Часть 4

4. Проходят дни. Сначала они тянутся вязко, как густой сироп — каждый звук, каждый шаг персонала в коридоре становится отдельным событием. Но постепенно время теряет резкость. Палата превращается просто в место, где я ем, сплю, смотрю в потолок и иногда отвечаю на вопросы, не особо вникая в смысл. Присутствие гроба перестаёт ощущаться как катастрофа. Оно становится фоном. Как капельница, как пластиковый поднос с едой, как медсёстры, которые заходят и выходят, не задерживаясь дольше необходимого. Я уже не пугаюсь этой неподвижной формы в углу комнаты. Просто отношусь к ней с тем же спокойным уважением, что и к персоналу, который за мной ухаживает. Дверь продолжает открываться и закрываться. Иногда это врачи. Иногда медсёстры. Иногда кто-то просто проверяет показатели, что-то записывает и исчезает. Иногда я даже не поднимаю глаз. Я не считаю дни. Но они всё равно проходят. И с каждым новым утром мысль «сегодня я, возможно, вспомню» становится тише. Не исчезает — просто теряет уверенность. Как будто память не во мне, а где-то рядом, за стеклом, и я всё никак не нахожу нужную дверь. ⸻ В моей жизни, которая больше не собирается в цельную линию, начинают всплывать куски. Работа. Я помню стол. Бумаги. Чужие голоса, которые требуют от меня быть быстрее, точнее, спокойнее. Помню, как иногда задерживаюсь дольше всех, просто потому что уходить домой сложнее, чем оставаться в шуме. Были люди, которых я любила — не громко, не демонстративно. Так любят те, кто не умеет просить слишком многого в ответ. Кто-то остаётся в моей жизни дольше, кто-то исчезает почти незаметно, и я не всегда понимаю, в какой именно момент это происходит. Первая любовь всплывает странной и неловкой — как будто её собрали из чужих фильмов и случайных жестов. Там много ожиданий и мало понимания. Он держал меня за руку так, словно это было обещание, которое он не собирался выполнять до конца. И всё же тогда мне казалось, что это и есть «навсегда». Последние отношения приходят иначе — без романтики, почти сухо. Человек, который однажды просто говорит мне, что я «недостаточно хороша». Не в ссоре, не на эмоциях — спокойно, как факт. И в этом спокойствии больше боли, чем в любых криках. Потому что спорить не с чем. Только принять и исчезнуть. ⸻ В тот вечер я ужинаю в палате почти механически. Еда тёплая, без вкуса. За окном уже темнеет. Свет в комнате слишком белый, слишком больничный, чтобы хоть как-то напоминать жизнь вне этих стен. Дверь открывается. Я не сразу поднимаю взгляд. Шаги знакомые — не по памяти, скорее по повторению. Он входит с книгой в руках. — Я подумал… тебе может быть скучно, — говорит он, чуть задерживаясь у порога. Он не проходит дальше сразу. Как будто ждёт, что я скажу «не надо». Или «оставь». Или хоть что-то, что даст ему понятную роль. Я смотрю на книгу. Потом на него. И впервые за долгое время чувствую не пустоту, а странное напряжение — как будто разговор это что-то, что я должна уметь, но давно разучилась. — Спасибо, — говорю я осторожно. Он кивает и всё равно не уходит. Пауза затягивается. Он пытается быть тем Ровом, которого я, по его представлению, должна помнить. Тем, кто был частью моей жизни, частью чего-то общего, что для него всё ещё существует. Он подбирает выражение лица, тон, даже расстояние между нами — всё чуть слишком осознанно. А я чувствую только неловкость. И страх сказать что-то не то. Как будто любое слово либо подтвердит, что я «та самая», либо окончательно докажет обратное. — Ты… часто сюда заходишь? — спрашиваю я, просто чтобы заполнить тишину. — Да, — он усмехается без радости. — Часто. — И… тебе не странно? Он чуть дёргает плечом. — Странно. Я киваю, будто этого достаточно. И разговор неожиданно уходит в безопасные, пустые мелочи. — Где ты купил эту рубашку? — спрашиваю я, просто цепляясь за что-то реальное. Он моргает, будто вопрос выбивает его из сценария. — Это… старая. — Старая? — Да. — Выглядит новой. Он коротко усмехается. — Она просто… выжила. Я улыбаюсь — впервые не из вежливости, а почти автоматически. — А кофе из автомата здесь всегда такой ужасный? — Всегда, — отвечает он. — Это хотя бы стабильно, — говорю я и сама удивляюсь, как это звучит. Он смотрит на меня чуть внимательнее. Мы говорим ещё немного. О пустяках. О ерунде, которая не требует памяти. Не требует признаний. Не требует правильных ответов. И в какой-то момент он просто замолкает. Не резко — как будто у него заканчивается энергия держать разговор на плаву. — Почему? — тихо спрашиваю я. — Что такое? Он проводит ладонью по лицу, как человек, который слишком долго делает вид, что всё в порядке. — Я вижу, как ты… — он останавливается, подбирая слова. — Как ты не пытаешься со мной разговаривать. Ты не восстанавливаешь нас. Ты пытаешься собрать что-то чужое и впихнуть в себя, чтобы это стало твоим. Он смотрит прямо на меня. — И от этого мне только сложнее. Потому что я не знаю, с кем я сейчас говорю. С тобой… или с тем, кого ты пытаешься изобразить. Тишина становится плотной. Я опускаю взгляд в тарелку, хотя еда уже давно не имеет значения. И впервые мне становится не страшно отсутствие памяти. А страшно то, что даже если я ничего не вспомню — это всё равно уже существует между нами. Я всё ещё стою в этом странном промежутке между разговором и тишиной, когда слова уже сказаны, но воздух ещё не успел их принять. И вдруг вспоминаю то, что задаю почти автоматически. — А папа… он не перезвонил? — спрашиваю я. И почти сразу, будто по инерции: — И Клео не забегала? Я вижу, как он не меняется в лице. Как будто этот вопрос у него уже где-то записан внутри, как часть ежедневного сценария. — Твой папа на севере, — говорит он спокойно. — Он пока ничего не знает про аварию. Я моргаю. Он продолжает, так же ровно: — Ты сама понимаешь, там со связью не очень. Он, скорее всего, ответит только через месяц. Как обычно. Я киваю, хотя внутри каждый раз это звучит всё так же странно — «месяц», как будто это нормально, как будто это просто ещё один способ быть далеко. — А Клео? — уточняю я тише. Он делает короткую паузу. — Я не знаю, где Клео. Я пытался до неё дозвониться, но безуспешно.  Ответы те же самые, что вчера. И позавчера. И, вероятно, будут завтра. И в этот момент до меня доходит простая вещь: я задаю ему эти вопросы каждый день. Почти с одинаковой интонацией, будто проверяю, не изменился ли мир за ночь. И мир не меняется. А он — отвечает. Каждый раз одинаково. И ни разу он не говорит, что устал. Ни разу не раздражается. Ни разу не делает паузу с этим знакомым человеческим «да сколько можно». Ни разу не даёт мне почувствовать, что я повторяюсь, что я застряла в одном и том же круге. Он просто продолжает. И от этого становится тяжелее, чем от любых слов. Я не спрашиваю, как он сам. Где он, спал ли он вообще. Ел ли. Жив ли он в этом всём вместе со мной или просто стоит рядом, удерживая меня, пока я рассыпаюсь по кругу чужих имён. Я смотрю на него чуть дольше, чем нужно. И впервые это осознаётся не как факт, а как неловкость, которая начинает расти внутри. Он замечает, но не комментирует. Просто стоит. Как будто ему тоже больно. Но он всё равно здесь. — Ты собак любишь? Он моргает, будто вопрос вылетел из другой сцены. — Люблю, — говорит он. — Всегда хотел завести собаку. Я с интересом наклоняю голову. — Почему не завёл? — Потому что у тебя аллергия. Я замираю на секунду. А потом смеюсь. Сначала коротко, почти удивлённо, будто это просто нервная реакция. Но потом смех становится настоящим — тёплым, живым, таким неожиданным здесь, что даже воздух в комнате будто меняется. — Это очень эгоистичная причина. Ладно. Тогда кошки? Он сразу понимает, куда я иду, и уже заранее обречённо вздыхает. — Тоже люблю. — И тоже не завёл? — Нет. — Почему? Он смотрит на меня пару секунд и спокойно говорит: — Потому что ты их не любишь. Я снова смеюсь. На этот раз легче. Почти без мыслей. Просто звук. Просто момент. И это странно — я как будто впервые за долгое время слышу собственный смех не как реакцию, а как что-то живое, что принадлежит мне. Он тоже усмехается. Тихо, почти незаметно, но искренне. И в этой лёгкости вдруг появляется ощущение, что между нами нет никакого усилия. Как будто мы просто продолжаем одну и ту же мысль, но разными словами. Я выдыхаю, всё ещё улыбаясь. И на секунду становится так просто, что даже страшно это потерять. Смех постепенно затихает, но не обрывается резко — просто растворяется в воздухе, оставляя после себя странную лёгкость, к которой я не успеваю привыкнуть. Я перевожу взгляд на тумбочку. — А какую книгу ты принёс? — спрашиваю я. Он тоже смотрит туда, как будто только сейчас вспоминает, что вообще-то пришёл не с пустыми руками. — А, да, — тянет он. — Сейчас посмотрим, что мне там подсунули. Он подходит ближе к полке и берёт книгу, переворачивает её в руках, читает обложку с таким видом, будто это не он её принёс, а ему её только что выдали на экзамене. — О, — говорит он наконец. — Это роман. Я щурюсь. — Спасибо, капитан очевидность. Он усмехается. — Я стараюсь быть полезным. Он читает название уже вслух, чуть медленнее: — «Плоды любви», — он неловко запинается, потом машет рукой. — Ладно, не суть. Там что-то про людей, которые страдают и потом, возможно, становятся лучше. Или хуже. Классика. — Вополне обнадёживающее описание. — Я выбирал не по содержанию, а по обложке. Она выглядела так, будто тебе понравится. Я приподнимаю бровь. — По обложке? — Да. Там было мало текста и много драматичного шрифта. — Это самый ненадежный способ выбрать книгу. — Зато интригующий. Он ставит книгу обратно на полку, но не уходит сразу. Пальцы на секунду задерживаются на корешке, как будто он всё ещё не решил, куда себя деть в этой комнате. Я замечаю это. И вдруг спрашиваю: — Ты сам вообще читаешь? Он хмыкает. — Когда есть время. — А у тебя его нет? Он смотрит на меня чуть дольше, чем на вопрос. — Сейчас — нет. Пауза становится мягкой, но плотной. Я чуть наклоняю голову. — Из-за работы? Он пожимает плечами. — Из-за жизни, наверное. Я киваю, принимая этот ответ без расшифровки. И вдруг ловлю себя на мысли, что он всё ещё стоит слишком близко, чтобы это было просто «визит». Но никто из нас не делает шаг назад. Пауза тянется, но уже не как напряжение — скорее как пространство, в котором никто не спешит его заполнять. Он всё ещё стоит у полки, пальцы убраны в карманы, взгляд чуть рассеянный, будто он на секунду забыл, зачем вообще пришёл сюда и что должен делать дальше. Я ловлю себя на том, что просто смотрю на него. Не ищу воспоминания. Не пытаюсь понять. Просто смотрю — как на что-то, что в этом месте почему-то стало привычным. — Ты всегда так стоишь, когда не знаешь, куда себя деть? — спрашиваю я. Он поворачивает голову. — Нет. Обычно я ухожу. — А сейчас? Он усмехается, но без привычной защиты. — А сейчас я почему-то решил остаться и пройти этот странный экзамен на терпение. Я тихо фыркаю. — Я даже не задаю сложных вопросов. — Это и пугает, — отвечает он сразу. — Они приходят внезапно. Я чуть прищуриваюсь. — Например? Он делает вид, что думает. — Например, почему ты вдруг начала интересоваться книгами, собаками и моими жизненными решениями за последние десять минут. Я пожимаю плечами. — Мне просто стало… легче. Он кивает, будто это объяснение ему подходит больше, чем должно. Потом взгляд у него чуть смягчается. — Это хорошо. Снова пауза, но уже другая — не пустая, а тёплая по краям. Я перевожу взгляд на книгу на полке. — Ты правда думаешь, что я люблю такие драматичные романы? — спрашиваю я. Он тут же кивает слишком уверенно. — Абсолютно. — На основании чего? — На основании того, что ты смеялась над моими шутками про собак. Я хмыкаю. — Логика железная. — Я работаю с фактами. Я качаю головой, и снова улыбаюсь — уже почти автоматически. И вдруг замечаю: эта лёгкость держится не потому, что всё стало понятнее. А потому что никто из нас сейчас не пытается ничего исправить. Он всё ещё здесь. И, кажется, впервые это не выглядит случайностью. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что мне не хочется, чтобы он уходил. Не сейчас. Не в этой лёгкости, которая появилась почти случайно и от этого кажется ещё более хрупкой. — Расскажи мне о себе, — говорю я. Он на секунду замирает, будто вопрос не просто неожиданный, а слишком широкий. Потом сдвигает стул ближе. Металл тихо скребёт по полу, и он садится так, как будто наконец получает разрешение не стоять «на выходе». Он опирается локтями о колени, смотрит в пол, потом усмехается. — Я не знаю, что сказать, — говорит он честно. — Типа… какой у меня любимый цвет? Какой кофе я пью по утрам? С какой мыслью засыпаю? Он пожимает плечами. — Это всё звучит как анкета, которую я сам бы пропустил. Я чуть подтягиваю одеяло на коленях и сама не замечаю, как голос становится тише. — Расскажи про свою семью. Он не отвечает сразу. Не потому что не хочет — скорее потому что внутри него это не набор фактов, а целая, уже прожитая история, к которой он возвращается нечасто. Он сдвигает стул ближе. Металл тихо царапает пол, и этот звук почему-то кажется слишком честным для такой палаты. Садится. На этот раз не опирается на спинку — чуть наклоняется вперёд, будто собирается не рассказывать, а раскладывать по кускам то, что давно перестало быть цельным. — Я рос без отца, — говорит он просто, без паузы на драму, как будто это не начало истории, а её давно известный фон. — Он ушёл, когда я был слишком маленьким, чтобы злиться, и слишком взрослым, чтобы не запомнить. Он чуть усмехается, но в этой усмешке нет защиты — скорее привычка. — Так что всё, что у меня было вместо “отцовской фигуры” — это моя сестра. Он поднимает взгляд на секунду, как будто сам не до конца верит в то, как это звучит. — О, нет, — Роб вскидывает руки в знаке остановки. — Это два разных человека. Он произносит это с такой искренней поспешностью, будто я только что сравнила пожарную сигнализацию с пожаром. — Настолько плохо? — Настолько опасно. Я смеюсь. — Для кого? — Для всех в радиусе километра. — Роб. — Что? — Ты сейчас звучишь как обиженный дед. — Я и есть обиженный дед, когда речь заходит о Клео. Он устраивается удобнее на стуле. — Моя сестра любит порядок. Клео считает порядок личным оскорблением. — Неправда. — Правда. — Неправда. — Никола, она однажды принесла в мой дом живую курицу. Я моргаю. — Что? — Живую. Курицу. — Зачем? — Если бы я знал. — Ты сейчас выдумываешь. — Клянусь. — Курицу. — Курицу. — Настоящую? — Мне кажется, пластиковая принесла бы меньше проблем. Я смеюсь уже в голос. Роб тоже улыбается, но качает головой так, будто воспоминание до сих пор его утомляет. — Она вошла в квартиру так, словно всё абсолютно нормально. Ты стояла рядом и выглядела так, будто это прекрасная идея. — И что было дальше? — Она сказала: «Не задавай вопросов. Просто подержи её». — Нет. — Да. — И ты подержал? — Никола, я был молод и не понимал, что могу отказаться. Я закрываю лицо ладонью от смеха. На несколько секунд в палате становится легче. Без напряжения. Без вопросов. Без того постоянного ощущения, что каждый разговор — это экзамен, который я должна сдать. Потом я опускаю руку и смотрю на него. — Ты её не любишь. Улыбка на его лице становится чуть слабее. Не исчезает. Просто тускнеет. — Нет, — говорит он после небольшой паузы. — Не люблю. Это звучит слишком быстро. Слишком отработанно. Как ответ, который он давал себе уже много раз. — Почему? Он крутит в пальцах стаканчик с давно остывшим кофе. — Потому что рядом с ней всегда что-то происходит. — Это плохое качество? — Не всегда. — Тогда? Роб поднимает взгляд. — Потому что после любого её безумия разгребать последствия приходилось тебе. Я хмурюсь. Он замечает это и сразу продолжает: — Не пойми неправильно. Она никогда специально не делала тебе больно. — Но? — Но иногда любить человека и беречь человека — разные вещи. Повисает короткая тишина. Я не знаю, что на это ответить. Потому что понимаю, почему Роб так говорит. Клео действительно никогда никого не бережёт. По крайней мере, не так, как это принято понимать. Она не из тех людей, которые хватают тебя за руку перед краем и говорят быть осторожнее. Не из тех, кто составляет список плюсов и минусов, прежде чем принять решение. Не из тех, кто предлагает переждать бурю. Клео вообще никогда ничего не пережидает. Она выходит под дождь без зонта, подставляет лицо под холодные капли и смотрит на тебя так, будто совершенно не понимает, почему ты всё ещё стоишь под крышей. И именно поэтому Робу кажется, что рядом с ней всегда опасно. А мне всегда казалось, что рядом с ней наконец-то можно дышать. Я невольно улыбаюсь. Даже сейчас, когда в голове зияют дыры размером в два года моей собственной жизни, воспоминания о Клео остаются удивительно чёткими. Не события. Не даты. Не разговоры. А ощущение от неё. Будто она не человек, а стихийное бедствие, которое каким-то образом решило стать твоим лучшим другом. Когда я впервые вижу её в университете, мне даже в голову не приходит подойти. Она сидит одна на последнем ряду аудитории, закинув ноги на соседний стул, и выглядит так, будто либо собирается блестяще ответить на любой вопрос преподавателя, либо встать посреди лекции и уйти, потому что ей стало скучно. И самое странное — подходят оба варианта. Она красивая, но не той красотой, которую принято замечать первой. Не идеальной. Не аккуратной. В ней вообще нет ничего аккуратного. Её волосы живут собственной жизнью. Рубашка всегда хоть немного помята. На запястье болтаются какие-то браслеты, которые звенят каждый раз, когда она жестикулирует. Она постоянно что-то теряет, забывает и опаздывает. Клео опаздывает так часто, что это перестаёт быть недостатком и становится чертой характера. Иногда мне кажется, если однажды она придёт вовремя, начнётся конец света. При этом каким-то необъяснимым образом она умудряется всё успевать. Её конспекты выглядят так, словно их писал человек во время землетрясения. Она может полсеместра не появляться на дополнительных занятиях, а потом получить один из лучших результатов на курсе. Это раздражает абсолютно всех. Особенно тех, кто честно сидит над учебниками ночами. С виду она кажется совершенно беззаботной. Но это самая большая ложь о Клео. На самом деле она тревожится обо всём. О друзьях. О родителях. О будущем. О том, правильно ли сказала какую-то фразу три недели назад. О том, не обидела ли кого-нибудь случайно. О том, что может случиться завтра. Просто она прячет эту тревогу под сарказмом, дерзкими шутками и таким количеством самоиронии, что окружающие принимают её за уверенность. Наверное, именно поэтому многие её не понимают. Почти каждый человек, с которым я её знакомлю, сначала смотрит на неё настороженно. Как будто Клео — это не девушка, а предупреждающий знак на дороге. Опасный поворот впереди. Снизьте скорость. И я понимаю почему. Она говорит то, что другие оставляют при себе. Смеётся тогда, когда все молчат. Задаёт неудобные вопросы. Нарушает правила просто потому, что никто ещё не объяснил ей, зачем они существуют. Но я никогда не считаю её чокнутой. Только необычной. Такой необычной, что рядом с ней привычный мир становится шире. Будто до знакомства с ней я смотрю на жизнь через маленькое окно, а потом кто-то распахивает все стены сразу. Если честно, я до сих пор уверена: не случись той дурацкой истории на первом курсе, мы бы никогда не подружились. Я бы просто продолжала наблюдать за ней издалека. Потому что подойти к Клео первой примерно так же страшно, как добровольно зайти в клетку к тигру и надеяться, что он окажется дружелюбным. Она выглядит человеком, который либо станет твоим самым близким другом, либо уничтожит твою нервную систему. Никаких промежуточных вариантов. Мне тогда кажется, что стоит оказаться рядом с ней слишком долго — и она заразит меня чем-нибудь. Не чумой. Чем-то гораздо хуже. Свободой. — Ты сейчас вообще не здесь, да? Голос Роба выдёргивает меня обратно. Я моргаю и обнаруживаю, что всё это время смотрю куда-то в стену за его плечом. — Что? — Я говорю, ты исчезла минут на пять. — Не на пять. — На четыре с половиной. — Ты почти не уходишь отсюда, да? Улыбка на его лице становится слабее. Он отворачивается к окну. Слишком быстро. Слишком небрежно. Как будто вопрос оказывается опаснее, чем должен был. — Ухожу иногда. — Роб. Он молчит. Я жду. Наконец он выдыхает. — Не очень часто. — Почему? В палате становится тихо. Где-то в коридоре хлопает дверь. Кто-то проходит мимо. А он всё смотрит в окно. — Потому что я уже один раз ушёл. Я хмурюсь. — Что это значит? Его пальцы крепче сжимают стаканчик с кофе. На несколько секунд мне кажется, что он не ответит. Но потом он всё-таки поворачивается ко мне. И в его взгляде появляется что-то такое, чего я раньше не замечала. Что-то тяжёлое. Старое. Почти болезненное. — Это значит, что когда тебе позвонили в тот день, ты была одна. Улыбка окончательно исчезает. — И я до сих пор жалею об этом. Его слова повисают между нами. Тяжёлые. Неподвижные. Я не знаю, что с ними делать. Не знаю, что должна чувствовать. Наверное, что-то должна. Но внутри только растерянность. Словно он положил мне в руки предмет, который когда-то был очень важен, а я даже не помню, как его зовут. — Роб… Он сразу качает головой. Будто жалеет, что вообще начал этот разговор. — Не надо. — Что не надо? — Смотреть на меня так. — Как? Он усмехается. Устало. — Будто сейчас начнёшь меня жалеть. — А ты не хочешь, чтобы тебя жалели? — Нет. — Почему? — Потому что это раздражает. — Очень убедительный аргумент. — Знаю. На секунду между нами снова становится легче. Но ненадолго. Потому что вопрос всё ещё висит в воздухе. Я чувствую его. Чувствую, как он сидит где-то рядом с нами. Третий собеседник, которого никто не приглашал. — Что случилось в тот день? Роб опускает взгляд. И я понимаю, что он задавал себе этот вопрос сотни раз. Может быть, тысячи. Люди не смотрят так, если прокрутили что-то в голове всего пару раз. — Мы поссорились. Я удивлённо моргаю. — Серьёзно? Он коротко кивает. — Серьёзно. — Из-за чего? — Если бы я помнил. Я невольно хмурюсь. — Не помнишь? — Помню суть. Не помню причину. Он проводит рукой по лицу. Медленно. Будто стирает усталость, которая въелась под кожу. — Мы редко ссорились по-настоящему. Обычно спорили, потом кто-нибудь из нас сдавался. — Кто именно? — Я. — Врёшь. Он усмехается. — Ладно. Обычно ты. — Так больше похоже на правду. Уголок его губ приподнимается. Всего на секунду. — В тот день было по-другому. Я молчу. Он продолжает смотреть куда-то в пол. — Мы оба были злыми. Упрямыми. Уставшими. — Из-за свадьбы? Он поднимает взгляд. — Почему именно из-за свадьбы? — Не знаю. Я пожимаю плечами. — Просто предположила. Что-то мелькает на его лице. Что-то настолько быстрое, что я не успеваю понять. — Возможно. Возможно. Странное слово. Осторожное. Слишком осторожное. Я запоминаю его. — И что потом? — Потом я ушёл. — Просто ушёл? — Да. — А ты? Он вопросительно смотрит на меня. — Если мы поссорились, что сделала я? Роб молчит несколько секунд. Слишком долго. — Ты поехала к Клео. Что-то внутри меня сразу отзывается. Будто кто-то дёргает невидимую нить. Конечно. К Клео. К кому ещё? Я даже не помню её толком. Не помню половину нашей дружбы. Но почему-то знаю, что именно так бы и поступила. — А потом? — Потом мне позвонили из больницы. Я опускаю взгляд на свои руки. На тонкие белые шрамы возле запястья. На синяк, который ещё не сошёл до конца. На чужое тело, которое всё ещё кажется немного незнакомым. — Ты думал, что я умерла? Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. Роб замирает. И впервые за весь разговор не отвечает сразу. Он просто смотрит на меня. Долго. Так долго, что мне становится неуютно. А потом очень тихо говорит: — Да. Одно слово. Всего одно. Но почему-то именно оно бьёт сильнее всего остального. Не авария. Не больница. Не потерянные два года. А это короткое, спокойное «да». Потому что впервые я вижу не человека, который рассказывает мне историю. Я вижу человека, который её пережил. И на секунду мне становится интересно не то, какой была я. А то, каким был он все эти месяцы. Я отвожу взгляд первой. Слишком тяжело смотреть ему в глаза после этого короткого «да». Несколько секунд мы сидим в тишине. Потом в голове внезапно вспыхивает мысль. Такая простая, что я сама не понимаю, почему не спросила об этом раньше. — Подожди. Роб поднимает голову. — Что? — Если после нашей ссоры я поехала к Клео… Он кивает. — Значит, она знает про аварию? — Конечно знает. Я хмурюсь. — Тогда почему она до сих пор не пришла? На этот раз Роб отвечает не сразу. И мне уже не нравится эта пауза. — Роб? — Она знает, что ты очнулась. Что-то неприятно скользит внутри груди. — И? Он пожимает плечами. Так легко. Так равнодушно. Что меня мгновенно начинает раздражать. — И, наверное, у неё свои причины. — Какие причины? — Не знаю. — Роб. Он снова пожимает плечами. — Никола, ты же знаешь Клео. У неё всегда что-то происходит. Какие-то дела. Какие-то проблемы. Какие-то внезапные катастрофы. Меня словно царапает изнутри. Я сама не понимаю почему. Возможно потому, что последние полчаса я слушаю человека, которого не помню. Человека, который говорит о моей жизни так, будто она принадлежит ему. А сейчас этот человек говорит о Клео так, будто знает её лучше меня. — Нет. Он удивлённо смотрит на меня. — Что нет? — Она не такая. — Никола… — Нет. Я качаю головой. Сильнее. Увереннее. — Она может опоздать. Может забыть зарядить телефон. Может потерять паспорт, ключи и здравый смысл в течение одного дня. Но она бы пришла. Обязательно пришла. Что-то случилось. Я это чувствую. На лице Роба появляется то выражение, которое я уже начинаю узнавать. Смесь усталости и терпения. Будто он разговаривает с ребёнком. И это бесит ещё сильнее. — Ты не помнишь последние два года. — И что? — И то, что люди меняются. — Клео не изменилась настолько. — Откуда ты знаешь? Вопрос бьёт точно в цель. Я замолкаю. Потому что не знаю. Не могу знать. Но почему-то всё равно уверена. Настолько уверена, что готова спорить. — Потому что это Клео. Он тихо выдыхает. Именно так люди выдыхают перед тем, как сказать что-то неприятное. — Хорошо. — Хорошо что? — Помнишь прошлый ноябрь? Я смотрю на него ледяным взглядом. — Издеваешься? Он тут же морщится. — Прости. Чёрт. — Продолжай. — Ты лежала дома с температурой под сорок. Врач подозревал пневмонию. Я был в командировке. Три дня. Всего три дня. Я попросил Клео присмотреть за тобой. Она согласилась. Я слушаю молча. — И? — И в первый же вечер она уехала на музыкальный фестиваль в Манчестер. У меня внутри всё сжимается. — Что? — Она сказала, что билеты были куплены заранее. — Нет. — Да. — Нет. Потому что это звучит неправильно. Непохоже на Клео. Совсем. — Она не могла так поступить. — Поступила. — Ты врёшь. Роб вздрагивает. Будто я ударила его. — Я не вру. — Тогда ты чего-то не знаешь. — Никола… — Нет. Я чувствую, как внутри поднимается злость. Быстрая. Горячая. Совершенно иррациональная. Именно потому, что у меня нет доказательств. Ничего нет. Только ощущение. Только память о человеке, которого я почти не помню. Но этого оказывается достаточно. — Ты постоянно это делаешь. Он хмурится. — Что именно? — Рассказываешь о ней так, будто она какая-то безответственная эгоистка. — Я этого не говорил. — Но подразумевал. — Я рассказываю то, что было. — Со своей стороны. — А с чьей ещё? — Вот именно. В палате становится тихо. Неприятно тихо. Я вижу, как напрягается его челюсть. Как он отводит взгляд к окну. Как медленно считает до десяти, чтобы не ответить резко. И почему-то это бесит меня ещё сильнее. — Знаешь что? — Что? — Выйди. Он смотрит на меня. — Никола. — Я серьёзно. — Ты злишься. — Да. — Потому что тебе не нравится то, что я сказал. — Потому что мне не нравится, как ты это сказал. Он молчит. А потом тихо усмехается. Без веселья. Без радости. Просто от усталости. — Иногда я забываю, какая ты упрямая. — А я даже не помню. На секунду что-то меняется в его лице. Будто эти слова задевают его сильнее, чем должны. Но сейчас мне всё равно. Я отворачиваюсь к окну. — Пожалуйста, уйди. Долгая пауза. Потом я слышу, как скрипит стул. Как он поднимается. Как берёт куртку. Несколько секунд ничего не происходит. Словно он хочет что-то сказать. Но передумывает. Дверь открывается. Я смотрю на серое небо за окном. И только когда за спиной раздаётся тихий щелчок закрывшейся двери, понимаю, что всё это время до боли сжимала пальцы. Потому что где-то глубоко внутри меня впервые появляется мысль, которую я не хочу допускать. А если Роб прав хотя бы в чём-то? И почему тогда мне так отчаянно хочется, чтобы он ошибался? Это завершает главу на эмоциональном конфликте: читатель ещё не знает правду, но уже понимает, что Никола защищает не факты о Клео, а своё представление о ней. Именно это делает её реакцию сильной и понятной. —- Ночь в больнице никогда не бывает настоящей ночью. Она больше похожа на паузу между чужими жизнями. Свет в коридорах приглушён, но не выключен полностью, и от этого всё вокруг кажется немного ненастоящим — как будто я нахожусь внутри сна, который забыл, как заканчивается. Воздух пахнет антисептиком и чем-то сладковато-металлическим, почти как остывший чай, оставленный на столе слишком надолго. Я лежу, смотрю в потолок и впервые за всё время ловлю себя на странной мысли: я устала не от боли и не от врачей. Я устала от того, что ничего не делаю сама. Даже дыхание здесь кажется чем-то согласованным с системой. И тогда я сажусь. Сначала медленно, будто проверяя, разрешено ли. Потом — полностью. Кровать тихо скрипит. Я замираю. Прислушиваюсь. Никто не приходит. И это странно успокаивает. Я опускаю ноги на пол. Холодный. Слишком реальный. На секунду у меня даже кружится голова, и я хватаюсь за край матраса, будто он единственное, что ещё удерживает меня в этой версии жизни. — Ладно… — шепчу я себе почти беззвучно. Я не знаю, к кому это обращение. К телу. К больнице. К себе. Я встаю. И делаю первый шаг. Потом второй. Коридор встречает меня мягким светом и абсолютной тишиной, нарушаемой только редким щелчком каких-то приборов за дверями палат. Я иду медленно, осторожно, как будто учусь ходить заново, хотя это не так. И в какой-то момент понимаю: мне просто хочется кофе. Не потому что он мне нужен. А потому что это решение. Моё. Не чьё-то объяснение. Не рекомендация врача. Не забота Роба. Просто выбор. Я останавливаюсь у автомата в конце коридора. Он шумит тихо, как будто тоже не хочет мешать этой ночи. Я смотрю на кнопки. Кофе. Чай. Горячий шоколад. Я нажимаю кофе, даже не думая. Монеты падают внутрь с глухим звуком. И именно в этот момент за спиной раздаётся голос: — Ты знаешь, что это плохая идея? Я вздрагиваю. И оборачиваюсь. Врач. Тот самый, который приходил днём. Он стоит в халате, чуть растрёпанный, с папкой под мышкой, как будто ночь для него тоже не заканчивается, а просто продолжается в другом режиме. — Вы меня пугаете, — говорю я и пытаюсь сделать вид, что это не так. Он приподнимает бровь. — Я? Это ты стоишь посреди ночи у кофейного автомата после черепно-мозговой травмы. — Логично. — Очень. Я смотрю, как стаканчик медленно наполняется. — Я просто хотела кофе. — Ты не пьёшь кофе. Я замираю. Поворачиваюсь к нему. — Откуда вы знаете? Он улыбается уголком губ. — Я читаю твои записи. Это моя работа. — Тогда вы должны знать, что я иногда принимаю странные решения. — Это тоже там написано. Я фыркаю. И неожиданно для себя смеюсь. Тихо, почти шёпотом. Смех получается странным — как будто он принадлежит кому-то другому, но всё равно выходит из моего горла. — На самом деле, — говорю я, — я пришла сюда не за кофе. — Нет? — Нет. Я беру стаканчик. Он горячий. Слишком горячий для моих пальцев, но я не отпускаю. — Я пришла, потому что хотела сделать что-то сама. Врач смотрит внимательно. Не перебивает. — Что-то, что никто не сказал мне сделать. — И кофе — это твой бунт? — Это мой… выбор. Он кивает медленно. — Понимаю. Я делаю шаг в сторону, прислоняюсь к стене. Больница вокруг нас дышит тихо и равномерно, как огромный организм. — Знаете, — продолжаю я, — самое странное не то, что я ничего не помню. Он не отвечает. — Самое странное — это то, что все вокруг меня живут так, будто я уже кем-то была. И никто не спрашивает, хочу ли я снова стать этим человеком. Тишина становится плотнее. — И ты не хочешь? Я смотрю в стаканчик. Пар поднимается вверх тонкой полосой. — Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но мне кажется, я хотя бы должна иметь право выбрать. Врач слегка наклоняет голову. — Ты сейчас звучишь как человек, который начинает возвращаться. Я усмехаюсь. — Или как человек, который просто устал лежать. Он тихо хмыкает. — Это тоже часть возвращения. Пауза. Я вдруг вспоминаю Роба. Его взгляд. Его слова. Его усталую уверенность. И мне становится немного неуютно. — Скажите честно, — говорю я осторожнее, — я скоро отсюда выйду? Он не отвечает сразу. И это уже становится привычным ответом в этой больнице. — Ты торгуешься? — наконец спрашивает он. — Немного. — Плохая стратегия. — Я не умею по-другому. Он смотрит на меня долго. Потом выдыхает. — Твоё состояние стабильно. Мы наблюдаем. Но если ты продолжишь вставать ночью за кофе, я начну сомневаться в твоём желании быть пациентом. Я киваю. — Я не очень хочу быть пациентом. — Это заметно. Я делаю глоток кофе. Он слишком горячий. Слишком горький. И неожиданно — правильный. — Тогда веди себя как человек, который хочет выписаться, — говорит он спокойнее. — Не как человек, который проверяет границы каждую ночь. Я чуть улыбаюсь. — А если я уже не знаю, где эти границы? Он пожимает плечами. — Тогда тебе придётся начать их рисовать заново. Эти слова остаются со мной дольше, чем кофе во рту. Я смотрю в тёмное окно коридора. И на секунду мне кажется, что там, за стеклом, есть кто-то ещё. Не больница. Не ночь. А моя жизнь, которая ждёт, пока я решу, как к ней вернуться.