорю я. Имя ложится между нами тяжело, почти сразу меняя атмосферу за столом. Роб не отвечает сразу. И я впервые за долгое время вижу не просто паузу, а сопротивление. Очень аккуратное. Очень контролируемое.